Последняя индульгенция. Кондоры не взлетели

«Математический расчет, шестьдесят километров в час». Розниекс ухватился за эти слова. Он вспомнил переезд. Действительно, чтобы сделать расчет на месте происшествия, им не хватало исходных данных. Он вынул блокнот, перелистал. Чего только там не было! Несколько пикантных выписок из неумело составленных протоколов, афоризм собственного производства, где-то услышанное понравившееся изречение. У Розниекса была привычка записывать все, что только понравится, даже анекдоты. Дальше шли кое-какие сведения, необходимые для следствия. Вот отмечено время, когда поезд подошел к станции и автоматически закрылся переезд; когда проследовал мимо товарняк; когда переезд вновь открылся…

Сейчас следователь слушал особенно внимательно, стараясь не пропустить ни слова.

— На ногах потерпевшей мы обнаружили отпечатки шин, — бесстрастно докладывал майор. — На одежде оказались чешуйки белой краски. На дороге — потеки масла. Судя по каталогам, в белое выкрашена передняя часть пятитонных ЗИЛ-130. Кабина и кузов — зеленые или синие. Отпечатки протекторов и масло тоже характерны для машин этого типа.

«Пятитонный ЗИЛ-130 на скорости не меньше шестидесяти километров», — отметил Розниекс. Теперь исходных данных было достаточно для вычислений.

— Колоссально! — не утерпел Улдис Стабиньш. — Преступник оставил не то, что свою визитную карточку, но прямо портрет! Жаль, что таких машин — хоть пруд пруди.

— Этот круг мы можем еще сузить, — отозвался майор. — В волосах пострадавшей обнаружена цементная и кирпичная пыль, а также песок. Значит, машина связана со строительством. Вероятнее всего, это самосвал.

«Ну, кольцо не очень-то сузилось, — решил Розниекс. — Такие машины и предназначены именно для строительства, и в республике их великое множество». Однако он промолчал. Майор Ваболе дал следствию не так мало фактов, больше, чем можно было рассчитывать, и не стоило портить ему настроение.

Подполковник Лиепниекс решил, что настало время дать руководящие указания.

— Старший лейтенант Стабиньш! — сказал он командным голосом. — Немедленно проверьте все самосвалы такого типа во всех автохозяйствах района!

— Уже проверено! — откликнулся Стабиньш. — И не только самосвалы и ЗИЛы. Мы осмотрели все машины — мобилизовали дружинников. Наши машины невинны и чисты, как непорочная дева. — Он неторопливо встал: неудобно разговаривать с начальством сидя. — Мы попросили и товарищей из соседнего района сделать то же самое.

Подполковник нахмурился.

— Опять самодеятельность! — удрученно произнес он. — Почему ничего не доложили?

— Я хотел утром, но вы были заняты, готовились к докладу и меня не приняли, — с кажущимся простодушием ответил Стабиньш.

Майор Ваболе с бумагами в руках переминался у стола, терпеливо ожидая возможности продолжать.

Прокурор, глянув на майора, снова прибегнул к помощи металлического карандаша, постучав им по графину:

— Товарищи! Мы слушаем сообщение эксперта. Продолжайте, пожалуйста.

Майор еще раз переступил с ноги на ногу и продолжил:

— Утром мы закончили анализ краски. Окраска машины заводская, подвергалась воздействию мороза и холода. Краска относительно свежая, примесей ржавчины на обнаружено. Судя по всему, машина выпущена минувшей зимой.

— Это уже лучше! — потер руки подполковник. — Остается проверить, какие предприятия и строительные организации республики получали новые ЗИЛы-130 с белым передком, сравнить рисунок шин с имеющимися образцами. Оказывается, мы уже недалеко от цели. Молодец, майор! — Лиепниекс хотел не столько похвалить Ваболе, сколько показать, какие способные люди работают под его руководством. Он надеялся на быстрое и оперативное раскрытие преступления, что позволило бы с блеском отрапортовать вышестоящим инстанциям.

Напрасные мечты! Розниекс уже видел во всем этом деле множество подводных камней. Наезд на женщину сильно смахивает на тщательно обдуманное убийство. А если так, то виновного удастся схватить не так-то скоро.

Установить личность погибшей было поручено Стабиньшу, и сейчас прокурор вызвал «к доске» его. Улдис поправил портупею, покосился, в порядке ли погоны. На этот раз он был в форме. Улдис всегда заботился о внешнем виде, в особенности когда становился центром внимания, а еще более — если рядом находились женщины.

— В Пиекрастес ее никто не ждал. Местные жители ее не знают. Мы предъявляли фотографию. Она приезжая, знакомых или родственников здесь у нее тоже нет, — лаконично доложил он.

— Если только она не была душевнобольной, то, безусловно, существуют люди, которым известно, зачем она приехала, — деловито заметил Розниекс. — У каждой поездки, как у веревки, два конца. Из ниоткуда в никуда ездят только в сказках.

— Об этом происшествии жители Пиекрастес проинформированы хорошо, — сказал Стабиньш. — Однако никто ничего не сообщил.

— Может быть, те, кто знает, не заинтересованы открывать это?

— Пока такие не обнаружены, — кратко ответил Стабиньш, собираясь сесть.

— Товарищ Стабиньш! — в противоположность Лиепниексу, прокурор никогда и никого не называл по званию. — Насколько я понял, женщина приехала рижским поездом. Значит, ищите ее в Риге.

— Поезд шел из Тукумса, — сразу же откликнулся Стабиньш. — В Риге пересесть на него можно было из десятков других поездов и автобусов. Я связался с рижанами и попросил проверить, не исчезала ли похожая женщина в Риге и других городах, откуда прибывают в Ригу во второй половине дня: Москве, Ленинграде, Таллине… Ребята обещали не тянуть. Но пока ответа нет.

Стабиньш так и не сел, ожидая очередного вопроса.

— Таллин, Таллин… — у Розниекса возникла какая-то ассоциация с этим городом. — Ну да, на ней было эстонское белье.

На эту мысль Стабиньш отреагировал сразу, как хороший футболист на точный пас.

— А также польский плащ, английские туфли, а в руке — японский складной зонтик! — четко перечислил он. — Так что можно значительно расширить район розыска. Сегодня же напишу рапорт, чтобы нас с Рознисксом командировали в Варшаву, Лондон и Токио!

Женщины в углу захихикали. Лиепниекс бросил на подчиненного укоризненный взгляд. Но Улдис не смутился.

— Я хотел сказать, — столь же уверенно продолжал он, — что на пострадавшей была кружевная блузка фирмы «Ригас Апгербс», новый фасон, только что запущенный в производство.

— Думаешь, такую нельзя купить в Москве, Ленинграде или Таллине? — с сомнением спросил Розниекс.

— Думаю, что без чемодана ни один пассажир не поедет из Риги дальше, чем в Пиекрастес.

— Без сумочки женщины вообще из дома не выходят. Однако никто такой сумочки у пострадавшей не видел. А то, что карманы у нее оказались совершено пустыми, свидетельствует о том, что сумочка должна быть, — Розниекс пожал плечами. — Что касается чемодана, то она могла оставить его в камере хранения на вокзале в Риге. Надо проверить, не находятся ли там и сейчас какие-то вещи, положенные в день происшествия.

«И все же она не приезжая, — ощутил уверенность Розниекс. — Это чувствуется по виду, манере одеваться. Да и само происшествие в какой-то мере подтверждает это. В нем завязались узлом какие-то неизвестные нам обстоятельства, и концы вряд ли уходят слишком далеко».

Его мысли прервал майор.

— Товарищи правы, — примирительно проговорил он. — Пострадавшая не ехала издалека. Я направил на экспертизу ее обувь и только что получил ответ из лаборатории.

«Хитрый старикан наш Ваболе! Никогда не бросает на стол все козыри разом, а выдает понемножку, в зависимости от игры. И делает это не спеша, словно бы без всякого умысла, на самом же деле с умным расчетом. Ему нравится потомить других ожиданием. Ну-ка, что он там еще раскопал?»

— Обнаруженная на подошвах земля по консистенции — городская: много сажи, асфальта и типично городской пыли. Следовательно, товарищи, больше внимания Риге. Призовите на помощь печать, радио, телевидение. Кто-нибудь да отзовется.

Кубулис повернулся к Лиепниексу:

— Сколько времени потребуется, чтобы раскрыть преступление?

Лиепниекс расправил плечи.

— Три дня! — уверенно произнес он. — Ну, если с запасом — неделя. Уже ведь почти все ясно. Где искать машину — известно, откуда приехала пострадавшая — тоже. Остается связать концы, и дело сделано. Да, по-моему, в деле и с самого начала не было ничего сложного. Надо только форсировать розыск!

Розниекс досадливо скривился.

«Этому деятелю всегда все ясно. В голове у него все разложено по полочкам и абзацам, как в армейском дисциплинарном уставе. Идеальный порядок. И ничто никогда не переоценивается, не подвергается сомнению. Черное — черное, белое — белое, контуры всегда четки, смешения цветов не существует. Все запрограммировано, как в счетной машине. Ну погоди, дружок, сейчас я тебе подпорчу настроение…»

Розниекс резко встал, зацепив пуговицей пиджака за стол. Все повернулись к нему.

— Не надо бросать непродуманные обещания, как песок против ветра, — сказал он. — Нам же в глаза попадет. Мы не должны связывать себя обязательствами и сроками. Дело это намного сложнее, чем кажется со стороны. И никому иному, как нам со Стабиньшем придется в нем разбираться. — Он старался сдерживаться. — Преступление совершено не случайно, а с заранее обдуманным намерением. Скажу даже больше: оно готовилось по плану. А если существовал план совершения преступления, то, надо полагать, не обошлось и без другого плана: как замести следы и избежать ответственности.

— Факты, факты! — прервал его прокурор.

— Вот они, — ответил Розниекс, подняв блокнот повыше к глазам. — Женщина сбита в двухстах метрах от станции. Средняя скорость пешехода — шесть километров в час, или километр за десять минут. А может быть, и за пятнадцать. Следовательно, двести метров женщина прошла за две-три минуты. Дежурный по станции видел женщину, когда она вышла из вагона и двинулась по направлению к морю. Поезд стоял на станции одну минуту, и дежурный, едва успев вернуться в свое помещение, услыхал крик. Значит, это случилось через две-три минуты. Это подтверждает мое предположение о скорости, с какой шла женщина. Можно сделать вывод, что от станции до места трагического происшествия она шла не более трех минут. Поезд прибыл на станцию в двадцать три часа пятьдесят две минуты. Пострадавшая сбита в двадцать три пятьдесят пять. Когда поезд прибыл на станцию, то есть в двадцать три пятьдесят две, закрылся автоматический шлагбаум. Скорость автомобиля, по оценке нашего эксперта, была не меньше шестидесяти километров в час. Расстояние от переезда до места происшествия — пятьсот метров. Это расстояние машина могла бы преодолеть за тридцать шесть секунд, если бы миновала переезд, пока он был еще открыт. Но в это время пострадавшая только выходила из вагона, и сбить ее на месте происшествия никто не мог.

— Интересно, интересно, — кивнул Кубулис.

В кабинете наступило молчание.

— Второй вариант, — негромко продолжал Розниекс после паузы. — Машина оставалась по ту сторону переезда. Мы знаем, что шлагбаум опустился в двадцать три пятьдесят две, когда на станцию прибыл пассажирский поезд. В двадцать три пятьдесят восемь через станцию Пиекрастес проследовал товарный поезд. Переезд открылся только в ноль часов семь минут. И лишь тогда машина могла бы начать движение. За это время пострадавшая успела бы удалиться от станции не менее, чем на километр, находясь в пути десять-двенадцать минут. В этом случае дежурный по станции наверняка не услышал бы ее крик через две или три минуты после отправления поезда, — Розниекс нервно провел рукой по волосам. — Но из всего этого следует вывод, что машина вообще не пересекала железной дороги. Ни одна машина не выезжала и со стороны Каюрского торфяника. Это проверено. Шофер подстерегал свою жертву близ станции и поехал вслед за нею. Завтра с утра мы при дневном свете вновь очень тщательно осмотрим место происшествия и окрестности станции. Таковы факты, — закончил следователь и устало опустился на стул.

— М-да, — протянул Кубулис. — Логично, ничего не скажешь. И это многое меняет. Значит, искать надо не только машину, но и людей, заинтересованных в устранении этой женщины, надо установить мотивы преступления. — Кубулис, казалось, был огорчен новой перспективой. — Ладно, давайте приступим к разработке плана следственных и оперативных действий.

VIII

— Это ваша мать? — вопрос прозвучал где-то далеко и едва пробился через густой туман, лежавший вокруг.

Ромуальд старался удержать в трясущейся руке стакан с лекарством. Стакан стучал о зубы, рука не повиновалась.

— Да, — с трудом проговорил он. — Мать.

Спазм стиснул горло, слезы прорывали плотину, копились под оправой темных очков, медленно сползая по щекам. Ромуальд не замечал их.

Рука следователя мягко прикоснулась к плечу юноши.

— Соберитесь с силами и мужайтесь. Случилось несчастье, и тут помочь ничем нельзя. Остается одно: постараться как можно скорее схватить преступника.

Слова звучали резковато, и в то же время сочувственно. Туман развеивался, сквозь него стал проступать потолок, контуры отдельных предметов — шкафчики, операционный стол, низко расположенная хромированная лампа, блестящие инструменты. Ромуальд обнаружил, что сидит на узкой больничной кушетке. Рядом с ним был молодой еще следователь с короткими светлыми волосами и острыми чертами лица. Человек постарше, врач, что-то писал. В дверях, прислонившись к косяку, стоял рослый парень — старший лейтенант милиции. Он тоже смотрел на Ромуальда.

Он устыдился слабости, попытался взять себя в руки. И внезапно его охватил приступ дикой ненависти к неизвестному, убившему его мать. То был почти истерический припадок.

— Я его сам… своими руками! — выдохнул он, не узнавая собственного голоса.

Ромуальд чувствовал себя, словно жестоко избиваемый, у которого болит все тело и который, собрав последние силы, кидается в решительную атаку. Затем, как будто исчерпав эти силы, он устало согнулся. Следователь молча наблюдал за ним.

— Прежде всего преступника надо найти, — сказал он, и в голосе его прозвучало неудовольствие, тотчас же подавленное. — И лишь тогда мы сможем… — он умолк, подыскивая слова, — сможем отдать его под суд. Самому — не надо… Закон справедлив, и в таких случаях — строг.

Ромуальд поднял голову и посмотрел на Розниекса широко открытыми глазами.

— Что же мне делать? Как жить дальше? — Снова хлынули слезы. Ромуальд снял очки, вынул платок и отвернулся к стене.

Розниекс вдруг почувствовал, что похолодели руки, хотя в помещении было тепло. «Странно, — подумал он, — человек, даже самый лучший, всегда был и останется в определенном смысле эгоистом. Так, наверное, он устроен. Эгоизм вытекает из инстинкта самосохранения. Все зависит от его степени. Вот этот Ромуальд: хороший парень, но ему сейчас жаль не только матери — самого себя жаль. И сколько людей на кладбище, оплакивая умерших, причитает: „На кого ты меня покинул! Как я стану жить без тебя!“» Розниекс зябко потер руки.

Наконец, Ромуальд медленно повернулся к остальным. Он успел немного успокоиться. Стабиньшу надоело стоять в дверях, и он, взяв табуретку, уселся напротив Ромуальда.

— Что тебе делать, спрашиваешь? — повторил он вопрос юноши. — Если захочешь, сможешь нам помочь.

— Я? — Ромуальд впился в Стабиньша взглядом. — Сделаю все, что смогу. Скажите только, что делать!

— Делать пока ничего не нужно, — вмешался Ромуальд. — Но попытайтесь рассказать нам все, что знаете. Это важно. Мы можем поговорить в другой комнате. — Розниекс бросил взгляд на секционный стол, где под белой простыней лежала покойная.

— Но я ничего не знаю. Все случилось до того неожиданно, так ужасно…

— Верно. Но часто человек и сам не подозревает, какие важные вещи есть в его, казалось бы, совсем простых показаниях.

Когда они перешли в другую комнату, Розниекс спросил:

— Вы знаете, куда направлялась ваша мать?

Ромуальд присел в столику, подпер подбородок ладонью.

— Она поехала в гости к подруге по работе. У нее вроде бы дача в Пиекрастес, в очень красивом месте.

— Так поздно? — невольно спросил Розниекс и тут же смолк. Вопрос мог показаться неоправданно двусмысленным.

Ромуальд насторожился.

— Да, и правда, странно. Но мать никогда не лгала мне.

— Верю, — Розниекс прошелся по комнате. — Имя, фамилию подруги мать не называла?

— Я не спрашивал.

— Может быть, адрес?

— Нет. Она обещала вернуться на следующий вечер. Я всегда верил ей.

Следователь некоторое время внимательно изучал висевшую на стене анатомическую карту человека, потом повернулся к юноше.

— Вы уже взрослый, Ромуальд. У матери могли быть и свои секреты, которыми ей… Ну, скажем, не хотелось делиться с вами. У вас ведь есть такие секреты?

Ромуальд встрепенулся:

— Нет, это невозможно. Мама не такая. Она не встречалась ни с одним мужчиной.

— Вы относились к матери хотя и с любовью, но все же несколько эгоистически, — Розниекс старался говорить осторожно. — Почему у нее не могло быть и своей личной жизни? Почему она должна была жить только для вас? У вас ведь есть девушка, верно? Как ее зовут?

— Дана.

— Почему же у вашей матери не могло быть кого-то, с кем бы она… ну, дружила?

Ромуальд снова пришел в себя.

— Это разные вещи.

— Разные? Потому, что у нее были обязанности по отношению к вам, а у вас не было? Она же была еще молодой и привлекательной женщиной.

— Н-не знаю… Но друга у нее не было. Я уверен, — в голосе Ромуальда на сей раз, однако, слышалось сомнение.

— Ну, ладно, — сказал Розниекс. — Скажите, это был единственный раз, когда мать проводила где-то день, два или хотя бы вечера? — Он направлял разговор по наиболее безопасной дороге.