Помоги проекту - поделись книгой:
Радость жрецов была безмерной — сила блеска лучистой слезы божественной, олицетворяющей плодородие страны Сотис-Изиды, как и чуть розоватый, с нежным оттенком зари цвет утренней звезды, позволяли надеяться, что предстоящий разлив Хапи будет могучим, а значит, обильные плоды даст земледельцу принесенный водами его ил. И да возрадуется тому сердце нового государя! У алтарей богини, воздвигнутых перед храмом Встречи середины Солнца по случаю великого события, приносились в жертву козлы и перепела. Они призваны были отвратить вредоносное влияние лучей Сотис на людей и животных.
Каким долгим из-за нетерпеливого желания стать свидетелем редчайшего в жизни мира события было ожидание рождения красы Неба Сотис-Изиды и как досадно короток этот несравненный миг счастья лицезреть ее в священный день Праздника слезы.
Чуть приблизился к горизонту восходящий из Дуат Ра, ослепительные лучи его стерли румянец с небосклона, и уже в потоке их, едва только сверкнув, утонула алмазная слеза богини. А вот и само Солнце, как раз вступившее в пору середины своей годовой жизни и потому полное сил и могущества, встало над зубчатой кромкой окраинных гор Земли. Свет его озарил бородатую скульптуру Ра — изваянное в камне изображение дневного светила, выставленное по случаю вселенских торжеств на площадку перед храмом Встречи середины Солнца, и пышную в многоцветье процессию из сановников и бритоголовых жрецов, которые сопровождали живое, в человечьем обличье, воплощение небесного бога — фараона первого дня Праздника вечности. Владыка направлялся, следуя аллеей сфинксов, к берегу Хапи, готового принять слезу Сотис-Изиды и разлиться «морем» до горных окраин обитаемого мира…
А завершались эти празднества лишь к окончанию лета, когда с появлением в небе Млечного пути, исчезавшего на время жарких месяцев, новый фараон и его семейство принимали участие в торжественном воздвижении «дэда». Так назывался священный шест, а по существу, столп или дерево с характерной рогулькой наверху, напоминающей по виду примечательное раздвоение одного из концов Млечного пути. И действительно, ритуальный акт поднятия дэда на Земле призван был символизировать «возрождение» на Небе «звездного столпа» или «звездного древа», каким виделся древним египтянам Млечный путь. Четыре веревки, с помощью которых поднимался и поддерживался столп, отражая движение светил в космосе, были спирально противолежаще закручены на концах. Они направлениями своими ориентировались, судя по всему, на крайние по горизонту точки восходов и заходов Солнца. Четыре деревянные подпорки (на севере и юге, на востоке и западе), определяя страны света и равноденственные точки восходов и заходов Солнца, придавали дэду устойчивость. Возрожденный мир Неба приобретал теперь желанную стабильность и прочность.
От времен первого фараона за 341 поколение людей мастера небесных тайн, как сообщает Геродот, сподобились 8 раз наблюдать в утро дня летнего солнцестояния восход блистательной Сотис-Изиды, возвещающей разлив дарующего жизнь Нила на рубеже «Годов Бытия». По крайней мере, за эти 11340 лет письменные документы о том сообщают трижды. Это в самом деле случалось в 2782 и 1322 годах до нашей эры и в 138 году нашей эры. И все годы бритоголовые с безграничным усердием служителей богов днем и ночью неустанно следили, как по часам, дням, декадам, месяцам и сезонам истекает гигантским кругом нескончаемая, впадающая сама в себя река времени. «Сама в себя» потому, что через 1460 лет ей вновь предстояло возвратиться к великому изначальному исходу, где принято было торжественно чествовать вечность божественного мироздания.
Пусть все будет так. Но не перестает занимать вопрос — отчего, обладая изощренными в тонкостях приемами наблюдений за Небом и владея невиданным астрономическим богатством — накопленным за тысячелетия объемом сведений о закономерностях движения Солнца, Луны, планет, звезд и созвездий, жрецы страны Хапи тем не менее упорно не хотели замечать конечно же очевидного для них несоответствия длительности их года в 365 дней с истинной его продолжительностью?
Наивно думать, что за этой странностью скрываются, положим, всего лишь опасения нарушить священные заветы многомудрого Тота или желание придерживаться такого календаря, который позволяет с наибольшей простотой и удобствами считать время. Что касается того, замечено ли было жрецами несоответствие в длительности их года и истинного, то подозрения в грубости астрономических наблюдений и расчетов египтян можно опровергнуть документально. Так, неизменно отмечались расхождения между праздниками Нового года по «дню рождения Солнца», который определялся предваряющим появление дневного светила утренним восходом Сотис-Изиды, и по первому дню гражданского года — первому тота! С накоплением расхождений устраивались празднества, которые нумеровались, и потому можно представить, к каким особо значимым срокам их подстраивали. Известно, в частности, что одно из таких празднеств происходило через 120 лет после начала Божественного года, и не составляет труда понять почему: к этому времени расхождение (из-за отсутствия правила високоса) достигало ровно трех декад — одного месяца. В другой раз такой же праздник отмечался через 400 лет. К этому времени расхождение достигло 100 дней.
Итак, складывалась парадоксальная ситуация: жрецы старательно подсчитывали накопленные за века ошибки, устраивали торжества по случаю круглого числа дней, которые складывались из них, а поправки в календарь отчего-то не вносили!
