Помоги проекту - поделись книгой:
Хотела уже закрыть сундук – но под черными конвертами виднелось что-то голубое. Бабка опять вздохнула, и Мурке почудилось, что вот она стоит совсем близко, у шкафа, пригорюнившись, и вроде бы даже не злится… Мурка осторожно извлекла из-под черных тяжелых конвертов выцветший плюшевый фотоальбом, открыла: какие-то деревенские люди… Паренек в черной фуражке… Ой. Это же… Ой. На фоне криво висящей тряпки с непонятными словами: «…лет Октября» смотрела ей в лицо она сама. Тьфу. Не может быть. Да это же бабка! Девочка была снята крупно, четко, лицо в фокусе, а края снимка чуть расплывались. Косички с темными ленточками, светлые, аж сияющие глаза, переносица с чуть заметными конопушками, крупные ровные зубки за четко очерченной Васькиной улыбкой. Белая легкая блузочка без рукавов, пионерский галстук – девочка сидела, опершись голым локотком тонкой руки о накрытый чем-то темным столик – ей лет двенадцать, как было бы Ваське сейчас… У нее и лицо – Васькино… И ее, Муркино… Мурка вся покрылась гусиной кожей: девочка так простодушно и доверчиво смотрела ей в глаза, в будущее, так верила, что все будет хорошо! Так радовалась чему-то!
Мурка покосилась на слежавшийся хлам вокруг: вещи могут убить человека. Задушить и прикончить. Именно это с девочкой Элей в невесомой блузке сделала жизнь. Задушила тряпьем. Вещи, вещи и вещи – целая помойка вещей. Почему, за что девчонка превратилась в смердящую, сипящую тушу? А ни за что! Все, все начинают этот бег по лабиринту из одной и той же точки, вот только не все находят оттуда настоящий, правильный выход. Кто-то сдается в начале и превращается в тупую жирную крысу уже к пятнадцати. Кто-то, как бабка, сгнивает заживо в тупике одиночества и бессмысленной жадности… И злобы. Мурка еще посмотрела на ясноглазую легкую девочку – и вокруг, на помойку, что осталась после нее. Красивая девочка, нежная… Ой, дура, ой, какая же слепошарая дура эта девочка Эля, эта Эльза Ивановна: почему она не видела в Мурке родную кровь? Ведь одно ж лицо, даже противно и хочется умыться? Не видела – из-за жадности? Чтоб сыночек не тратил свои кровные на чужого ребенка? Вот от жадности и сочла родную чужой… Да, лабиринт жизни запутан в такие узлы, что в них только задушишь себя. Стоит поддаться – и ты уже дерьмо, висельник, вонючее чучело человека. Надо бороться… И тогда после ухода останется не затхлая помойка и несколько выцветших бумажек, а… Ну, каждому свое.
Мурка передернулась и решила себя беречь: ведь если судьба прикончит ее прямо сейчас, то что от нее останется? Талантливые похабные картинки? Концепт-арты Шведа? Рисунки с ненаглядным Васькой? Что? Мурка достала телефон, вытащила фотографию из альбома и, подставив свету, тщательно сделала снимок девочки. На память. Уже хотела всунуть обратно, но перевернула нечаянно: там фиолетовыми чернилами детским почерком было написано: «Эля Катцепрахт, 6 б класс женской школы № 2 города Тарту, 1949 год».
Катцепрахт? Это же ее, Муркина, фамилия. То есть фамилия отца. Бабкина фамилия! Это что же – бабка не дала детям фамилию мужа, оставила свою? Почему? А был ли у нее вообще этот муж – вроде железнодорожник? И это еще что за школа города Тарту? Это где-то в Прибалтике. А как же граница с Казахстаном?
Она не была уверена, что станет расспрашивать отца. В четырнадцать лет, когда получала паспорт, не рискнула фамилию поменять, боялась скандала – а сейчас-то кто мешает? Надо только придумать новую… Или не менять? Она еще посмотрела в сияющие глаза девочки в пионерском галстуке. Бабку-то легко было презирать… А эту девочку, такую доверчивую?
Она вынесла белый узел в коридор и положила в приготовленный пакет. Посмотрела на запертые двери в коридоре. Вернулась в спальню и с порога глянула на ключи – один вставлен в замок сундука, два других висят на кольце. Оглянулась на запертые двери. Подождать отца? А вдруг он не позволит, потому что знает, что там за тайны? Мурка потихоньку прошла меж барахла и осторожно вытащила ключи. Сундук все равно надо оставить открытым, чтоб отец сразу увидел, что тут документы и открытый альбом со снимком красивой девочки, а не мерзкой старухи…
Да еще, может, ключи и не подойдут…
Ключи подошли идеально. Заколоченную досками дверь ей, конечно, не открыть, пусть, но вот соседнюю… Тяжелый какой ключ… Головка ключа идеально вошла в скважину, Мурка повернула вбок, и замок послушно, маслянисто захрустел под ключом. Оборот… Еще оборот…
Глава 5
«Verfluchte Hexe!»[4]
Какой уж тут выпускной. В небе – черное солнце, и на земле – не лучше… В голове муть и в сердце – тоска и «зачем-жить-все-равно-все-сдохнут». Утром по дороге в Академию Янка подвезла Мурку к школе и велела, если что, сразу звонить. Мурка – немножко голова кружилась от недосыпа и все происходящее казалось сном – поднялась в канцелярию, попросилась к директору. Та, нарядная, уже была на месте; выслушав Мурку, расстроилась, кивнула – и тут же аттестат и личное дело оказались у Мурки в руках. Все, свобода от школы? Не тут-то было: классная поймала и увела к себе. Через минуту Мурка уже пила чай в темном от растений на окнах кабинете и, как во сне, рассказывала, что будет поступать в Академию на специальность «Книжная графика». Рассказывала – и сама себя не понимала: чего это она разговорилась с чужой, аккуратной как карасик тетенькой, которая пару раз в неделю вела у них урок обществознания? И почему тетенька вроде как и понимает с полуслова?
Заныл телефон: отец.
– Ну, где ты? Я подъезжаю. Забыл из аэропорта позвонить.
– Я в школе. Тут рядом. Иду.
Раз десять по пути с четвертого этажа на первый пришлось пообещать, что «Буду заходить». Да зачем это им? А может, и правда зайти? Потом. Потом-потом. После всего… В другой жизни. Когда она правда станет студенткой Академии. Или еще кем-то.
Отца она ждала на подоконнике между вторым и третьим этажом. После того, что она увидела в запертой комнате, в одиночестве войти в квартиру не было воли. Совсем. Глядя на побитые ступени лестницы, на растрескавшуюся плитку, она ощутила, как тут же на подоконнике незримо пристроился Васька:
– Привет.
– Привет.
– А бабку-то ты убила.
– Да, – Мурка поняла это еще по дороге с кладбища, в воняющем химической клубникой такси. – Ну и что. Я не нарочно.
– Ты выглядела, как я. Ты была в моей одежде. Она подумала, что это я ей сказал: «Здравствуй, бабушка».
– Она обрадовалась. Тебе обрадовалась.
– Типа счастливая умерла? – Васька сморщил переносицу: – Я не хочу, чтоб ее рядом со мной зарывали.
– Я скажу отцу. Если он послушает. – Мурка увидела, как из темной арки во двор вошел отец и, не поднимая головы, грузно ступая, пошел к подъезду. Тоже казался немного похожим на паука без лап. – Отца жалко. И бабку жалко. То есть не ее… А девочку, которой она давным-давно была… И дочку ее жалко. И тебя.
Мурка посмотрела из колодца двора в небо – его виднелось совсем чуть-чуть, и было оно бледное, фарфоровое от жары. Плоское, как потолок. Как лист дорогой бумаги. Может быть, надо взять и нарисовать врезавшуюся в память легкую девочку Элю, и тогда бабке где-то там станет полегче?..
– Здравствуй, – буркнул отец. – Ключи принесла? Давай.
– Васька не хочет, чтоб ее рядом с ним хоронили, – сразу сказала Мурка.
– Васька? А может, ты? – тяжело взглянул отец, забирая ключи.
– Васька и я – это одно и то же.
– А ты совсем тронулась, как я посмотрю. – Отец отвернулся и стал подниматься к дверям квартиры. – В дурку тебя сдать, что ли?
– Матушку-то что свою вовремя не сдал? – Мурка сползла с подоконника и, как привязанная, пошла за ним.
– Знаешь, Марта, не нам ее судить. Сколько бед, скитаний, да еще ссылка, да еще национальность – это в послевоенном-то Союзе! Она ведь дочь врагов народа, родители в лагерях сгинули, могил не найти – как она выжила вообще, я не знаю. Потом вроде замуж вышла, я появился – так потом дочка инвалидом родилась. Тут кто угодно с ума сошел бы.
– Ты у нее дома вообще бывал в последние годы?
– Нет, и это моя вина. – Отец вставил ключ и провернул замок. – С другой стороны, все вы, бабы, ненормальные…
От щелканья металла Мурку прохватило холодом. Отец толкнул дверь – и сморщился от затхлого запаха. Помедлил, не решаясь переступить порог. В линии его напряженных бровей мелькнуло что-то растерянное, Васькино.
– Погоди, пап. – Мурка взяла его за рукав; тут же отпустила под мрачным взглядом. – Ты знал, что там у нее в запертых комнатах?
– Это ж чужие комнаты. Квартира коммунальная.
– Ага, коммунальная. Врала она. Я вчера открыла… Одну. Увидела, что там… за соседка живет. А в той, которая досками заколочена, – там что, еще хуже?
– Да ну тебя. – Отец переступил порог и щелкнул выключателем. – Ну и вонь… А что хлоркой воняет? Да, точно, помойкой и хлоркой… Иди, окна везде открывай.
– Я еще вчера все открыла. – Мурка смотрела на ключи, всунутые в замок приоткрытой в сумрак двери. – Тут всегда так пахнет. Пап, ты ж до того, как на матери женился – тут ведь жил? Как же ты не знал, что это вовсе не соседские комнаты, а бабкины?
– Да я в пятнадцать уже в Москву сбежал от нее, сама понимаешь, с сестрой-инвалидом жить не сахар, ну и дядька Федя, отцов брат, меня в Москве в нефтяной техникум пристроил, – отец тоже смотрел на приоткрытую облезлую дверь и не спешил подходить и заглядывать. – А летами я тоже сюда не ездил, экспедиции, Геленджик-Сочи, бабы, то, се… Нет, – он опять поморщился. – Грязища, жуть. Ночевать тут нельзя. А тут на четвертом этаже вроде гостиница есть?
– Вроде. Только не гостиница. А секретный бордель.
– Так оно даже и лучше! А ты-то откуда знаешь?
– А вот знаю. Видел, как подъезд вычистили? Пароочистителем отмывали. – Нет, это правда все во сне. Это только во сне можно разговаривать с отцом про бордель. – Дорогое заведение.
– Ты что, там подрабатываешь? – резко повернулся отец.
– Не гожусь. – Мурка едва удержалась, чтоб не сказать правду, мол – да, картиночки рисую. – Ты на меня посмотри. Я не товар.
– Плюгавенькая, да, – успокаиваясь, кивнул отец. – Мать твоя курила, сучка, когда тебя носила, таблетки всякие жрала… Я думал, ты без глаз родишься… Ну, что там? – Он решительно шагнул к облезлой двери и рывком ее распахнул. Замер. Потом выдохнул: – Verfluchte Hexe… Катька… Фу! Мать-перемать…
– Пап, давай уйдем отсюда, – взмолилась Мурка. – Вон пакет с белым узлом бабкиным заберем и уйдем.
– Нет, – отец с порога смотрел в сумеречную комнату. – С этим ж надо что-то делать… Сюда даже уборщиков не вызвать… Хотя… Это ж… Просто старый… Хлам.
Ага, хлам. Мурка не хотела подходить. Хотела – выскочить вон и убежать на солнечную сторону улицы. И никогда не возвращаться. Но подошла и из-за локтя отца посмотрела в сумрак – и снова дернулась.
Посреди комнаты стояла девочка в парике с громадными синими, пыльными бантами. В платье, как у Мальвины. Вокруг – игрушки. Много игрушек. Старых и не очень. У стены – старинная детская, с никелированными шариками, расстеленная кроватка с пышными, серыми от пыли подушками. Никель шариков тускло поблескивал из-под аккуратных, пушистых шапочек пыли. Вчера Мурка тоже, как контуженая, смотрела на эти серенькие шапочки – чтоб только не смотреть в лицо девочке, – на черно-белую, крупную фотографию дауна, приклеенную к лицу детского манекена.
Сейчас Мурка разглядела подробности: в распахнутом шкафу с покосившейся дверцей виднелись еще платья, пальтишки, внизу стояли сапожки и туфельки; на полках что-то было разложено в аккуратные заросшие пылью стопочки. На письменном столике у окна – детские книжки, большая ваза с конфетами – конфеты все не влезли, видно, бабка носила их сюда много лет – разложены были парочками по всему столу. Ярко поблескивали новые фантики двух карамелек «раковые шейки».
Вчера ей, впрочем, хватило одного взгляда на пыльную девочку в полумраке. Ее трясло так, что, когда она вылетела из квартиры, судорожно заперев за собой дверь, на лестнице – оступилась, упала и разбила коленку. Две поднимавшиеся на работу к Мите нарядные, свеженькие, немного знакомые девки сочувственно помогли подняться и присесть на подоконник. Боль и приторное сочувствие девок заставили Мурку очнуться и взять себя в руки. Она сказала, что все в порядке, хотя джинса на коленке намокла от крови, встала и, хромая, пошла вниз – в аптеку на углу. Можно бы пойти и вверх, к Мите – но уже поздно, дело к вечеру, он встречает гостей. Нельзя. Никто нас не любит просто так – и Митя испытывает к ней симпатию лишь потому, что она не лезет не в свое дело, не мешает бизнесу и просто рисует, что требуется. А если она ввалится сейчас с этим кладбищенским дурдомом в голове, с разбитым всмятку коленом, капая кровью на розовые ковры… Ой, нет. Но на первом этаже из однокомнатной квартиры вышел секретный охранник «заведения» Петя:
– Че стряслось-то, художница? Расшиблась? Иди сюда, аптечка есть…
– Да не, все нормально… Дохромаю.
– Ну смотри… А бабка твоя где?
– Все. В морге.
– …Че?! Я ж вчера утром ей в такси грузиться помогал? Самосвал пластмассовый волокла, говорила, к внуку едет?
– Васька под машину попал уже как год назад. Вчера день памяти был. Вот на могилке она… И все. Жара. Я там была. Все, Петь, не могу, пойду я…
В синем вечернем дворе, откуда ушло солнце, было прохладно, и Мурка начала соображать ясней. Позвонила Янке и сказала честно:
– Янка, ты где? Я упала и разбила коленку. Заберешь меня?
В машине Мурка рассказала ей все – как будто Янка правда старшая сестра. Янка пару раз задрожала во время ее рассказа, но не расклеилась и руль держала крепко, только костяшки побелели. Поцеловала в лоб и в глаз, остановилась у аптеки, сбегала и вернулась с пакетом – бинты, лекарства. Дома загнала в душ, принесла пушистое полотенце и пижамку со щеночками, потом грамотно обработала и забинтовала распухшее колено, увела в постель и принесла травяной чаек с молоком и чем-то таким, от чего в Муркином уме тут же выключили свет.
Полночи-то она проспала… Вроде. От собственного тоскливого мяуканья очнулась у Шведа на руках, в одеяле – забарахталась. Янка наклонилась откуда-то, поцеловала – опять в глаз. И Швед поцеловал – в другой:
– Спи, котенок, спи.
И стало спокойно и смешно своему испугу: с котятами не занимаются сексом, их просто любят: гладят и целуют, любуются и берегут. Просто. Иногда – очень любят. Вот и у Янки со Шведом к ней – такая любовь, нежная. Как к котенку. Остаток ночи она провалялась между ними в их громадной постели. Швед дрых, большой и рыжий, от него шло такое светящееся золотом тепло, что наполняло всю комнату; Янка дремала, посапывая; сама Мурка тоже временами задремывала. Теплые, живые. Дышат. Милые. Лето, город и Нева за окном… Тоже – живые…
– …Марта, очнись. – Отец взял ее за локоть и отвел от облезлой двери. Аккуратно запер дверь и сунул ключи в карман.
– А там? – Мурка показала пальцем на заколоченную досками дверь.
– Да хер с ним, – мрачно сказал отец. – Даже смотреть не хочу. Найму узбеков и мусоровоз, вычищу все, и это, как ты сказала – пароочиститель? Обдерут пусть все до кирпичей, потом ремонт, чтоб все шведское, белое – и продам к чертовой матери… Пять комнат на Кирочной – да это приличные деньги…
– …Пап, она знала немецкий?
– Да. Да и я маленько знаю… Но она скрывала.
– Почему?
– Ты что, советскую историю не знаешь? Да ну его, этот немецкий; она, в общем, на нем ругалась больше: «Аlso hast du versagt», типа «Чтоб ты провалился».
– Она что, ненавидела тебя?
– Да нет. Скорей, она просто по-людски говорить не умела, ругаться только. Ее жизнь так научила: молчать и таиться, если все хорошо, чтоб не отняли; и ругаться в крик, если что не по ней. Ну, и нервы ни к черту. Такая судьба…
– Где она родилась? В Тарту?
– Да. Потом – ссылка, за Урал… И не твое все это дело, Марта, ты ей… Ты ей – никто. Так, Марта, – он взглянул мрачно, исподлобья. – Не хотел по телефону, думал, приеду как-нибудь… Короче. Тебе в марте исполнилось восемнадцать, так?
Мурка хотела сказать, что да, и что еще она сегодня – а выпускной вечером не для нее теперь – получила школьный аттестат, и теперь можно будет подавать документы… Но почему-то только кивнула. Голые руки покрылись мурашками.
– Регистрацию я тебе временную продлевать тут не буду… Вещи забирай – и все, счастливого плавания. Вырастить я тебя вырастил, имя-фамилию дал, денег еще переведу немного на первое время – и давай, чтоб тебя в моей жизни не было. Хватит. Ты мне не родная, в общем – никто, а у меня еще свои детки есть, маленькие. Поняла?
– Нет, – честно сказала Мурка.
– Ты – не родная, – почти нежно сказал отец. – Приблудная, нагулянная. Всю жизнь мне испортила – только за Ваську тебе спасибо, нянькой ему была, подружкой. Потому я тебе в эту зиму деньжат подбрасывал. А теперь – все, банк закрыт. Давай сама. Совершеннолетняя. Иди на все четыре стороны. Я так понял, ты у хахаля живешь? Да мне в общем и похер, где. Делай, что хочешь. Все. Да хоть к матери своей идиотке езжай и тоже монашкой заделайся! Ты мне не дочь, я тебе – не отец! Ясно?! Чужие мы. Теперь поняла?
– Поняла.
– Ну, так давай, – он сунул ей в ладонь пару красных бумажек, почти нежно закатал в кулак: – Держи. После похорон еще кину. Может быть. Деньги, как ни крути, – главное. – Он подвел ее к входной двери: – Порог, осторожно. Под ноги смотри. И еще главное – никому ты, если не родная, просто так не нужна… Ну, все: большому кораблю – большое плавание. Давай-давай, – он толкнул дверь. – Шагай.
За открывшейся дверью на площадке стоял охранник Петя. А за ним – еще один, ночной, Андрюша. Черные майки, широкие ремни, мускулы. Взгляды – стрельба на поражение.
Андрюша спросил:
– Вмешаться? Тебя обижают?
– Нет, – Мурка скорей переступила порог.
– А это чо за румяный хер? Дойч, чо ли?
– Папа мой… Бывший.
Андрюша и Петя переглянулись.
– Не родной больше, говорит. – Мурка, не оглядываясь на человека в дверях, обошла парней. – Все нормально, ребят, пойдем отсюда.
– Не родной – так не родной, – хрюкнул Андрюша. – Мой вот папахен тоже матери лапшу на уши вешал и вешал… Ничо, вырос и без него, уродца. Да не бледнейте, уважаемый, не тронем.
– Давай, бывший, пока, – Петя протянул ручищу и аккуратно прикрыл дверь перед лицом отступившего во мрак прихожей человека.
Они втроем зачем-то подождали, пока внутри перестанет щелкать торопливо запираемый замок. Переглянулись. Петя вздохнул.
– Иди, художница, – Андрюша кивнул наверх. – Дмитрий Гедиминович волнуются. Велят тебя пред светлые очи.
Мурка поправила рюкзачок и похромала наверх. Митя встретил ее в дверях, молча обнял, молча же, за руку, повел на кухню. Там сидела дежурная – крупненькая, розовая после душа, похожая на поросенка Алина, Мурка ее как-то рисовала специально, по заказу владельца подмосковного мясокомбината. Она пила чай с молоком и, мрачно шевеля толстыми губами, читала любовный роман. С буквами у нее было не очень. Митя ей чуть улыбнулся – и Алина исчезла вместе с книжкой. Мурка оказалась за столом, а перед ней – чашка крепкого кофе.
– Спасибо, Митя…
– Ты пей, пей… Малыша, что, Эльза Ивановна правда умерла вчера при тебе на Северном кладбище?
Мурка кивнула и зачем-то сказала:
Поделиться книгой: