Жуткие снимки

– Пацан, не бойся! Не тронет! Он щенок еще! Зарывай, а ну ко мне, песий дух! Зарывай! Отстань от пацана!

Пес поскакал к нему, мотая хвостом. Мурка тихонько пошла дальше. Занятно у них тут собачку зовут, ага… Ой. А что это мужик ее пацаном назвал? Она вроде сегодня и не думала фоткаться Васькой. Хотя чего она хотела: джинсы, футболка с Микки-Маусом – она ее всегда на кладбище надевала. Волосы короткие, рюкзачок, сама костлявая, мелкая, вид – понурый, жалкий. Она попыталась вспомнить себя девочкой в зеркале, в волшебном серебряном платье, или хоть куколкой в лапах чудовища на работах Шведа – все равно что другую вселенную вспоминать. Не надо здесь ни о чем хорошем думать. Тут, в этих кладбищенских квадратах, другие законы. Вот выйдешь – тогда и подумаешь, что завтра выпускной…

– …У тебя есть конфетка? – раздался скрипучий голосок откуда-то снизу.

Мурка отпрыгнула. На дощатом мостике через заросшую канаву, отделяющую захоронения от дорожки, сидело мелкое существо в грязной белой рубашке и смотрело, болтая ногами, голодными бесцветными глазенками. Откуда? Чье дите? Побирушка? Сограждане ведь полно всего оставляют: конфеты, пряники, водку в стаканчиках под кусочком хлеба. Видела весной: после «светлого праздника» от стаканчика к стаканчику ходил бомжик, подсохший хлебушек за пазуху прятал, водочку, на время переставая трястись, аккуратно сливал в двухлитровую бутылку, а его самка, горбясь следом, сгребала с памятников крашеные яйца и конфеты. Может, этот замурзанный – их?

Из рюкзака она достала начатый пакетик с ирисками – дитё вскочило.

– Стой там, – велела Мурка. – Не подходи ко мне!

Мальчонка только шмыгнул носом и кивнул. Что-то в нем было не так. Такой бледный, будто просвечивает, и ручонки в земле.

– Ты чей? Ты тут что, один?

– Не, у меня тут папа с мамой, я с ними… Меня погулять отпустили! Конфетку-то дашь? Хоть одну?

Мурка положила пакетик на дорожку:

– Вот. Это все тебе. Чур возьмешь, когда я отойду.

Положила на песок дорожки и пошла себе. Меж лопаток закололо мурашками. Когда шагов через пять оглянулась – заморыша не было.

Ваське она принесла большое зеленое яблоко. Самое большое, которое нашла в магазине. Осторожно положила на узенький постамент к памятнику. Даже если потом его заберет тот заморыш – это будет уже не важно. Призраку Ваське все равно достанется призрак яблока. А вечером она его с этим яблоком нарисует.

Хорошо, что на памятнике нет портрета. Только имя и цифры. Отец хотел портрет, но, когда заказывал памятник, передумал. Сказал, не хочет, чтоб этот портрет потом всю жизнь в глазах стоял вместо настоящего Васьки. А так памятник был дорогой, высокий. Васька должен был в августе на юг ехать, в дорогущий лагерь у моря, английский учить – вот эти деньги отец, добавив еще столько же, и отдал осенью за памятник.

Мурка обошла памятник, села в тенек от него на пустой рюкзак и закрыла глаза. Стала вспоминать всякие мелочи про Ваську: как морщился, как щурился, как злился, как смеялся… Когда Васька встал как живой, как лист перед травой, она спросила:

– Ну, как ты?

– Норм. Привык. Здесь не так уж и плохо. – И вокруг него развернулся придуманный Шведом золотой и зеленый рай. – Ты для меня тут целый мир создала!

– Я иногда притворяюсь тобой.

– Ну и норм. Мне нравится смотреть твоими глазами. Я хоть через тебя все вижу живое – живи давай, смотри на все!

– Ладно. А я еще фотки твои выкладываю. Чтоб как будто от тебя привет всем, кто тебя знал.

– А что «как будто»-то? Привет и есть. Хорошо, что ты так можешь… Но они все, фотки или там что, скоро забудут, что я жил на свете. А ты – никогда. Я живу в тебе, ага. Ты же чувствуешь это. Иногда в тебе, иногда просто рядом хожу.

– Да. Я чувствую.

– Иногда и тебя почти нет, а есть только я… Ой. Бабка идет. Тоже первой быть хотела… Слышишь, сипит?

Мурка растерялась. Убежать, а потом прийти, когда она уберется?

Тяжелые шаги и сипение постепенно приближались. Мурка осторожно выглянула из-за памятника: вдали на дорожке припарковано такси, около которого, уставившись в телефон, стоял водитель; а меж могил грузно пробирается бабка, волоча большой аляповатый венок с голубыми ленточками и пластмассовый большущий самосвал. На кой он Ваське в двенадцать-то лет?!

…Тьфу. Ваське никогда не будет двенадцать.

Бежать поздно. Да и куда тут бежать, одни памятники, никаких кустов – совсем новый квадрат, еще не заросший. Бабка тяжело дошла; отдуваясь, сказала:

– Ну, здравствуй, внучек… Ох и долго я к тебе ехала, жара-то кака адова…

Мурка вышла из-за памятника:

– Здравствуй, бабушка.

Старуха перестала сипеть и подняла посветлевшие глаза. Стояла, смотрела на Мурку и чего-то ждала, мелко кивая. Беззащитно, будто по-детски, улыбнулась. Моргнула – и тут из серого, обвисшего ее лица что-то ушло. Взгляд потух; улыбка отвалилась. Вся ее грузная фигура будто просела внутрь. Сначала из ее рук упал игрушечный самосвал и кувырнулся в блеклую траву между могилами. Потом шмякнулся ридикюль, потом зашуршал венок с голубой ленточкой и нежно лег на Васькину могилу. А потом тяжело повалилась сама старуха.

Мурка закрыла глаза. Потом открыла: бабка лежала поперек могилы. Изо рта у нее что-то текло, платье задралось, пальцы чуть подергивались. Белые глаза – зрачок в точку – смотрели в никуда. По мягкой белой щеке скатилась, сверкнув, слеза.

Она чего?!

– Бабушка? Эльза Ив… Бабушка!!

За черной дыркой зрачка ничего не вздрогнуло.

Отскочив, Мурка заорала что было сил:

– Помогите! Вызовите скорую кто-нибудь! Помогите!!

К ней кинулся водитель такси и еще всякие люди, возившиеся у дальних могил. Мурка перестала орать, когда какая-то тетка сильно встряхнула ее и, помедлив, чтоб содрать перепачканную в земле розовую резиновую перчатку, легонько и звонко шлепнула по щеке. Таксист уже вызывал скорую, а сухая, как вобла, желтовато-полупрозрачная аккуратная старуха в туго повязанном платке и с каким-то бумажным ободком на лбу, поджимая рыбьи губы, качала головой:

– Жара, жара. Разве можно в жару такой полной женщине…

Пожилой красномордый дядечка в свернутой из газеты панамке, с малярной кисточкой в руке, с которой капала серебрянка, поддакивал вобле:

– Долго ли до беды по жаре престарелой такой… даме. Ты внучка, что ли? Куда ж ты смотрела?

– …Сегодня… Надо было… День смерти вот его… – Мурку трясло. – Братика…

– Скорая едет, да, – сказал смуглый таксист, опуская телефон. – От шайтан, а! Ты внучка, да-а? Ты откудава взялась? Ай, давай, девачка, папа-мама звони, да? Ой, я попал, да! Ой, не хотел, ой не хотел этот заказ брать, ой сердце чуяло, да?

Мурка дрожащими руками вытащила из рюкзачка телефон. Он тут же упал рядом с бабкиной ступней в стоптанном, абсолютно мертвом полуботинке с пустыми дырочками для шнурков.

Бабка не встанет. Бабка… Все, нет бабки… Она еще теплая… Но мертва. Все.

Мурка подняла телефон, нашла номер отца, нажала «вызов». Потянулись гудки. Таксист жаловался всем:

– Заказ туда-обратно, да? В компьютере, да? Джипиес-глонасс, да? Куда я теперь уеду, а? От шайтан!

Сияло солнце. Шевелились под легким ветерком новенькие голубые ленточки на венке. Блестел пластмассовый самосвал. Мурке казалось, что все это не по правде. Что так не бывает. Не с ней.

– …Але! – рубанул голос отца. – Марта?! Чего тебе, я занят! Говори быстро!

– Пап, бабушка…

– Чего опять бабушка?! Да сколько ж можно…

Телефон опять упал. Тетка, которая трясла Мурку, шумно вздохнула, сняла вторую розовую перчатку и подняла телефон:

– Алло, мужчина? Слушайте. Дочка ваша, худенькая, говорить не может, шок у нее. Они тут с бабушкой, грузная такая, на Северном кладбище… В общем, мужчина, приехать вам надо!.. В Нижневартовске?.. Мама ваша? Умерла она только что. На могилке… Мальчик вот похоронен, Вася. …Да, умерла. Жара, возраст. Тут таксист скорую вызвал, но что скорая. Дыхания нет, пульса нет. Соболезную. … Хорошо. Таксисту телефон?

Телефон перешел в руки таксиста:

– Але… Да, слышу… Понимаю, дарагой, все понимаю, такое горе, да-а! Нет, не уеду, у меня пратакол, попал я, да! Джипиес-глонасс! … Заплатишь? Да какие деньги, дорогой, понимаю все, да? … Сбербанк-онлайн есть, да… Спасибо, помогу, дочку твою не оставлю, да! Горе какое! …Дарагой, значит, скорую ждем, да, скорая приедет, смерть установит, да, ментов вызовет, туда-сюда…

Женщина и дядька с малярной кисточкой отвели Мурку к такси, посадили на заднее сиденье. Тут жутко пахло химической клубникой. Мурка подняла глаза и зачем-то опять сказала слово, которое вообще никогда не произносила раньше:

– Бабушка.

– Бабушка, – кивнул дядечка. – Все. Пожила старушка, срок вышел. А ты держись, девчоночка. Ничего, молодая, выдержишь.

…Срок вышел?

Пришел таксист, принес бабкин ридикюль, вернул телефон:

– Возьми, девачка, да? Есть кому еще звонить?

Мурка помотала головой. Она справится сама. Не золотого же бога Шведа звать на Северное кладбище к трупу страшной чужой старухи.

– Ничего, – покивал таксист. – Сиди. Скорая приедет, потом менты, потом труповозка… Я с тобой дождусь, да… Папа твой, нефтяной, да? Уважаемый? Потом отвезу тебя домой, да, все нормально будет. Папа твой все порешал, уважаемый человек, да?

Кто-то принес Мурке бутылочку с минералкой. Люди разошлись, около бабки никто не топтался. Среди памятников в стороне Мурка заметила дядечку в газетной панамке – тот снова что-то красил. Таксист чуть успокоился, и теперь бродил вокруг машины, звонил кому-то, поминая злобных джиннов:

– …шайтан-джипиес-глонасс! Кисмет! Ай, шайтан-иблис!

Приехала скорая. Мурка вылезла было из машины, но врачи тут же затолкали ее обратно и дали горькую таблетку и водичку в крошечном пластиковом стаканчике, запить. Кто-то из них сходил к бабкиной туше, наклонился, потом накрыл ее с головой реденькой голубой простынкой, прижав пластмассовым самосвалом; вернулся; на капоте такси разложили какие-то бумажки и, придерживая от шевелившего уголки ветерка, что-то там заполняли; потом опять спросили у Мурки, как она себя чувствует; попросили зачем-то паспорт, и из бабкиного ридикюля тоже вытащили паспорт, списывали оттуда немецкую бабкину фамилию по буквам. В голове стало мутиться. Мурка закрыла глаза: грустный, немного напуганный Васька спросил:

– Зашибись! Джипиес-шайтан, да?

Кажется, она задремала. Полицейский потряс за плечо, что-то спросил. Мурка, как могла, объяснила:

– Бабушка.

Зачем она сказала там, у памятника, это слово? Зачем? Опять забрали паспорт, опять на капоте такси заполняли документы. У Мурки никто ничего не спрашивал. Потом вернули паспорт, уехали. Надо было еще ждать специальную машину… Мурка почему-то опять уснула.

– …всё, уехали, – разбудил ее голос таксиста. – Документы им отдал, вот квитанцию спрячь, да? А теперь домой; отвезу, как по воздуху, да? Ты спи, девачка, спи, это нервы… Врачи сказали, пусть лучше спит, да…

Памятники и могилы отступили, стронулись назад, отстали. Поворот, еще поворот… Большие деревья старого кладбища… Ничего, уже скоро выезд, и можно будет дышать…

– …Шайтан! – ругнулся водитель, резко затормозив. – Откуда вылез, а?

Поперек дорожки тот самый грязный заморыш в белой рубашке катил Васькин пластмассовый самосвал. Самосвал тоже казался слегка прозрачным.

Это все жара.

4

Когда Мурка проснулась на своей продавленной пустой кровати в узенькой, как пенал, комнатенке бабкиной квартиры, до конца дня было еще безнадежно далеко. В распахнутое во двор окно вплывал городской, перегретый асфальтом, шумный воздух. Она расправила смятые, как комок бумаги, мысли в голове: это что же, бабки больше на свете нет? Утром была – а теперь нет? Только ее туша где-то в холодильниках морга? И потертый ридикюль – вот поставлен в кресло к телевизору?

Мурка села. В голове слегка прояснилось. Чего это тут она уснула? Вошла, пооткрывала окна на кухне и здесь, легла и уснула. Кажется, снился Васька. Или нет? Она посмотрела в окно: противоположную стену двора-колодца выжаривало солнце, и все трещины и щели в рамах окон, все узорчики на занавесках за стеклами были видны как под лупой. На втором этаже тушкой ощипанной курицы на белом подоконнике свернулся голый кот. А тут, в квартире, было жутко тихо, и все казалось, будто где-то что-то шуршит, пересыпается, как песочек… Наверно, от тишины слышно собственную кровь в ушах. Зимой по ночам, в мертвой тишине, она тоже слышала это шуршание. Как будто в соседней комнате, ну, в той, что заколочена досками, кто-то что-то пересыпает. А она тут сейчас совсем одна, бабка не сопит, не возится в барахле… Нет, правда что-то шуршит?

Заныл телефон, и Мурка очнулась, схватила его: отец.

– Пап?! Пап!

– Марта, але, Марта!

Мурка еле вспомнила, что «Марта» – это про нее. Ужасное имя. В прежней школе дразнили мартовской кошкой. Ладно, это в прошлом…

– Марта! Ну, что ты там? Але! Ты где?

– На Кирочной.

– Хорошо. Иди там, найди у нее в сундуке такой большой белый узел. Я знаю, там должен быть, она мне показывала. Это смёртное.

– …Чего?!

– В чем ее похоронить надо. Она давно приготовила. Ей надо по обычаю. Я завтра приеду – сам в морг отвезу. Ты, главное, найди и в пакет какой-нибудь сунь. Поняла?

– Поняла. Пап, а ты во сколько прилетаешь?

– Утром. Часов в девять.

– Пап, я тут ночевать не буду. Ни за что. Ты, как прилетишь, мне позвони, и я сюда подъеду с ключами, ладно?

– Как знаешь. Матери звонила?

– …Зачем?

– Вот и не звони. А то приедет, похороны испортит. Ну все, давай, до завтра.

Мурка встала, качнувшись. Так, стоять. Найти белый узел – и скорей отсюда. Она выглянула в коридор: пахло бабкой. Смердело. Будто она там сидит перед сундуком, роется… Хватит! Нет тут никого. Васька, тут есть бабка? Васька не ответил. Он и сам боялся… Мурка, стараясь шагать шумно, уверенно, дошла до бабкиной спальни и рывком распахнула дверь – никого.

Да, пусто. Застоявшийся смрад. Перешагивая через хлам и узлы, через кучи тряпья – бабка с помойки носила, что ли? – она, стараясь ни к чему больше не прикасаться, добралась до окна и, отодрав полуистлевшие газетные полосы, распахнула форточку. В комнату влетел шум улицы и немного летнего кислорода. На подоконнике лежали полузавернутые в пересохшую желтую бумагу елочные игрушки. Она развернула: облезлый старинный космонавтик в оранжевом комбинезоне и белом шлеме «СССР», шарик с вдавленной малиновой звездочкой, ватный клоун, обмазанный почерневшим клеем с тусклыми блестками… Бабка вздохнула. Мурка дернулась, озираясь, – нет, почудилось… Она развернула еще игрушку: стеклянная сова на зеленой прищепке, толстая, нахохлившаяся, как бабка – и глаза таращит. Нет, правда: как похожа на бабку! Только не злая совсем! Мурка осторожно положила сову обратно в бумажку: что ж, и бабка когда-то была человеком. У нее был муж – вроде бы военный железнодорожник, дети – ее отец и умершая дочка. Бабка была полноватой теткой в крепдешиновом платье, вечно стояла в очередях за этими игрушками елочными, за колбасой и яблоками. Тогда ж ничего купить спокойно было нельзя. Все надо было «доставать». Отец рассказывал, однажды бабка чуть не убила его за порванное новое пальто – подрался у школы, и оторвали полворотника и хлястик. И бабка со всей дури отлупила его проводом от утюга, а потом полночи, помогая себе сибирско-немецким матерком, чинила пальто… Мурка оглядела кучи тряпья и набитый одеждой незакрывающийся шкаф. Куда она все это тряпье всю жизнь копила, зачем? Отец наверняка наймет клининговую службу, приедут парни в комбинезонах и респираторах, и все барахло, не разбирая, вытащат к черту. И полетит вся бабкина жизнь на помойку… Мурка заметила под ногами в тряпье что-то белое и поблескивающее, подняла: липкая фарфоровая балеринка с отбитой ножкой, на подставке снизу – зеленые буковки ЛФЗ. Митя говорил, зеленые буковки – это третий сорт. И правда, балеринка грубоватая, жалкая. На красоту подороже денег не было? Она осторожно положила фигурку на подоконник, вытерла пальцы. Ну да, в Советском Союзе, говорят, денег ни у кого не было… Только на еду и ужасную одежду.

На стене висели серые портреты каких-то давно умерших людей, следили за ней точечками зрачков: теперь уже и не узнать, кто это. Она начала пробираться к сундуку: сломанный стул, разбитая большая ваза в коробке, мельхиоровая поварешка, пластмассовая корзина с аптечными пузырьками и коробочками, и везде – тряпки, тряпки, бумажки, какая-то истлевшая вышивка… Так. Сундук. В замке сундука торчал ключ – на кольце которого висело еще два больших ключа с крупными бородками. Интересно, а эти что запирают? Она почему-то сразу подумала про дверь в коридоре, просто запертую и заколоченную досками. Ладно, потом…

Стараясь не касаться смердящего гнезда бабкиной кровати, Мурка повернула ключ и с трудом – тяжелая какая! – подняла крышку. Ой… Она думала, тут будет помойка… А тут все аккуратно: справа несколько узлов – один большой белый; а слева какие-то старинные папки, фотоальбомы – архив? Она вытащила большой белый узел и хотела закрыть крышку – Васька сказал: «Не, давай посмотрим!»

В первой папке были грамоты, большие фотки групп каких-то серых людей, выцветшие конверты с советскими картинками, исписанные на немецком и русском открытки россыпью и открытки в серых наборах «Город-курорт Кисловодск» и «Город-герой Минск». Мурка покрутила в руках открытку поярче: «Карл-Маркс-Штадт»? «ГДР»? Это где такое? И написано на немецком: «Liebe Elsa, wir gratulieren dir am 1. Mai…»[3] Дальше вообще не понять… Да бабка ж слова по-немецки не произносила никогда? Она что, правда знала немецкий? Она ж – деревня-деревня, откуда-то с границы с Казахстаном… Вроде ж немцем был дед, этот – Катцепрахт? Надо у отца спросить…

Мурка снова завязала веревочки папки и вытащила из-под нее конверт, один из нескольких, большой, плотный, черный – там лежало что-то, завернутое в пожелтевшую газету. Она вытащила: «Пионерская правда», 18 мая 1982,– уже догадываясь, отогнула газетный уголок – край детского гроба с кучей оборок внутри, толпа людей в черном, цветы… Мурка всматриваться не стала, скорей все засунула обратно и положила на место.