О значительности скрывавшегося за подобным «упрямством» свидетельствуют, помимо клятвы восходящего на трон не менять календаря, неизменные провалы попыток «подсказать истину» будто бы совершающим ошибку храмовым астрономам. Вразумлять их пытались как владыки завоевателей-чужестранцев, так и одержимые тщеславием собственные правители. Впрочем, побуждения правителей объясняются, наверное, не столько тщеславием, сколько желанием избавиться от постоянного опасения пасть жертвой жречества, которое под благовидным предлогом требований культа могло при наступлении определенного календарного рубежа «законно» избавляться от неугодного клану священнослужителей государя и его светского окружения. Как бы то ни было, но в 1864 году при изучении развалин Танитского храма археологи обнаружили каменную стелу с 12 горизонтальными строчками иероглифов. Текст гласил, что царь гиксосов Салитис (который в XVIII веке до нашей эры покорил Египет) проводит календарную реформу. Отныне он требовал добавлять каждые четыре года по одному дополнительному дню, выравнивающему ход времени. Трудно сказать, оказались ли жрецы послушными воле Салитиса. Но известно, что, когда через 100 лет гиксосы были изгнаны из страны Хапи, время продолжали считать по календарю, «установленному Тотом».
Вторую попытку изменить календарь предпринял через полторы тысячи лет, т. е., по существу, через Великий год, фараон Птолемей III Эвергет. О том поведала плита, обнаруженная в развалинах храма, построенного некогда в дельте Нила около города Канопа. Текст, выбитый на стеле и известный у археологов и историков античности как «канопский декрет», рассказал о том, что Птолемей III Эвергет объявил в день своего рождения 7 марта 238 года до нашей эры календарную реформу с целью выравнивания счета времени:
«Так как Сотис за каждые 4 года уходит на один день вперед, то, чтобы праздники, празднуемые летом, не пришлись бы на будущее время на зиму, как это бывает и как это будет, если год будет и впредь состоять из 360 и 5 добавочных дней, то отныне предписывается через каждые 4 года праздновать праздник богов Эвергета после 5 добавочных дней и перед Новым годом, чтобы всякий знал, что прежние недостатки в исчислении времен года отныне верно исправлены царем Эвергетом».
Нельзя не отдать должного толковости разъяснения владыкой астрономического существа дела, что свидетельствует о достаточной осведомленности его в вопросах не только дел земных, но и небесных. Скромностью он явно не страдал, поставив своих богов в один ряд с величайшими богами страны Хапи, когда «свой день» вклинил между 5 добавочными днями и днем Нового года, которые отмечались с особой торжественностью. Птолемей стал одним из первых смертных, кто пожелал увековечить свое имя с помощью календаря. Но тщетно — жрецы отвергли реформу и последующие два века оставались верными «заветам Тота».
В 26 году до нашей эры, когда Август завоевал Египет и превратил его в римскую провинцию, в Александрии был введен календарь, который ничем не отличался от того, что предлагали 17 веков назад владыка гиксосов Салитис и 2 века назад Птолемей III Эвергет. По иронии судьбы календарь этот уже не был освящен именем Птолемея, поскольку считался принятым в Риме Юлием Цезарем. Но и усилия Великого Августа по уничтожению «календаря Тота» оказались тщетными. Потребовалось еще почти полтысячелетия, пока древние традиции египтян в счете времени не оказались сломленными окончательно. Жрецы между тем успели в 138 году нашей эры отпраздновать в последний раз приход на Землю нового «Года Бытия».
Все это, однако, vanitas vanitatum, суета сует, как любил говорить К. Фламмарион, наблюдая за «шумливыми честолюбцами», которые проводили жизнь «в борьбе за мишурный блеск и за смешные титулы, за разноцветные украшения». Ибо что может думать о «смешном минутном тщеславии философ, если он сравнит детское взаимное соперничество с величественным делом Природы»[10]. Поэтому при размышлении о том, почему так настойчиво жрецы Хапи отвергали идею високоса, крепнет уверенность, что Птолемей III Эвергет был слишком самонадеян в неосведомленности, когда писал в своем декрете о «прежних недостатках в исчислении времен года». Терпимость к таким, кажется, очевидным недостаткам может быть объяснена, помимо культово-религиозных соображений, лишь жадным стремлением к бережному сохранению особо сокровенных знаний, заложенных в понимании основ самого миропорядка, как он мыслился и воспринимался жрецами Древнего Египта.
В чем, однако, могло заключаться существо этих знаний в связи с Годом Бытия, идея которого, надо полагать, до мельчайших волоконец была соткана из материи высоких астрономических познаний классической первобытности Египта? Отыскивая ответ на столь сложный вопрос, следует обратить внимание на связь с «Праздником вечности» не только Солнца и Сотис, что широко известно, но и Луны, а также сиятельной красы утреннего и вечернего Неба — «блуждающей звезды», Венеры. И тут выяснится, что исключительную роль для них играет временной цикл продолжительностью не в 4 года, как в случае с Солнцем и Сотис, а вдвое больший период — 8 лет, когда «неучтенными» оказывались 2 дня високоса. «Благо игнорирования» их для Луны, оказывается, сводилось к тому, что по истечении 8 лет при длительности каждого года в 365 дней на Новый год приходилась близкая фаза Луны.
«Желательность пренебрежения» двумя днями високоса при обращении к особенностям появления в Небе Венеры определяется тем же соображением — возможностью именно при таком счете времени гармонично совмещать ее циклы с солнечным восьмилетием. Оказывается, 5 периодов обращения Венеры по количеству дней близко соответствуют числу суток в 8 годах по 365 дней в каждом (≈584 X 5 = 2920; 365 X 8 = 2920). Это обстоятельство приводило к тому знаменательному событию, что один раз в 8 лет появление на небосклоне Венеры счастливо, как считали жрецы, совпадало со священным праздником Нового года. Но как начало его в календаре Тота передвигалось (из-за неучета високоса) на разные сезоны, так же синхронно в медлительности перемещались стрелками небесных часов точки восхождения Венеры по «зодиакальному кольцу» Неба. Иначе говоря, лишь приняв продолжительность года в 365 дней, можно было добиться совмещения года земного и периодов обращения Венеры, когда она то на 8 месяцев и 5 дней принимала обличье «вечерней блуждающей звезды», то на те же 8 месяцев и 5 дней становилась «утренней блуждающей звездой», то таинственно исчезала на 7 дней или на 3 месяца.
Итак, если утренний блеск Сотис благословлял каждые 4 года очередной день «уходящего вперед» календаря, ибо сдвиги в нем определялись временем солнцестояний, то Луна и Венера каждые 8 лет осеняли своим сиянием новогодние дни «отступающего назад» календаря Тота. Ведь именно в нем не учитывались приходящиеся на каждый год четвертинки дня, из чего в 8 лет и составлялись как раз те 2 дня, которые в противном случае мешали бы гармоничному совпадению с Новым годом каждого восьмилетия определенной фазы Луны и должного для совмещения периода обращения Венеры. Иначе говоря, лишь приняв продолжительность года в 365 дней, можно было добиться гармонического сочетания начала одного из таких солнечных периодов (в данном случае — восьмилетнего) с появлением Луны в примерно ожидаемой фазе и явлением на небе Венеры в ее обличьях вечерней или утренней блуждающей звезды, в которые она периодически рядилась на две трети года. Выходит, Год Бытия в исходе счисления 1460 лет знаменовался, очевидно, не только наступлением солнцестояния, восходом Сотис-Изиды и разливом Нила, но также появлением на небосклоне Венеры и Луны в особо почитаемой жрецами фазе. В таком случае Праздник вечности действительно сопровождался исключительным по эффектности астрономическим явлением, которое и породило культово-религиозную значимость этого дня, полного знаменательных совпадений.
И еще одно значительное обстоятельство. В Годе Бытия глубоко скрыта основополагающая идея древних египтян — несопоставимости времени земного и космического. В этом плане ими обращалось внимание на то, что при разделении «Великого года» на 4 части в каждую из них входило 365 лет, а при разделении на 5 частей (число оборотов Венеры, сопоставимое с 8-летним циклом) — 292 года. Совпадение полученных чисел с количеством дней в земном году и с половиной срока обращения Венеры в сутках оценивалось как подтверждение истинности мысли древних мудрецов о несоизмеримости (относительности?) времени обыденного и небесного, когда год земной представлялся в грандиозных временных масштабах бытия природы всего лишь мигом года божественного. Фундаментальную весомость подобного рода мысли в религиозных концепциях египтян трудно переоценить, ибо за нею видятся основополагающие астральные идеи, связанные с представлениями о жизни, смерти и возрождении. В их свете жизнь человека на Земле виделась ничтожно малой по продолжительности, как, впрочем, и по значимости тоже. Именно в этом итоги блестящего решения проблемы уяснения периодичности и соотнесенности наиболее ярких небесных явлений, а также установления на основе понимания их рационального счета времени нерасторжимо слились с постулатами астральной религии, щедро питая культовую и обрядовую символику.
Возвращаясь к вопросу, в чем состояла глубинная суть Года Бытия и почему простой солнечный год египтян составлял 365 дней, можно ответить так: эти периоды позволяли наиболее гармонично совместить с Солнцем временные циклы Луны, Сириуса и Венеры, ярчайших «светил-небожителей». Можно не сомневаться, что сложности, которые, наблюдая за Небом, пришлось при этом преодолевать жрецам в ходе решения столь головоломной задачи, не идут ни в какое сравнение с уяснением конечно же простой, давно и превосходно известной им истины, что год в действительности продолжался чуть более 365 суток. Жрецы необычайным по красоте и изяществу ходом мысли достойных учеников шашиста Тота «пожертвовали» високосный день в партии с прямолинейными педантами точного (но лишь по Солнцу!) счета времени. Они создали явно выигрышный, «божественный» в гармонии календарный эндшпиль, в котором на их стороне игровой доски остались, помимо Солнца, Сириус, Луна и Венера! Поэтому хранители сокровенных тайн Неба, почитая в религиозном экстазе все эти светила, обеспечили для себя право требовать от живого, но смертного представителя Ра на Земле — фараона — всякий раз при его вступлении на престол давать клятву никогда и ни при каких случаях не добавлять к году високосного дня. Они употребляли все свое могущество, чтобы дерзко в невежестве посягающие на Год Бытия в страхе оставили свои тщеславные попытки нарушить устои, «завещанные от века многомудрым Тотом».
Так жрецы поставили астрономию на службу религиозно-культовым спекуляциям и неустанно заботились о сохранении своего преобладающего влияния в мире людей на тысячелетия вперед. Простым смертным внушалась вера, что им, скромным служителям богов, ведомо все, что в жизни и после нее было, есть и будет, ибо они вразумлены свыше понимать вещие знамения Неба, которое ведет с ними разговор движениями светил, появлением или исчезновением звезд, увеличением или уменьшением света Луны, меняющей фазы, строгими в выверенности путешествиями Солнца меж звезд зодиака.
Особо трепетное почтение у сынов Хапи вызывали, разумеется, суждения жрецов о самом волнующем — о посмертной судьбе душ, отошедших в мир иной. Как тут было не почитать с благоговением главные из небесных светил, если знаешь, что при рождении серпа Луны у окраины Страны мертвых на западе души погибших сначала переселялись с земли на эту «небесную барку». Она, меняя фазы, плыла по реке — звездному Небу, направляясь к Солнцу. Затем души, когда умирающая Луна, вновь приобретая вид «небесной барки» — серпа, приближалась на востоке к животворному дневному светилу, переправлялись на Солнце и сливались с главным божеством. Возрожденный через несколько дней серп молодого месяца символизировал обретение умершими новой жизни.
Служба звездным богам, однако, ко многому обязывала, и астрономы храмов, усердно исполняя ее, достигли поразительных высот в чисто научном познании закономерностей «жизни» Неба. Среди них, насколько можно судить по красоте и значительности вложенных в Год Бытия астрономических знаний, были поистине выдающиеся умы. Недаром первым в Древнем Египте человеком, кто помимо фараонов и полководцев заслужил право не остаться для человечества в забвении, был сановник фараона Джосера Имхотеп, которому, по мнению Н. И. Веселовского, принадлежит честь разработки системы звездных деканов.
Ясное осознание многотысячелетней истории наблюдений за Небом в долине Нила и глубокой сложности духовной культуры древних египтян позволяет с доверием воспринимать сообщения о других достижениях их в астрономии: о точности фиксации 10 дневных часов и 3 сезонов с помощью гномона, отбрасывающего тень на концентрические круги, или посредством лестницы, тени от ступеней которой указывали время дня; о выборе для строительства Мемфиса того уникального по широте места в Египте, где наблюдалось редчайшее и исключительное для звездной астрономии явление — в течение тысячелетий восход Сотис-Изиды (Сириуса) происходил здесь в один и тот же день — 19 июля, чего не случалось на других широтах долины Хапи не только с Сириусом, но и с другими звездами; о наличии в структурах пирамид и храмов «астрономических аспектов»; о знаменитом фиванском золотом в 365 локтей длины обруче, водруженном на вершине гробницы (он был, согласно сообщению Диодора Сицилийского, разделен на 365 частей с обозначениями дней года, указаниями часов восхода и захода светил, а также с предзнаменованиями, которые делали на основании наблюдений их жрецы); о водяных часах Ктезибия в Александрии, которые указывали часы, дни, месяцы, а также созвездие зодиака…
Впрочем, в справедливости лишь одного известия придется все же под конец усомниться — в самом ли деле колония халдейских жрецов из далекого Двуречья поселилась некогда поблизости от храма мастеров небесных тайн с целью позаимствовать у бритоголовых познания в астрономии и затем просветить в том своих несведущих соотечественников на берегах Тигра и Евфрата?
БОРОЗДА НЕБА
Лунный свет был первым лучом в познании
мира. Это была заря, возвещающая собой
возникновение науки, которая с течением
веков покорила своей власти все звезды,
всю необъятную Вселенную.
Последний луч Солнца ослепительно вспыхнул над кромкой горизонта и почти в то же мгновение погас. В отсветах разгорающейся пламенем розовых красок зари мягкие тени вечера начали неспешно обволакивать семиступенчатую, ярко окрашенную в семь разных цветов башню-зиккурат, высоко вознесенную уступами кладок над обширной долиной Евфрата. Плоская вершина величавого строения упиралась, кажется, в самое Небо, которое стало на глазах наливаться темной синевой ночи. Был канун радостной ночи ожидания «свершения желанного» и «осуществления светлых надежд» после двух ночей печали и раздирающих душу рыданий — двое суток назад в огне лучей Солнца, выплывающего из-за окраины перевернутой чаши Земли, исчез с небосклона тонкий, как до предела сточенное лезвие жатвенного ножа, бледный в смертной агонии серп умирающей Луны.
Так случалось ранее на протяжении года одиннадцать раз в конце каждого месяца. Но лишь эта финальная, двенадцатая в годичном круговороте смерть вызвала подобной силы, едва ли выразимое чувствами и словами человеческое горе. Ведь вся округа мира от бездонного поднебесья до вогнутой куполом оборотной стороны Земли, Преисподней, предстала теперь в глазах бессмертных звездных богов глубоко погруженной в мертвое оцепенение безграничной скорби.
Печалиться было о чем: Небо лишилось животворного ночного светила, ибо умерло лунное божество Син, а с Земли накануне той же черной ночи, будто проигрывая в лицах драму, что разыгралась в небесах, снизошел по ступеням в мрачные залы глубокого подземного святилища мира мертвых — «Страны без возврата» и «Дома празднеств» — живое на Земле воплощение Сина, сам великий царь.
Облачившись в священные одежды первостатейного жреца, взяв в руки магический, благодетельно действующий жезл «гис-зида» и водрузив на голову такую же, как у небесных богов, тиару, украшенную рогатыми изображениями лунных серпов, он в сопровождении царицы и жрецов храма покинул свои роскошные покои и тронный зал дворца. Всесильный владыка земель Тигра и Евфрата медленно уходил в каменную темень узкого подземелья, а на груди его в свете смоляных факелов поблескивали подвески «знака божественного происхождения», самого драгоценного из ожерелий царской сокровищницы, — изогнутый серп Луны с солнечным кругом, рассеченным крестом, и восьмилучевой звездой Инанны-Венеры по сторонам. Эти символы-обереги величайших богов Вселенной — Сина, Шамаша и Инанны — призваны были охранить господина Страны «черноголовых» от напастей, которые ожидали его в созданных руками людей на Земле залах потусторонней Страны без возврата. Там ему, воплощению не только бога Луны, но и всей Вселенной, предстояло в течение двух ночей (пока в Небе отсутствовал серп Луны) с ожесточением сражаться со злыми духами, а победив их, сочетаться в священном браке с царицей, живым воплощением на Земле блистающей красотой вечерней и утренней звезды Инанны, богини-матери, богини-девы, убийцы, возлюбленной, невесты и жены Сина, т. е. самого государя. На голове «Госпожи Неба» кущей многолистного дерева светло переливался в полутьме подземного склепа причудливый головной убор.
Смерть господствовала и справляла свой кровавый пир не только в Преисподней, но и всюду — на Небе и Земле, покинутых богами, а также их земными божественными двойниками — царем и царицей. Расстался с жизнью в сполохах утренней зари страдающий лунный бог Син, а вечером того же дня, когда на западном небосклоне после часа сумерек появились 7 звезд Мулмул, Плеяд, на жертвенном столе жрецов затрепетала под ударами секиры обитательница водной стихии «лунная рыба». Смертная участь поджидала и козла, привязанного к священному дереву, взращенному жрецами у храма. Тут же воздвигали жертвенный стол с вертикально установленной на нем секирой, предназначенной для искупительного убиения земной жертвы.
Между тем в залах надземной части храма два дня продолжались культовые церемонии, посвященные великому богу Белу-Мардуку. Его, схваченного накануне, сначала судили, а затем подвергли жестокому бичеванию, вслед за чем последовала мучительная смерть. Жрицы омыли в водах тело мертвого бога, облитое струями крови, которые пролились из пораженного копьем сердца. Они готовились теперь с плачем и слезами унести божество «в гору» храма, чтобы заботу об умершем приняла на себя сама богиня-мать. Оплакивание его продолжит она, и скорбные слезы ее будут истекать из божественных очей, пока не свершится чудо воскрешения.
Однако оно, это небесное чудо, произойдет не раньше чем через три дня после смерти лунного серпа. Каждый из жрецов зиккурата, а в особенности те, кто находился в эту третью ночь на верхней площадке храма, откуда велись наблюдения за вещими знамениями Неба, твердо знал главный завет смерти лунного бога Сина: «Три дня он покоится мертвым на небесах. Покоится ли он четыре дня на небесах? Нет, никогда он не покоится четвертый день!» Это означало, что Луна никогда не исчезнет с Неба более чем на три дня.
Так повелось с тех незапамятных времен, когда против древних богов-чудовищ — «изначального» прародителя океана Апсу и его детей Мумму и Тиамат — восстали порожденные Тиамат молодые боги Анну, Эа и их сын Мардук. Если не вспомнить о том изначальном состоянии мира, то ничего не поймешь и в происходящем теперь: зачем вдруг Великий царь отправился в подземное святилище «Страны без возврата», для чего он вступил там в сражение с некими врагами, почему с таким нетерпением ожидала исхода этого боя Страна черноголовых, будто он в глубине Земли решал судьбу всего сущего, и почему, наконец, там, в подземелье, владыка Земли должен сочетаться священным браком с царицей. Не обратившись к минувшему, не уяснишь содержания настенных росписей, барельефов и скульптур, украшающих залы храма и дворца, а также смысла картинных оттисков печатей на глиняных листах текстов священных книг. Иначе не понять, почему и без того усердные в наблюдениях за Небом жрецы зиккурата с особым старанием и многократно перепроверяя друг друга вглядывались до боли в глазах в полоску горизонта на западе.
Уйдем же в прошлое, к чудовищно далеко отстоящей от современности эпохе безвременья (ибо нечем тогда было измерять время), когда, «воды свои совместно мешая», боги-чудовища упрямо поддерживали состояние первозданного Хаоса. Настала, однако, пора, и юные потомки их, создав для себя жен, порешили внести, наконец, в мир должную гармонию и порядок. Вначале казалось, что новому поколению богов не составит труда расправиться с дряхлыми прародителями-чудовищами — бог Эа убил Апсу, а затем и Мумму. Вот тогда-то к решительному сражению начал готовиться чудовищный дракон — богиня Хаоса Тиамат, которая решила, что пришла ее пора владычествовать во Вселенной. Готовясь поглотить ее всю без остатка вместе с дерзкими претендентами на власть над миром, Тиамат создала себе в помощь 11 монстров — бешеных псов со многими головами, быков и птиц с головами людей, острозубых змей, у которых в жилах вместо крови тек яд, людей с головами воронов, драконов, человеко-скорпионов и рыбо-людей. Все это внушающее ужас воинство возглавило чудовище Кинг, которому Тиамат доверила главное свое сокровище — «Скрижали Судеб» мира Хаоса.
Перепуганные натиском чудовищ новоявленные устроители Вселенной не знали, как избежать смерти. Каждый опасался вступить в сражение, и лишь самый юный из богов, Мардук, решился на бой с воинством Кинга и с самой Тиамат. Однако, здраво поразмыслив, он решил, что плата ему в случае победы должна быть достойной. Каждый жрец семиступенчатого храма-зиккурата знал дословно завещанный предками священный гимн «Энума Элиш», «Когда вверху», в котором сохранена для памяти черноголовым обитателям берегов Тигра и Евфрата речь Мардука на совете богов:
Поскольку у его перепуганных родителей Анну и Эа и прочих богов второго поколения выхода не было, то они, согласившись на условия Мардука, передали ему знаки высшей власти — трон и скипетр, а также вручили оружие, коим предстояло сокрушить дракона. Можно представить, в сколь отчаянном положении оказались тогда Анну и Эа, ибо кто же из воистину великих при иных обстоятельствах мог по собственной воле отказаться от самого соблазнительного, что есть для богов на белом свете, — уверенно лепить весь мир по своему усмотрению, а создав его по желанному образцу, безраздельно господствовать в нем. Боги напутствовали отчаянного смельчака такими словами:
Мардук подготовился во всеоружии встретить владычицу Хаоса. Он наполнил свое тело огненным пламенем, облачился в одежду ужаса, голову увенчал шлемом «Гибельный Блеск», привесил на пояс лук и колчан, в одну руку взял топор, а другой перед собою выставил молнию. И еще он сплел сеть, предполагая запутать в нее Тиамат. Ветры поддерживали ее на весу. Сам Мардук взошел на боевую колесницу. Соратниками юного бога стали созданные им Злой Ветер, Стремительный Вихрь, Страшная Буря, Злой Ураган, Четвероветер, Семероветер, Потоп, а также четыре упряжки — Губитель, Беспощадный, Затопляющий и Летящий. Итак, силы оказались уравновешенными — 11 чудовищам во главе с Тиамат противостояли Мардук и 11 его помощников. Дюжина воителей старых пошла на дюжину воителей новых.
Вначале, как и полагается, сразились предводители воинств. На дерзкий вызов Мардука: «Выходи! Мы будем сражаться!» — Тиамат, обезумев от злости, дико взревела, ноги ее задрожали от ярости, а пасть начала изрыгать с огнем проклятья и заклинания. Но когда соперники за право владычествовать над миром «для сражения сблизились», Мардук оказался изворотливее. Он простер над Тиамат сеть, а затем, пустив вперед «Стремительный Вихрь», до поры державшийся сзади, запутал в ней врага. Чудовище-дракон раскрыла огромную пасть, пытаясь проглотить Мардука, но он загнал ей внутрь Бурю, которая стала сжимать ее сердце и не давала сомкнуть челюсти. И наконец, пронзив тело Тиамат стрелами, выпущенными из лука, Мардук без опаски проник в утробу смертельно пораженного дракона и разрезал сердце:
Череп Тиамат Мардук разрубил мечом, а затем вскрыл жилы и повелел Северному Ветру удалить кровь чудовища в места потаенные, чтобы оно не смогло возродиться. Опутанное сетями, погибло и воинство Тиамат, а Скрижали Судеб, отобранные у Кинга, Мардук скрепил как знаком собственности своей печатью и спрятал на груди.
Все рассказанное — лишь прелюдия к последующим грандиозным событиям, что обусловили появление того мира, в котором жили теперь черноголовые люди. Победитель Мардук в полной мере воспользовался счастливо предоставленным ему волею тяжких обстоятельств правом переустраивать Вселенную с тем, чтобы она стала прекрасной в гармонии и устойчивой в жизненности. Для этого следовало прежде всего соорудить главные структурные части мира — Небо и Землю.
Мардук не стал затруднять себя долгими поисками подходящих «строительных материалов»: разрубив богатырским мечом распростертую у ног бездыханную Тиамат, он поднял одну часть тела вверх, превратив ее в небесный купол, «с зенитом в сердце его», а другую определил быть земною твердью. Так и стоит она с тех пор как перевернутая вверх дном, неохватная единым взглядом круглая чаша или, лучше сказать, лодка куфу с запрятанной внутри нее пещерой, «Страной без возврата», обителью мрака и смерти.
Небо, полое полушарие из твердых пород драгоценных камней, доступное взору людей лишь нижним слоем, было передано Мардуком во владение Анну; Землею стал по его воле владеть Энлиль, а водами заведовать — мудрый Эа. На слегка выгнутой поверхности Земли Мардук создал сушу, реки и моря, взрастил растения. Из крови и костей воинства Тиамат, перемешанных с глиной, он вылепил разных животных. Тогда же были сотворены и люди. По совету Эа Мардук создал их из смеси глины, костей и крови, выпущенной из связанного, осужденного и приговоренного богами к смерти Кинга, бывшего владетеля «Скрижалей Судеб». Человеку была определена судьба трудиться, возделывая на Земле злаки, ухаживая за скотом и занимаясь ловлей рыбы. Боги же велением Мардука и в соответствии с их желаниями освобождались от труда. Им предстояло лишь отдыхать да принимать в качестве пропитания те жертвы, которые приносили на культовые алтари «черноголовые».
Для того чтобы обезопасить обитающих на тверди земной от потопов водного Хаоса, Мардук отделил выкованным из меди куполом «нижние воды» от небесного потока, который по глубокому рву в вечном круговороте стал обтекать Землю вокруг, как бы впадая сам в себя. За рвом устроитель мира соорудил прочную стену из островерхих гор. Они стали служить падежной опорой для Неба, края которого, закрепленные для прочности колышками, соприкасались с горами где-то там, в неведомом смертным далеком далеке, за бескрайним горизонтом. Стена ограждалась от «вод» высоким и широким валом. Священной мировой горой поднялась в центре созданной Мардуком Вселенной Земля. На окраине ее располагалась таинственная пещера с двумя входами-выходами, обращенными в разные стороны.
Затем Мардук приступил к сотворению «стоянок для великих богов» — божественных по красоте и совершенству светил, пути которых в Небе призваны были исключить блуждания при странствиях и «чтобы никто не ошибался в выборе дорог жизни». Среди светил несравнимую значимость сразу же приобрело переменчивое в ликах небесное чудо — Луна, которая велением творца появилась на небосклоне ранее самого Солнца. Первое во Вселенной светило, которое вскоре засияло в погруженном во мрак мире, стало называться «Красой небес», «Небесным кругом», «Царем богов», коему «царство небесное вручено», «Испускающим лучи теленком» или «Молодым быком с сияющими рогами, что пасется на небесах». Одна, светлая сторона диска Луны по замыслу Мардука олицетворяла собою жизнь, а другая, темная, стала пугающим знаком разрушения и смерти. Так Луна в образе Сина, «великолепием своим озаряющего небеса», «шествующего по высокому небу, испуская лучи», стала божеством, воплощающим в себе одновременно жизнь и смерть.
Ни у кого из смертных на Земле не возникало сомнения в том, что Луна действительно живое существо: она двигалась по небосклону, то чуть ускоряя свой бег, то в той же степени замедляя его, и при этом постоянно меняла обличье, вырастая от тонкого серпа до полного диска, а затем, напротив, уменьшаясь до серпа. Да и когда «Господин полного сияния», Луна, «расточая лучистое сияние», становилась на три дня круглой, то размеры диска не всегда оставались одинаковыми, а чуть колебались по величине. Ясно, что только живое существо могло обладать переменчивостью, наглядной для каждого, кто создан из глины, крови и костей Кинга. Что касается возможности смерти Сина, то в том также нетрудно было убедиться любому: Мардук сделал так, что светлый серп Луны, становясь все более узким, однажды совсем исчезал на востоке с небосклона на один, два или три дня. Даже не обладая особой проницательностью, можно понять — Луна исчезала с глаз потому, что умирала, т. е. уходила в Страну без возврата. Но из всех качеств, приданных Мардуком Луне как живому существу, лишь одно могло поразить и навести смертных на многозначительные раздумья — она не умирала навсегда, что непременно случалось с людьми на Земле. Воскресший Син через определенное время покидал Страну без возврата и вновь появлялся в небесах, но уже на западе и обязательно в образе молодого месяца!
Такие пристрастия к удивительным метаморфозам, приданные Луне, объяснялись желанием Мардука сотворить не простое божественное светило, которому предназначалось освещать Землю в темную пору, а, умирая и возрождаясь, обнадеживающе намекать человеку на вечность жизни. Как считали черноголовые, великий бог-созидатель сделал Сина столь последовательно и регулярно переменчивым в ликах еще и затем, чтобы люди могли вести, обращая свои робкие взоры к Небу, учет дням и знать, когда следует в смиренном почитании приносить жертвенную пищу своему владыке и покровителю, что в конечном счете и обеспечивало им в будущем как награду за благоверную жизнь бессмертие. «Энума Элиш» повествует, что Мардук действительно отдал во владение Луне темную ночь, и холодное светило стало тем божеством, которому предназначалось не только нести людям свет во мраке, но и помогать учитывать число дней:
Той же животворной волею Мардука появилось в Небе рожденное Луной на востоке ослепительно яркое Солнце, которое, затмевая блеском ночное светило, стало господствовать над Землей днем. Так владыка мира поделил время на солнечное (дневное) и лунное (ночное). Вместе день и ночь образовали сутки, разделяемые на 4 части по 6 часов. Это по завершении каждой из них жрецы храма, наливая в клепсидры, водяные часы, очередную порцию жидкости, громогласно оповещали людей о шагах времени любого дня. Солнце стало образом божества Шамаша, который даровал людям свет, огонь, жару и «рассеивал сырые тучи». В том, что Солнце — живое существо, тоже никто не мог усомниться: оно рождалось ежесуточно над окраиной Земли, появляясь на востоке из ворот пещеры, созданной Мардуком на окраине Вселенной, а затем, разгораясь, медленно плыло по небосклону полукружием пути, пока, затухая, не скрывалось в конце дня за горизонтом, открыв ворота в пещеру противоположной, западной стороны мира, откуда, однако, рождаясь каждый месяц, выходил Син.
В отличие от Сина Шамаш «умирал» не после месяца жизни, а ежедневно, но всего лишь после ночи пребывания в «Стране без возврата», обновленный, вновь появлялся в Небе. Пещера окраины Вселенной с ее меняющимися по назначению выходом и входом, откуда выплывали и куда скрывались Луна и Солнце, была, стало быть, преддверием страшной Страны без возврата, мира мертвых.
Дни и ночи в бесконечной череде восходов и заходов божественных светил Сина и Шамаша образовывали вместе год. Это мудрый Мардук строго определил как точную продолжительность его в днях, так и подразделение на дюжину месяцев, подходящих для удобного по Луне и Солнцу счета времени:
Месяцы эти назывались так: нисанну (март — апрель); ияру (апрель — май); сивану (май — июнь); таммузу (июнь — июль); абу (июль — август); улулу (август — сентябрь); тишриту (сентябрь — октябрь); варах-самну (октябрь-ноябрь); кислиму (ноябрь — декабрь); тебету (декабрь-январь); шабату (январь — февраль); аддару (февраль-март).
С незапамятных времен на берегах Тигра и Евфрата «твердый год» по Луне составлял 354 дня. Он подразделялся, как и предписывал Мардук, на 12 лунных месяцев, количество дней в которых последовательно чередовалось, включая то 29, то 30 суток, что как раз и позволяло жрецам зиккурата начинать отсчет их в каждом месяце с момента, близкого появлению в небе вновь народившегося в виде серпа юного Сина, который накануне покидал Страну без возврата.
Солнечный год состоял вначале из 360 суток по 30 дней в каждом из его 12 месяцев, а сами месяцы разделялись на 3 декады или 6 пентад каждый. Со временем, однако, жрецы довели количество дней в солнечном году до 365, но, как и их собратья по делам небесным с берегов Хапи, не пожелали по причине неких соображений принять в расчет день високоса. Нетрудно, однако, теперь предугадать, к чему приводил счет времени по Луне, если год ее оказался по прихоти Мардука столь заметно укороченным по сравнению с любым из вариантов годов солнечных. Приходила пора, и Сип переставал соответствующими месяцами своими определять точные границы сезонов. И вот тут-то каждый может оценить, насколько предусмотрительным был Мардук как в мелочах, так и в самом важном, продумывая гармонию Вселенной: когда и что следовало в таких случаях делать жрецам зиккурата, им подсказывали специально созданные для этой цели мудрым творцом мира три звезды, приставленные как указатели к дюжине лунных месяцев.
Он им
Каждая из звезд, а вернее, созвездий, восходы которых возвещали начало лета или зимы, наступление засухи или времени бурь, обладала характерными приметами, а наименования им были даны по названиям животных, птиц и богов[11]. Создавались они, по всей видимости, из останков трех убитых Эа и Мардуком богов хаоса — Апсу, Мумму и все той же Тиамат. Что касается предназначений созвездий, то по этим, попросту говоря, небесным знамениям жрецы определяли, когда следовало дополнять лунный год добавочным месяцем, чтобы подравнять течение времени Сипа и Шамаша. Так что лунный год Мардука был, на деле, не так уж «тверд», как уверяет «Энума Элиш». Не отличался «твердостью» и солнечный год в 360 дней. Через шесть таких лет жрецам приходилось добавлять в копилку времени недобранный из-за потерь дополнительный месяц. Не следует, однако, сетовать на Мардука, что и при таких добавках копилка не наполнялась в должной мере. Виной тому, как и с годом в 365 дней, были превосходно ведомые жрецам зиккурата соображения, о которых речь впереди.
Дело, между тем, не ограничилось созданием всего лишь трех представляющих смену сезонов созвездий. Мардук, который одушевил движением (а значит, и жизнью) Луну и Солнце, позаботился также о том, чтобы Син и Шамаш, прокладывая свои «борозды-пути» по водным путям небосвода, могли ступать по тверди и находить пристанища для отдыха. Во исполнение задуманного творец Вселенной разместил в небесах, на дорогах странствий Луны и Солнца, «гать», или «дома», представляющие собой примечательные фигурные скопления звезд. Места их «стоянок» определялись Мардуком раз и навсегда и не подлежали изменениям во избежание столкновений светил.
Угроза такая не исключалась, ибо велики были ежедневные «зи ша» Сина, «шаги жизни» Луны, и ей нужен всего лишь месяц, чтобы, завершив свой бег по кругу звездных домов, возвратиться к тому из них, из которого она вышла при рождении на западе. А всего таких домов у Сина было 28, и последний из них размещался на востоке, где перед рождением-восходом Шамаша Син умирал на окрашенном утренней зарей небосклоне. Луна, вне сомнения, была живым существом, поскольку не только совершала свои еженощные зи ша самостоятельно, но и, насколько можно заметить, то вдруг убыстряла их, то замедляла, а полный круг лика Сина становился при этом то больше, то меньше.
Значительно меньшими по размеру выглядели на «небесной борозде» зи ша Шамаша, и потому божеству Солнца требовались все дни года, чтобы, завершив обход своих звездных домов, вновь возвратиться к тому, из которого оно начало свое путешествие. Неторопливый Шамаш стал по воле Мардука обладателем 12 светящихся детей ночи (домов). Число их, соответствующее количеству месяцев в году, возможно, подсказывает, что «строительным материалом» для них послужили 12 убитых чудовищ — Кинг и остальные из его ужасного воинства, противостоявшие юному Мардуку. Перемешав с глиной их кости и кровь, забросил Мардук их на Небо, и они стали в образе звероподобных божеств домами для Шамаша. В каждом из них Солнце пребывало месяц, в течение которого оно, очевидно, не столько набиралось сил, сколько, борясь, поражало соответствующего месяцу монстра, как во времена оны Мардук побеждал его же, добиваясь права на устройство гармоничной Вселенной.
Поделиться книгой: