Колесо времени

Современному археологу, в особенности тому, кто специализируется в изучении древнекаменного века, остается лишь добродушно посмеяться над наивностью и святой простотой древних мудрецов. Еще бы — ведь они тогда понятия не имели, что рассуждают о временах, когда на Земле в действительности жили неведомые существа, которые именуются теперь архантропами или обезьянолюдьми. Можно представить, в какой ужас пришел бы утонченный грек или углубленный в сложные по поводу судеб людских астрологические размышления халдейский астролог, если бы им довелось вдруг столкнуться лицом к лицу с узколобым, сутулым и волосатым, едва прикрытым шкурой предком с лицом обезьяны, который был вооружен грубо оббитым камнем или сучковатой дубиной. О какой астрономии можно говорить, если эти предшественники человека разумного едва ли обменивались друг с другом словами, поскольку язык, неуклюже ворочаясь во рту, не слушался их, и они едва только начали осваивать огонь?!

Впрочем, быть может, палеолитоведы проявят снисходительность в критике античных натурфилософов. Нужно же, в самом деле, принять во внимание давность лет и то решающее обстоятельство, что они, несмотря на обычную их прозорливость в рассуждениях по проблемам куда более сложным, все же не сподобились догадаться о такой эпохе в истории человечества, как древнекаменный век, а главное — доверяли порой мифологическим побасенкам и сказочным чудесам.

Иное дело, однако, когда рискованные заключения об исключительной древности небесной науки стали, очевидно по традиции, делать даже незаурядные умы относительно близкой к современности эпохи. В их ряду оказался и знаменитый французский астроном, математик и физик Пьер Симон Лаплас, создатель нашумевшей в конце XVIII в. гипотезы о возникновении солнечной системы из вращающейся газовой туманности. О вере его, близкого материализму космолога, в господа бога и ученых патриархов говорить не приходится, ибо разве не он в ответ на недоуменный вопрос всесильного Наполеона, почему в своем сочинении «Небесная механика» не упомянул о боге, предерзостно в равнодушии ответствовал: «Я не нуждаюсь в такой гипотезе». Между тем это он, П. Лаплас, рассуждая о времени выделения зодиака, настойчиво предлагал в четыре раза увеличить число лет, от которых, согласно дотошным расчетам богословов, велся отсчет знания человеком созвездий, расположенных на пути движения Солнца. В итоге получалось, что зодиак стал ведом человеку около 25 тысяч лет назад.

Пример, показанный выдающимся «небесным механиком», оказался заразительным. И вот уже филологи неожиданно вклинились в жаркие споры о происхождении астрономии: после скрупулезного лингвистического анализа священных гимнов индоевропейцев «Ригведы» и «Авесты» знатоки древнейших языков высказали заключение, что космогонические и космологические системы, отраженные в текстах их, должны восходить ко времени около 14–20 тысяч лет тому назад. Возможно, на все это в другое время не стоило бы обращать внимания, а тем более тратить излишние усилия на опровержение очевидных заблуждений. Но тут ко второй половине XIX века вдруг выяснилось, что прежние представления о календарях «всех исторических народов, древних и новых», базирующиеся на исследованиях берлинского астронома Людвига Иделера, на глазах начали устаревать. Его «Руководство по математической и технической хронологии», опубликованное в 1825–1826 гг., создавалось главным образом на основе сообщений о приемах счета времени, которые содержались в книгах классиков античности. Новые материалы требовали коренного пересмотра сложившихся у Л. Иделера представлений относительно обстоятельств зарождения календарей, а также истоков их и истории развития.

Стоило развернуться с достаточной широтой исследованиям памятников классической древности, что в изобилии сохранились в долинах Нила, Тигра и Евфрата, благодатных речных колыбелях ближневосточных цивилизаций, и сразу традиционные письменные источники, которые воспринимались ранее в качестве единственных документов, позволяющих раскрыть прошлое астрономии, отошли на задний план. Их место заняли памятники эпиграфические: стелы, испещренные ликами богов и египетскими иероглифами, «глиняные книги», а также каменные плоскости и «столпы», покрытые угловатыми, вроде отпечатков ног неведомых птиц, знаками шумеро-вавилонской клинописи. Прочтение древних письмен дало новую основу для хронологии, а сама она стала областью, где история, а значит, и археология самым естественным образом соприкоснулись с астрономией. Разбирающийся с муками в путаницах дат исследователь истории и археологии древнейших цивилизаций Передней Азии и севера Африки ради успеха дела должен был теперь, хотел он того или нет, не только овладевать знаниями лингвистическими и историческими, но и познавать тонкости науки астрономической. Ибо в том и состояла специфическая особенность той ученой области, которая стала называться хронологией древнего мира.

Ф. К. Гинцель, который взял на себя труд ввести в оборот новые календарные сведения, обратил внимание на сходство в счислении времени у разных народов. По его мнению, это свидетельствовало прежде всего о создании календарных систем во времена весьма отдаленные и, возможно, о наличии некоего общего истока. Насколько же он отдален по времени от современности и где его следует искать? Возможно, в Египте, отвечал Ф. К. Гинцель, поскольку именно там при раскопках в Дендерах удалось обнаружить каменную плиту с изображениями знаков зодиака, которые, согласно первоначальным расчетам (как потом вылепилось — ошибочным), следовало датировать временем около 12–16 тысяч лет назад.

В предположении об особой для становления астрономии значимости древней культуры Египта не было ничего удивительного в свете известного рассказа Геродота о том, что египетские жрецы наблюдали периодические небесные явления на протяжении более 11 тысяч лет. По словам собеседников великого греческого историка, со времени правления первого фараона, когда начались наблюдения Неба, и до последнего владыки страны Хапи прошло 341 поколение людей и 11340 лет. Как уверяли жрецы, за это время покачивающаяся в пространстве плоскость, в которой перемещалось Солнце, четырежды становилась перпендикулярно небесному экватору. В повествовании Геродота впечатляла не только ошеломляющая давность наблюдений египтян за Небом, что будто бы подтверждалось теперь зодиаком на плите из Дендер, но и уяснение жрецами-астрономами такого тонкого небесного явления, как периодические перемены в наклоне эклиптики.

А разве не об исключительной древности астрономии в Египте свидетельствовал их солнечный календарный цикл в 1461 год[6], связанный с наблюдением в день летнего солнцестояния утреннего восхода звезды Сотис (Сириуса)? Сколько же времени поколения жрецов наблюдали в бессонные ночи Небо, чтобы уловить возврат к исходной точке знаменательного события, которое произошло почти полтора тысячелетия назад! Осторожные археологи и историки не рисковали заходить далее конца V или середины IV тысячелетия до нашей эры (учитывалось, в частности, что найденные на памятниках отметки высоты подъема вод Нила относятся к середине IV тысячелетия до нашей эры, значит, появление внимания к Сириусу, с восходом которого совпадало это событие при начале цикла в 1460 лет, относится к этой эпохе). Кого не смущали тысячелетия, так это астрономов. Так, Ю. Опперт в середине прошлого века произвел календарные расчеты и, отметив, что один из древнеегипетских солнечных циклов продолжительностью в 1460 лет завершился в 1332 году до нашей эры, пришел к выводу: счисление времени подобными периодами началось в 11542 году до нашей эры. Нетрудно подсчитать, что, определяя эту дату, Ю. Опперт сделал от 1332 года до нашей эры в прошлое семь «солнечных временных шагов» по 1460 лет каждый.

Но такой отсчет делался не только для подтверждения истинности сообщения Геродота о почтенной давности наблюдений египетских жрецов за Небом. Это был прежде всего прием для доказательства справедливости мысли о поразительном в единовременности начале календарных циклов у разных народов. В частности, отметив, что календарь Двуречья составляли лунные циклы продолжительностью в 1805 лет, а конец одного из них приходился на 712 год до нашей эры, Ю. Опперт, ничтоже сумняшеся отложив в прошлое 6 «лунных временных шагов» по 1805 лет каждый, получил ту же дату — 11542 год до нашей эры. Результаты подобных календарных манипуляций стали затем в руках Г. Гербигера самым весомым аргументом в пользу фантастической гипотезы о «космической катастрофе» — захвате Землей Луны около 13 тысяч лет назад, после чего будто бы и началась разработка человеком календарных систем. Ценность таких изысканий не намного больше библейских повествований о потопе и мифических вкладах в развитие астрономии внуков Адама, а также почтенных патриархов.

Археологов древнекаменного века подобным «цифровым фокусничеством» не проведешь, ибо они более чем кто-либо из историков представляют, что означает признать мнение П. Лапласа о выделении зодиака человеком 25 тысяч лет назад или принять на веру сообщение Геродота о начале астрономических наблюдений египетскими жрецами более 12 тысяч лет назад. Специалисты по древнейшим культурам, как и ранее, при оценках правдивости сообщений античных мудрецов точно определяют, что речь идет о последних десятках тысячелетий завершающей стадии ледниковой эпохи, когда на Земле уже обитал человек разумный — Homo sapiens. Никто не станет отрицать его достаточно высокую по сравнению с архантропами культуру, о чем, помимо усовершенствования орудий труда, свидетельствует хотя бы появление в это время разнообразных образцов первобытного искусства. Но столь же единодушно все согласятся, что эта культура продолжала оставаться весьма примитивной. Поэтому идея о возможном занятии бродячих охотников древнекаменного века астрономией, да еще на таком высоком уровне, когда предполагалось выделение зодиака, никак не соотносилась с развитием культуры людей ледниковой эпохи. Подобная гипотеза не могла восприниматься археологами иначе как нонсенс.

Но неужто достижения археологов в изучении древнекаменного века оставались вне внимания звездочетов, чтобы и теперь с их стороны имело смысл всерьез обсуждать проблему столь глубокой древности начал астрономических знаний? Подозрения такие напрасны. Выдающийся популяризатор знаний о Небе Никола Камиль Фламмарион, который начинал свою деятельность с профессиональных занятий астрономией, знал, конечно, основные результаты изучения древнекаменного века в XIX столетии. Он, судя по всему, в полной мере отдавал себе отчет, что означает отнесение начал астрономии к 25 тысячам лет назад в свете известного археологам о культуре человека столь отдаленной эпохи. Во всяком случай, в отличие от П. Лапласа, К. Фламмарион знал определенно, что современного типа люди в то время, вопреки расчетам богословов, ограничивающих существование поколений их шестью тысячелетиями, действительно обитали на Земле, и доверяя археологам, представлял предков «дикими первобытными существами» (хотя, как истинный представитель точных наук, все же с благоразумной осторожностью отмечал, что они «не оставили после себя указаний на то, какой степени цивилизации достигли»)[7].

Приходится сожалеть лишь о том, что археологи не оказались столь же внимательны к постижению астрономами небесных явлений. Случись иначе, они, быть может, познали бы значительно раньше нечто пригодное для изучения отдельных «аспектов» своих памятников…

Интерес К. Фламмариона к эпохе, восходящей к 25-му тысячелетию тому назад, определялся, в частности, близостью этой почтенной суммы лет к одному из самых продолжительных и захватывающе интересных в астрономии временных циклов — периоду смещения полюса, т. е. точки, где с небесным сводом соприкасается мысленно продолженная земная ось. Смещение определяется тем обстоятельством, что сама она, невидимая ось, из-за вращения Земли медленно (по аналогии с волчком) перемещается, описывая в пространстве конус. Но волчком конус описывается за немногие секунды, тогда как перемещение земной оси, а значит, и полюса между звездами завершается за 25 729 лет.

Это круговое «покачивание» (движение около себя самой в направлении, обратном вращательному суточному движению) относительно быстро вращающейся Земли вызывается действием на ее экваториальную область Солнца и Луны и приводит к тому, что точка весеннего равноденствия смещается по небесному экватору с востока на запад на 50″ дуги в год, а весеннее Солнце соответственно постепенно перекочевывает из одного зодиакального созвездия в другое.

Особенности многотысячелетних разворотов земной оси определяют циклические закономерности, связанные с ритмичными изменениями точек восходов полной Луны, когда она находится то в стадии высокой, то низкой, как ее уже мог с удивлением наблюдать предок из пещеры. Возвращение к исходному состоянию, будь Луна высокой или низкой, занимает 18,61 года. Но это как раз тот период, за который подрагивающая под воздействием Луны земная ось полностью «выписывает» на небесном своде один из бесконечной череды миниатюрных эллипсов на криволинейном пути ее смещения меж звезд. Так что смена «состояний» ночного светила, когда оно то восходило по очень широкой дуге горизонта, выходя за точки восходов летнего и зимнего Солнца в периоды солнцестояний (высокая Луна), то по узкой дуге, не достигая этих точек (низкая Луна), определялась особенностями движения в пространстве оси Земли, которую, однако, заставляла слегка подрагивать сама же Луна.

После годовых циклов счисления времени по Солнцу или Луне незначительный по продолжительности период в 18,61 года вполне мог использоваться в хронологии первобытности. Половина его (9,3 года) знаменовала бы переход Луны, положим, от стадии высокой к низкой, а взятый полностью — вновь возврат к высокой. Если учесть, что после полного цикла фазы Луны опять совпадали с теми же календарными датами, а знание всего связанного с периодом в 18,61 года позволяло предсказывать возможность затмений, то значительность его в хронологии и культах древних не может подлежать сомнению.

Наконец, археологу важно знать, если он все же рискнет заняться «астрономическими аспектами» древних памятников, что эклиптика — плоскость, в которой перемещается Солнце, то уходя зимой в южное полушарие неба (восходы и заходы сдвигались к югу), то летом — в северное (восходы и заходы сдвигались к северу), — действительно, как и полагали египетские жрецы и как мог наблюдать это предок из пещеры, не занимает постоянного положения в пространстве относительно небесного экватора. Она, эта плоскость, слегка покачивается, и размах этих колебаний не превышает 2°37′, а сдвиги за тысячелетие — сотых долей градуса. Такое впрямую не наблюдаемое покачивание находит отражение в следующем: точки крайних к северу и югу восходов и заходов Солнца в моменты летнего и зимнего солнцестояния не остаются, как можно подумать, стабильными, а в течение веков слегка смещаются то влево, то вправо относительно некоего усредненного положения. Соответственно слегка меняются также крайние точки восходов и заходов низкой и высокой Луны.

Ясно, что, зная такие тонкие смещения, следует вносить поправки в то, что составляет «астрономические аспекты» памятников, а археологам подобные коррекции могут подсказать эпоху, когда с наибольшей вероятностью они делались. Иначе говоря, признай они отражение астрономических аспектов в памятниках древности, и у них появился бы дополнительный метод точного датирования археологических объектов — астрономический!

Разумеется, чтобы засечь упомянутые изменения, требуются не только особо тщательные и длительные наблюдения, но также хорошо продуманная система сохранения и передачи информации. Если верить сообщениям Диодора Сицилийского, то египетские жрецы решили такую проблему. Как он утверждал, не было на Земле другой страны, где положения и движение светил отмечались бы с такой точностью и прилежанием, как в Египте. Наблюдения эти велись с «незапамятных времен», а затем результаты их в специальных таблицах с детальным обозначением всего замеченного в движении планет и обращении их вокруг Солнца и в прохождении планет и Солнца через созвездия зодиака сохранялись с трепетной бережностью в храме бога дневного светила Ра. Но можно ли осмелиться предположить, что сходные «записи», при доверии к сведениям Геродота, действительно восходили к финальной стадии древнекаменного века, т. е. к 12 тысячелетию до нашей эры? Если да, то была ли тогда, в каменном веке, система фиксации и хранения накопленных в области астрономических наблюдений фактов?

Не следует отвергать с порога возможность положительного ответа на оба вопроса. К разумной осторожности здесь еще в начале века призывал, по существу, тот же К. Фламмарион. Описывая очередной период смещения полюса, когда он в 2105 году нашей эры вновь начнет удаляться от Полярной звезды, и мысленно обращаясь к тому времени, когда пройдут очередные 25 729 лет и полюс опять вернется к Полярной, астроном справедливо заметил, что наша эпоха тогда «погрузится в гораздо большую тьму тысячелетий, чем для нас времена фараонов и древних египетских династий»[8]. Но как тогда будет восприниматься современный человек и его культура? Согласно шутливому предположению К. Фламмариона, он окажется выставленным для обозрения в музейном шкафу натуралиста будущего в качестве всего лишь «любопытного образчика древней и довольно еще дикой природы людей, обладавших уже, однако, некоторым расположением к научным занятиям»[9].

Весьма реальная, по всей видимости, перспектива такой оценки едва ли приведет в восторг любого представителя нашего времени, в том числе археолога, гордого своими достижениями в распознании «сокровенных загадок прошлого». Поэтому-то, досадуя по поводу возможной несправедливости определения значимости своей со стороны потомков-коллег, а также во избежание в будущем столь конфузного оборота дела со шкафом, украшенным отнюдь не вдохновляющей этикеткой, ему не худо бы повнимательнее присмотреться к тому, что сам он теперь выставляет в музейных шкафах — так ли уж «дика» была «природа» тех, кто тоже, возможно, имел в глубокой древности «некоторое расположение к научным занятиям»?

Глава III

ГОД БЫТИЯ

Первобытная древность астрономии,

происхождение небесной сферы, и созвездий,

взгляды древних на строение мира — вся эта

научная панорама представляет необъятное

зрелище, в котором видна вся душа и жизнь

человечества, с его могуществом и бессилием,

с лихорадочным любопытством и томлением,

с вечным неотступным желанием до всего дойти,

все узнать, над всем властвовать.

Никола Камиль Фламмарион

В эту ночь в храме «Встречи середины Солнца» Мемфиса обычно и без того торжественные службы звездным богам отличались необычайной пышностью и проходили с подчеркнутым воодушевлением. Страна священного Хапи — Нила, дарующего жизнь всему сущему, — знала, какие грядут великие события. До восхода над горизонтом лучезарного Ра, животворного дневного светила, которое где-то там, в мрачной утробе преисподней — Дуат, проплывая в барке, в напряженных борениях преодолевало злые силы гигантского змия Апопа, оставалось всего два часа. На рубеже их, когда утренние сумерки рассеют мрак и начнут гасить звезды, произойдет то событие, наступления которого десятки поколений жрецов терпеливо ожидали почти пятнадцать веков. Так можно ли представить людей во всей Вселенной более счастливых, чем они, коим боги даровали невиданную для большинства смертных честь: провозгласить начало величайшего из священных торжеств — наступление «Праздника слезы», восхода-рождения на востоке красы звездного Неба, лучезарной звезды богини Сотис-Изиды, Сириуса, могущественного ночного Солнца; «Праздника вечности»; «Праздника Тота», многомудрого бога-Луны, который научил людей небесной науке, гаданиям и чародейству; праздника начала «Божественного», «Великого» или «Псового года»; праздника вступления на престол нового фараона. Вдали от алтаря, едва видное в мерцающих сполохах языков пламени храмовых светильников, стояло изваяние уходящего в прошлое года, представленного в образе плотно закутанного в ткань богочеловека.

Лишь голова и плечи его были обнажены, да кончики пальцев ног чуть высовывались из-под ниспадающих складок. Тело божества плавной тугой спиралью обвивала змея, символизирующая неустанно текущее время дней. В той же стороне храма смутно просматривались скульптура звездного стража с ключом и странная фигура о двух головах — юноши, обозначающего начало года, и старика, олицетворяющего его окончание. Жрецы с почтительным смирением проходили мимо изображений солнечных богов, возглавляющих времена года, — дитя, связанного с зимним солнцестоянием, юноши — с весенним равноденствием, мужчины с окладистой бородой — с летним солнцестоянием и глубокого старца — с осенним равноденствием. По другим изваяниям, которые замерли в иных залах храма, каждый, в том числе чужестранец, мог увидеть, что солнечное божество в стране Хапи меняло свой облик не только каждый день от утра к вечеру или в периоды великих солнцеворотов и в равноденственные дни, но также каждый раз, как только дневное светило вступало в очередной «звездный дом», зодиакальное созвездие, определяющее наступление одного из 12 месяцев текущего года — тота, фаофи, атир, хойям, тиби, мехир, фаменот, фармута, пахон, пайни, эпифи и месяца рождения Солнца — месори. В обликах богов в храме были представлены не только Солнце и зодиакальные созвездия, но также Луна, планеты и все звезды, которые своими восходами или заходами разграничивали зодиакальный пояс. Всю Вселенную олицетворяла голубая, как Небо, змея с желтой чешуей.

Наибольшая суета наблюдалась между тем в помещении около скульптуры с головой пса. До появления на востоке сияюще-светлой Сотис-Изиды, Песьей звезды, оставался час.

Всю прошедшую зиму она на протяжении ночи сияла, радуя глаза беспредельно почитающих ее детей Хапи, божественного Нила. К весне же прекрасная Изида светилась лишь по вечерам на западе, склоняясь при каждом очередном заходе Солнца все ниже и ниже к горизонту. Жрецы тогда с не меньшим, чем теперь, старанием наблюдали за царственной по красоте звездой, с трепетом ожидая момента, когда она займет то положение, после которого, согласно многократно проверенным расчетам и наблюдениям, должна была на следующую ночь исчезнуть с небосклона.

Такое, вызывающее горестные плачи, событие происходило в весеннюю пору всегда. Но в этот год, предшествующий божественному Празднику слезы, печальный уход жизнелюбивой Сотис в ужасную пасть мира смерти — Дуат точно совпал с не менее прискорбным событием — кончиной фараона, блистательно представлявшего на Земле в обычном человечьем обличье животворное Солнце небес. Вот уже 70 дней, как душа умершего владыки, покинув бренное тело в часы ухода за горизонт вечернего Ра, бога Солнца, и госпожи ночного Неба Изиды, отправилась, увлекаемая ими, в страшное чрево подземного мира, в «Дом бальзамирования», в не ведомую до самой кончины никому из смертных Преисподнюю, долину Дуат. Пребывать ей там до возрождения в бессмертья осталось всего час, который завершит последнюю из семи декад отсутствия на Небе светлой Сотис, вслед за чем и должен наступить долгожданный, в буйных весельях и радостях людей Праздник вечности, когда она должна была вновь заблистать на Небе, но уже на востоке. И столько же времени, всего час, остался жрецам, чтобы завершить бальзамирование останков фараона, который, кажется, так внезапно покинул этот мир, досадно не дожив до вселенского Праздника Тота все те же 70 дней невидимости в небесах прекрасной Сотис-Изиды.

Отлет души фараона в вечность небытия почти два с половиной месяца назад был между тем неожиданным для кого угодно, но не для изощренных в искусстве наблюдения знамений Неба, всемогущих в знаниях и силе жрецов. Никого из них, смиренных и скромных служителей храма Встречи середины Солнца, не удивило и то поразительное обстоятельство, что фараон почил как раз в ночь, когда Сотис скрылась за мрачными склонами западных гор, обрамляющих безжизненную ливийскую пустыню. Увы, так оно и должно было случиться с неизбежностью, когда до наступления Года Бытия, божественного праздника великой Изиды, оставалось 70 дней, и никому не следовало сомневаться в оправданности трагических предчувствий жрецов.

Еще бы — всезнание и всемогущество их известно всем! Это они, кого при дворе земного владыки с трепетным почтением называли «мастерами небесных тайн», умели посредством загадочных магических действий остановить в Небе движение самого всесильного Солнца, и тогда наступали периоды зимнего или летнего солнцестояний, ускорить или, напротив, замедлить его бег. Им не составляло труда призвать на помощь Луну и заставить реки течь к своим истокам, предсказывать обилие или голод, наводнение или землетрясение, эпидемию и падеж скота. Особый страх обитателей долины Хапи вызывало никому более из смертных не доступное умение жрецов предугадывать появление в Небе вестников напастей и бедствий, в том числе кровавых войн, — хвостатых комет. Собранные с незапамятных времен наблюдения за небесными явлениями, предрекавшими события счастливые или печальные, позволяли храмовым звездочетам растолковывать страждущим дурное или доброе влияние звезд, а также мудреность соотношений между блуждающими среди светил планетами и рождением животных. За стенами храма в народе ходили слухи, что жрецы умеют вдохнуть жизнь в изготовленные из воска фигурки людей и животных. Но еще страшнее — способность их превратить в мертвеца любого живущего, если будет на то повеление всемогущих богов…

По влиянию жрецы превосходили при дворе фараона даже тайных советников, которые важно именовались «мастерами дворцовых тайн», и начальников стражи телохранителей, которые отвечали за самое драгоценное в государстве — бесценную жизнь земного представителя Неба, самого солнцеликого владыки. Кто мог усомниться в великом достоинстве жрецов, «мастеров небесных тайн», увидев, как эти бритоголовые, бесшумно ступающие и молчаливые люди с переброшенной через плечо пятнистой шкурой пантеры — знаком высочайшего чина — проходили (не сбрасывая сандалий!) в святая святых дворца фараона — его внутренние покои. Осчастливленным редкостной для смертных возможностью лицезреть фараона, им дозволялась к тому же воистину невиданная честь — смиренно и почтительно приветствуя наместника небесных светил на Земле, целовать не ступню его, а святейшее колено!

Нет, никто, даже «мастера дворцовых тайн», всегда настороженные к опасностям самых изощренных в коварстве заговоров, не могли бы, как, впрочем, и могучие стражи-телохранители, оградить фараона от смерти в начале той тревожной ночи, когда, согласно вещим предсказаниям «мастеров небесных тайн», Сотис должна была исчезнуть с западного горизонта Неба. Так оно и случилось, как предсказали жрецы: владыка отошел в вечность точно за 70 дней до Праздника слезы, когда на востоке предстояло блеснуть, предваряя восход Ра, божественной звезде Изиды. В этот же день случилось еще одно знаменательное событие — наследник усопшего, вопреки действующим в обычные годы правилам, не занял трона. Ему, согласно предписаниям всемогущих богов, предстояло стать фараоном в тот самый величественный день, до начала которого оставалось теперь полчаса ночного времени. А до этого каждый из 70 дней отсутствия Сотис на Небе начинался с того, что правителем страны всего на сутки объявлялся один из высших сановников государства. Так на священном троне владыки страны Хапи за 7 декад сменилось 70 фараонов, каждый из которых царствовал только один день и одну ночь, а затем покорно уступал свои права всесильного наместника Солнца на Земле очередному преемнику. Наконец трон занял последний избранник из когорты высших сановников, и теперь он готовился с наступлением предрассветных сумерек сложить с себя сан, чтобы жрецы могли почтительно передать, наконец, регалии правителя тому, кому они должны принадлежать по праву божественного наследования. «Временщики» потому-то один за другим и всходили на трон, а затем оставляли его, чтобы согласно строгим жреческим установлениям истинный наследник стал обладателем власти в святой день Праздника вечности. Он действительно станет им, но не раньше, чем произнесет, согласно правилу, установленному жрецами, клятву — подтверждение верности их предначертаниям в счете времени.

Кто взойдет на трон — скоро узнают все жители страны Хапи. Чужестранца, однако, при воспоминании о загадочном уходе из жизни старого правителя как раз в день исчезновения с горизонта Сотис-Изиды, мучил тем временем совсем другой вопрос — какова была последующая судьба каждого из 70 «фараонов на день», которых он более не встречал? Не отправлялись ли и они, ближайшие соратники умершего государя, вслед за своим владыкой в «обитель вечного блаженства»?

Чужестранец, даже будь он свидетелем происходящего в течение последних 70 дней, едва ли смог бы без толковых пояснений посвященного в тонкости сокровенных тайн понять, что предопределяло каждое из загадочных событий и чем следовало объяснить особую трепетность бритоголовых при отправлении службы последнего часа ночи перед наступлением Праздника слезы. Быть может, тем, что на востоке, у самой кромки Земли над горизонтом начали вдруг проступать пока едва только различимые первые звезды созвездия Рака? Ведь они — верный знак близости утренних сумерек дня летнего солнцестояния, когда Ра, войдя накануне в созвездие Льва, приобретал наибольшее свое могущество в году? Подобное событие, которое определялось как пора сезонного солнцеворота, разумеется, важный момент для отправления культовых священнодействий. Но ведь оно происходило в долине Хапи каждое лето, когда наступала испепеляющая жара, и потому в нем трудно усмотреть нечто исключительное для календарного многолетья.

Волнение могло вызываться нетерпеливым ожиданием появления в этот рассветный час в стороне от полосы зодиакальных созвездий царственной звезды утра и вечера — Сириуса. Он самый яркий в созвездии Большого Пса и на всем Небе, и потому первое утреннее явление его заслуживало, конечно, почтительного поклонения.

Но и это небесное знамение случалось ежегодно, когда лучезарному «Солнцу ночного Неба» (видному, впрочем, порой и днем, настолько ярок Сириус) воздавалось должное в храмовых службах.

Чужестранец, наконец, узнал бы, что Сириус почитается в долине Хапи под именем Сотис-Изиды и Песьей звезды, которая образно воспринималась здесь в качестве сторожевой собаки или лающего пса. Сотис-Изида была, оказывается, как раз той удивительной звездой утреннего Неба, которая при восходе своем могла, как чуткий пес, возвещать обитателям измученной зноем долины Хапи приближение наводнения. Разлив приносил с собой плодородный ил, благодатный для взращивания злаков, но навлекал опустошительные разрушения, отчего людям в это время следовало держаться начеку.

Но и такое наводнение случалось каждый год в разгар лета, а потому не могло, при всей его значимости, объяснить в полной мере ту степень торжественности, с которой отправлялась нынче служба в храме Встречи середины Солнца.

Если бы мудрый Тот, учитывая превеликую в ту ночь занятость жрецов, согласился, как во времена оны, потолковать о днях зарождения и становления мира, а затем по старой памяти поучить неразумных познаниям в небесной науке, то лучшего поводыря для чужестранца вообразить невозможно. И тут выяснилось бы, что начала сокровенного восходят к тому времени, когда внуки изначального бога Атума и дети Шу и Тефнут богиня Нут (Небо) и бог Геб (Земля) вознамерились, вопреки желаниям Ра, вступить в брачный союз. Они, влюбленные друг в друга, осмелились ослушаться всемогущего солнечного божества и стали супругами. Сначала слившиеся воедино, они были отделены друг от друга богом воздуха Шу и образовали собой части мироздания: Нут стала небесным сводом, протянувшимся с востока на запад и опирающимся, как на колонны, на свои ноги и руки, а Геб — Землею. Это на его спине, после того как он перевернулся вниз животом, появились горы, долины, реки и моря, выросли деревья и травы, родились животные и люди.

Разгневанный всем случившимся, и в особенности непослушанием, Ра проклял молодых супругов и в отместку за строптивость решил обрушить на Нут, главную, по всей видимости, виновницу происшедшего, самое жестокое из возможных для женщины наказаний: отныне и навсегда она лишалась возможности рожать детей в какой бы то ни было день или месяц года.

Это случилось в очень давние лета, когда дней как в звездном и лунном, так и в солнечном году было поровну — 360 (как в те допотопные времена, когда благочестивые патриархи только еще приступали к занятиям геометрией и астрономией, не подозревая, что им придется познавать то и другое по меньшей мере 600 лет).

Ра, удовлетворив свое тщеславие мщением, думал, что теперь, при угрозе лишиться потомства и обречь свой род на бесследное исчезновение, новоявленным супругам не останется ничего иного, как расторгнуть возмутивший его брак. Высшее божество недооценило, однако, характера и настойчивости Нут, которая не пожелала из-за чужой прихоти расставаться с возлюбленным. Изворотливый женский ум подсказал выход — богиня Неба обратилась за помощью к многомудрому Тоту, владетелю времени, и стала умолять его придумать что-нибудь, что позволило бы не только преодолеть запрет Ра, но и, умилостив его, обратить неправедный гнев бога Солнца в сладостную для любовных чувств ее и Геба милость. Доброе, с обостренным чувством справедливости сердце Тота откликнулось на жалобную мольбу прекрасной Нут, и он решил вознаградить с обычной своей щедростью страстные желания первой женщины мира.

О, найти выход было не так-то просто! Но недаром Тот слыл в мире богов непревзойденным мудрецом, чародеем и знатоком небесных явлений, и Нут знала, к кому обратиться, чтобы наверняка обрести желаемое — Геба и детей. Tot, поразмыслив, пришел к выводу, что при сложившихся обстоятельствах не остается ничего другого, как создать новые дни, на которые, поскольку они появятся лишь теперь, не будут распространяться заклятья Ра. Но откуда взять их, эти дни, когда от века они навсегда определены для богов звезд, Луны и Солнца в количестве 360? И вот тут-то мудрый Тот решил заняться делом на первый взгляд совсем невинным: посетив богиню Луны, он предложил ей поиграть в шашки.

Ставкой в игре была определена по взаимному соглашению самая что ни на есть малость — всего 1/72 частица «света» каждого из 360 дней. Богиня ночного светила, как женщина, поступила, конечно, легкомысленно, вознамерившись одержать верх в игре с самим Тотом. Но к тому времени, когда она наконец спохватилась, выяснилось, что как ни выглядела ничтожно малой доля отыгранного Тотом у каждого ее дня, лунной богине пришлось, расплачиваясь по окончании турнира, расстаться с целыми пятью сутками из годового запаса времени. Вот почему с тех пор лунный год вместо 360 стал составлять 355 дней!

Тот, оказавшись с бесценным выигрышем — не учтенным Ра временем, распорядился им как и подобает истинному мудрецу, более всего озабоченному мыслями о справедливости и мире. Прежде всего он присоединил отыгранное у Луны к концу солнечного года, но поставил выигрыш вне его временных границ, назвав эти пять дней весьма многозначительно: «те, что над годом». Ясно, что их с тем же основанием можно было называть также «те, что над месяцами». Ра мог теперь сколько угодно досадовать, однако наложенное им проклятие не могло, как бы он того ни хотел, распространяться на пять дополнительных дней. Тем самым Тот выделил время, когда у богини Неба могло, вопреки заклятиям, появляться потомство — в завершающую пентаду года, в дни, непосредственно предшествующие празднику летнего солнцестояния, которое определялось отныне как первый день месяца тота. В этот день вступал в права новый год. Его продолжительность теперь увеличилась за счет лунного года на 5 суток и, превзойдя его на целую декаду, стала составлять 365 дней, т. е. в точности столько же, сколько в календаре «добродетельных патриархов». (Вот почему с тех давних пор в гробницы умерших господ помещались 365 ушебти, глиняных фигурок людей, призванных работать за умершего в царстве теней по одному дню в году).

Как видим, Тот действительно был мудр, ибо он не только с остроумным изяществом сумел помочь выйти из затруднительного положения богине Неба, но и между делом позаботился о закреплении собственного величия, озарив своим именем новогодний праздник. Не остался внакладе и очарованный хитроумными проделками Тота лучезарный Ра: чтобы умилостивить вполне понятное негодование солнечного божества, Тот в почтительном подобострастии к владыке посвятил ему дни «те, что над годом». Нут могла более не опасаться очередной вспышки гнева своенравного Ра, ибо не станет же он, при самом дурном расположении духа, распространять свои заклятия на дни, столь смиренно посвященные ему самому. Не удивительно поэтому, что она и ее потомки, возблагодарив Тота, в полной мере воспользовались результатами его выигрыша у богини Луны — пятью днями, лишенными запрета на роды. Именно на них пришлись в последующем рождения детей богини Неба и бога Земли, величайших, помимо Атума, Шу и Тефнут, богов страны Хапи: лунного бога мертвых Осириса, злого бога Сета, воплощенного, очевидно, звездами Большой Медведицы в образе Быка или его ноги, дочери Нефтиды, а также той самой Изиды, восхода звезды которой, Сотис, ожидали теперь с минуты на минуту служители храма Встречи середины Солнца. В пятый день был рожден Гор — внук Нут и Геба, сын Осириса и Изиды.

Мудрый Тот научил людей Хапи, как с наибольшей рациональностью распределить дни солнечного года на недели, малые и большие, месяцы, а также сезоны и части. Неделю малую составляли пять дней, из чего следует, что Тот, выходит, ее-то и выиграл у лунной богини. Большую неделю, десятидневку, или декаду, составляли две малые недели — пентады. Поскольку продолжительность месяца составляла 30 дней, то, значит, в него включались 3 большие недели или соответственно 6 малых. Год продолжался 12 месяцев и подразделялся на 3 сезона по 4 месяца в каждом. Период от июля до ноября совпадал с разливом Нила; с ноября по март производился посев семян во влажный ил, который оставляла река в долине после окончания наводнения, и шло созревание злаковых растений; с марта по июль велись жатва и обмолот. Все сельскохозяйственные работы следовало, однако, завершать до последней пентады, присоединенной к году Тотом после удачной игры с богиней Луны. На эти дни — «те, что над годом», или, как их потом определяли чужестранцы-греки, «эпагомены» — приходились самые торжественные праздничные дни года, когда все славили рождение великих богов.

Год, кроме того, делился на две части. В начале его Плеяды ровно в полночь проходили на юге, занимая наибольшую высоту над горизонтом. Вторая половина года начиналась в момент вечернего восхода в ноябре созвездия Плеяд. В это время, когда Хапи готовился отступить к своим берегам, свершались празднества поминовения и почитания умерших. Исключительная значимость для культа мертвых придавалась также моменту самого нижнего над горизонтом прохождения звезды Альфа Дракона, «Полярной звезды» того далекого времени.

Значительно мудренее приходилось жрецам считать время по лунным месяцам из-за непостоянства самой богини Луны, усугубленного к тому же досадным проигрышем Тоту пяти дней, вследствие чего лунный год и оказался на декаду короче солнечного. Чтобы совместить разные по величине годы — лунный и солнечный, даже многоопытный Тот основательно поломал голову, прежде чем добился удовлетворительного результата. Но должны же были люди уметь определять дни празднеств и в соответствии с лунными фазами! А фазы эти были так переменчивы из-за того, что путешествующую на небесной барке Луну преследовал в Дуат гигантский кабан. Он около 17-го дня каждого месяца надкусывал ее, после чего полная Луна бледнела и, в агонии уменьшаясь, умирала. Она исчезала с Неба на два-три дня. Это была страшная пора еще и потому, что именно в такое скорбное время на ослепительный солнечный диск мог вдруг среди бела дня наползти черный диск — змий Апоп, настигнув Солнце, пытался проглотить его. Случалось и так, что кабан не надкусывал, а проглатывал Луну, из-за чего она покрывалась тенью или становилась красноватой, как бы облитой кровью.

Тоту пришлось подстраивать лунный календарь к солнечному, учитывая многие обстоятельства. Для совмещения счета времени по Солнцу и Луне он выбрал срок в 25 лет по 365 дней в каждом. Такой период Тот выбрал не случайно: количество дней в нем (9125) укладывалось в целое число лунных месяцев (309). Но это было еще полдела. Теперь следовало подходящим образом рассредоточить месяцы по лунным годам, количество которых должно было составлять одинаковое с солнечными число лет. Здесь-то и показал Тот, что в знании математики и астрономии не уступает знаменитым патриархам допотопных времен: 9 лунных лет он объявил большими, включив в них по 13 месяцев, а 16 лет — малыми, или обычными, составив каждый из 12 месяцев. И еще две примечательные тонкости: 1) поскольку Тот, как и патриархи, знал, что лунный месяц длится около 29 с половиной дней, то 2 соседних в году месяца составил поочередно из 29 или 30 дней, что позволяло обойтись при счете времени без малоудобных дробей, ибо в двух месяцах в сумме получалось целое число дней — 59; 2) чтобы 25-летний лунный цикл составлял те же, что при счете по Солнцу, 9125 дней, Тот предложил два последних месяца каждого пятого года считать по 30 дней.

Любой, произведя несложные подсчеты, сможет убедиться как в простоте, так и в точности календарных расчетов мудрого Тота.

Тем большее удивление чужестранца должно было вызвать то обстоятельство, что ему как будто осталось неведомо познанное еще в допотопные времена — длительность солнечного года совсем не составляет целое число дней — 365. Ведь недаром же благочестивые патриархи добавляли к солнечному календарю один день в 4 года и вычитали по одному дню каждые 150 лет. Между тем слепое исполнение предписания Тота в стране Хапи приводило к ошибке в счислении времени, которая не могла пройти незамеченной: уже за 40 лет отставание календаря составляло целую декаду, за 100 лет — 24 дня, а к третьему поколению недостача оказывалась равной трем декадам — целому месяцу! За тысячелетие «задолженность» приближалась к двум третям года и составляла 8 месяцев и 2 дня.

Возможно ли, чтобы столь тонкий учетчик времени, как Тот, божество науки и письменности, не обратил внимания на то обстоятельство, что через каждые 4 года один из самых торжественных праздников, Новый год, посвященный самому Тоту, приходилось отмечать на день раньше, в то время как летнее солнцестояние, совпадающее с не менее значительными событиями — разливом Хапи (Нила) и утренним восходом прекрасной звезды Сотис-Изиды, напротив, сдвигалось по календарю на день позже?

Поскольку у Тота на учете был буквально каждый час суток, то наступление в каждый год летнего солнцестояния на целых 6 часов позже, чем 365 дней назад (из чего и складывались за 4 года недостающие сутки), жрецы-астрономы не могли оставить без внимания. Такое невозможно вообразить хотя бы потому, что в конце концов наступала пора и привычные по чередованию места сезонов в году нарушались до неузнаваемости, а значит, определенного вида сельскохозяйственные работы земледелец вынужден был производить совсем не в те месяцы, в какие они обычно осуществлялись. Названия месяцев не подсказывали более, какой наступит сезон в природном круговороте, — следует ли ожидать жару или дуновение прохладного ветра со стороны моря, готовиться ли к севу, к жатве хлеба или к сбору винограда. Отступая, день нового года беззаботно странствовал по знакам зодиака, и, значит, возвращения времен года не приходились на одни и те же числа. Счисление времени жрецами, как это ни прозвучит странно, велось как бы вне обычных времен года. Для простого земледельца, однако, начало года всегда наступало в день разлива Нила, поскольку он, очевидно, все же придерживался при ориентации во времени «природного крестьянского календаря». В сущности, «просчет» Тота приводил к парадоксу: одно и то же число оказывалось со временем в любой из возможных точек календаря!

Подозрения в досадном упущении или даже просчете многомудрого Тота при разработке им календаря лишены, однако, оснований. Как можно осмелиться подумать, что он, самый искушенный в познании хода времени, не заметил четвертинки дня, что набегает за солнечный год сверх 365 суток? Ведь уже через четыре года летнее солнцестояние приходилось бы не на первое, а на второе число месяца тота. И тем не менее чужестранец мог бы убедиться воочию в ближайшие же часы на одной из главных церемоний, которые сопровождали ритуал коронации при вступлении на престол нового фараона: жрецы храма Изиды, звездной богини Сотис, с ревнивым удовлетворением готовились заслушать освященную вековыми традициями клятву — «не делать ни одного нарушения в календаре, не вставлять в него ни одного дня, не изменять праздников, всегда держаться 365 дней». Кто посмеет усомниться в том, что в этих клятвенных заверениях сына Солнца и владыки земли Хапи отражена смиренная покорность считаться с непреклонным пожеланием Тота ни в коем случае не учитывать того времени, что набегает за год сверх некогда установленных им 365 дней. Фараон, догадываясь, чем может грозить ему нарушение завета, мог утешить себя лишь тем, что традициями благосклонно дозволялось вести учет следующих за вступлением на трон лет по годам его правления.

Чужестранец, размышляя о причуде Тота, мог бы прийти к выводу, что в стране Хапи отдают предпочтение столь, кажется, очевидному в грубости (с астрономической точки зрения) календарю, учитывая удобство счисления времени по простым, стандартизованным, легко соотносимым друг с другом единицам измерения. В самом деле, куда уж проще, когда знаешь, что каждый месяц всегда составляет 30 дней, которые распределяются на 3 декады (или 6 пентад), и не нужно помнить, что каждые 4 года календарь следует дополнять особым днем, а через 150 лет, напротив, один день не принимать в расчет. Поэтому если бы вдруг, допустим, потребовалось определить, сколько дней разделяют даты, отстоящие друг от друга на 100 лет, то жрецам Хапи в отличие от грека или римлянина не пришлось бы долго ломать голову. Постоянный календарь и стандартная система измерения времени позволяли решить задачу просто — следовало только умножить 100 на 365 — и ответ получен!

Но если мнение чужестранца о стремлении жрецов Хапи к облегчению своих трудов при подсчете дней было и не лишено резона, то, определенно, лишь частично, да и то при учете только ближайших, положим в пределах жизни одного поколения, перспектив. В остальном же «блуждание» сезона по месяцам, как сказали бы римляне — annus vagus, «блуждающего года», сдвиги чисел по календарю из-за непостоянства их позиций, смещение по тем же причинам сроков празднеств держали отвечающих за точность времени жрецов-астрономов в неустанном напряжении. Недаром и сам календарь назывался — «перечень дней года с указанием праздников», а усердные в дотошности астрономические наблюдения нацеливались в первую очередь на установление (возможно, предвычисление?) дат «подвижных» праздников и на предсказание времени, когда могло ожидаться лунное или солнечное затмение. В особенности внимательно приходилось следить за моментами наступления главных событий: имеющего жизненно важное значение летнего солнцестояния, которое, сопровождаясь утренним, предваряющим появление Солнца восходом Сотис-Изиды, давало знать о начале в ближайшие пентады разлива плодородных вод Хапи и новогоднего праздника Первого тота.

Как раз особенности сдвигов по датам календаря Тота храмовых культово-обрядовых торжеств по случаю явления на Небе Сотис-Изиды и самого могучего в году летнего Солнца, а также наступления Нового года определенным образом осмысливались и определяли священный характер принятого способа счисления времени. Сакральная суть календаря в том и состояла, что череда празднеств в нем не могла быть приурочена к неподвижным числам. В частности, считалось весьма благотворным, что каждый без исключения день календаря мог стать праздником Сотис-Изиды, которая, переступая каждые четыре года на «шаг» вперед, освящала своим первосиянием все дни года (даты солнцестояний по ходу лет переходили на все более поздние времена относительно чисел месяцев). То же самое происходило с новогодним праздником, но он освящал своими торжествами дни, отступая по шагу назад в те же четыре года (начало года по ходу лет переходило на все более ранние времена относительно чисел месяцев, сдвигаясь с лета на весну, с весны на зиму, с зимы на осень). Вместе с тем утреннее восхождение Сотис-Изиды было превосходным небесным знаком, сигнализирующим об истинном по сезону времени наступления поры летнего солнцестояния.

В итоге получалось так, что ни один из дней календаря не оставался «в обиде» на Тота, поскольку с ним в определенный момент совпадали восход Сотис-Изиды, Солнца летнего солнцеворота, разлив Нила и новогодние празднества. Правда, такого счастливого мига приходилось ожидать очень долго — 1461 год по 365 дней каждый. Понятно ли теперь, наконец, почему с таким воодушевлением в храме Встречи середины Солнца жрецы встречали новый восход звезды Сотис: по прошествии 1461 года грядущий день 19 июля 2782 года до нашей эры (если, разумеется, определять дату по современному летосчислению!) определял событие, по значимости его в календаре Тота едва ли с чем сравнимое, — календарное (в пределах одного дня) совмещение праздников Сотис-Изиды, летнего солнцестояния и Нового года. Грек более позднего времени сказал бы, оценивая подобное событие: наступили апокатастазы — возвращение через 1461 год первого тота к периоду, в общем близкому летнему солнцестоянию и к суткам утреннего восхода блистающей Сотис, которая возвещала предстоящий разлив священного Хапи. Жрец храма Встречи середины Солнца думал иначе — завершился старый и начинается новый Год Бытия продолжительностью в 1461 обычный (по 365 дней) год. В появлении Сотис на рубеже двух Лет Бытия он усмотрел бы скрытый от непосвященных смысл «общемирового порядка».

Можно ли при знании всех этих обстоятельств говорить о грубости (в астрономическом отношении) подобной системы счисления времени? Нет, тут, пожалуй, больше подойдет иное определение — по-жречески изощренная и вычурная в характерном своеобразии система!

Разговор о грубости календаря страны Хапи представляется неуместным еще и потому, что поневоле наводит на ошибочную мысль о несовершенстве наблюдений жрецов-астрономов за Небом и неточности временной фиксации разного рода явлений, связанных с ним. Но если бы чужестранец пробыл в храме Встречи середины Солнца всю ночь с 18 на 19 июля 2782 года до нашей эры от вечерних до утренних сумерек, то он узнал бы, с какой точностью и тщательностью отмечали наблюдатели не момент наступления каких-то там сезонов, месяцев, декад или пентад, а истечение буквально каждого часа времени.

Это была «ночь ночей», поскольку она предшествовала Празднику вечности, Великому празднику Сотис-Изиды. Поэтому на горизонтальной площадке храма Встречи середины Солнца, вознесенной над всей округой, уселись напротив друг друга жрецы, которые славились особенно острым зрением, а также терпением и усердием в наблюдениях за звездами. Каждый из них держал в руке визирный прибор, по форме своей напоминающий один из знаков записи слова «год», а в этот иероглиф как составная часть входил, кроме того, не менее многозначительный знак — «Солнце». Один из жрецов смотрел строго на юг, дожидаясь момента, когда избранная для наблюдения звезда достигнет наибольшей своей высоты над горизонтом, а взгляд другого замер над топкой, как нить, воображаемой линией, рассекающей небосвод на севере. Там можно было наблюдать то, что никогда не увидишь на юге — звезда, максимально опустившись к горизонту, вдруг начинала подъем вверх. Задача состояла в том, чтобы не упустить момента, когда наблюдаемые звезды окажутся над левым глазом восседающего напротив, над макушкой головы и, наконец, над его правым глазом. После этого стоило лишь сверить результаты наблюдений со специальными таблицами, в которых содержались сведения о положении звезд относительно заветных точек головы в различные часы ночи, и можно было узнать дату наступающего дня.

Ночных часов считалось 12, на сумерки вечерние и утренние отводилось 2 часа, на день оставалось 10 часов. Охватывающие сутки 24 часа не только неодинаково распределялись между ночью и днем, но и продолжительность их тоже отличалась некоторой неравномерностью. Предваряющее восход Солнца первое появление на востоке Сотис-Изиды должно было знаменовать окончание 12-го часа ночи, вслед за которым наступал час утренних сумерек. Последующие 10 дней, т. е. целую декаду, Сотис-Изиде предопределено было обозначать все тот же последний час ночи, пока ее, из-за слишком раннего появления в темноте на небосклоне, не сменяла в этой роли другая звезда, которая вспыхивала в небе на мгновения перед все теми же утренними сумерками, но уже позже. Это была та некогда счастливо замеченная жрецами звезда, которая восходила перед утренними сумерками на 10 дней позже Сотис-Изиды, а до этого, как и она, оставалась в невидимости в точности те же 70 дней.

На последующие десятидневки служители храмов отбирали другие звезды с такой же особенностью. Эти звезды при своем появлении на небосклоне в пору темноты каждый раз, сменяя друг друга, скачком возвращали конец ночи к предрассветным сумеркам. В частности, судьба Сотис-Изиды в последующем (после 10 дней определения 12-го часа ночи) была такой: она, видимая в темноте все ярче, при своем появлении на небосклоне знаменовала сначала 11-й час, а затем и более ранние часы ночи. В течение 70 дней восходы священной звезды все более должны были отступать в глубь ночи, приближаясь к часу, когда при восходе Солнца она оказывалась точно на юге, т. е. на линии небесного меридиана. Появление ее здесь в течение 10 дней определяло, естественно, все тот же последний, 12-й час ночи. В последующие же декады — 11-й, 10-й, 9-й и т. д. часы ночи, пока не наступал 1-й ее час, т. е., когда заходило Солнце, Сотис-Изида оказывалась на небесном меридиане, определяя момент наступления ночного времени после вечерних сумерек.

Так, в течение 120 ночей Сотис-Изида наблюдалась на юге «в середине Неба» как «кульминирующая звезда», т. е. пересекающая в определенный момент небесный меридиан. Заключительный период видимости ее на Небе охватывал 90 дней. Тогда она при заходе Солнца блистала в западной части Неба уже за пределами небесного меридиана, ночь от ночи приближаясь к западному горизонту. Наконец, наступала пора, и Сотис исчезала с небосклона на те самые 70 дней, когда она, как считалось, находилась в Преисподней, в Дуат.

Итак, жизнь Сотис-Изиды на небе охватывала 10 + 70 + 120 + 90 = 290 суток; в небытие Дуат, в Доме бальзамирования светил, она находилась 70 суток. Общее число этих дней 290 + 70 = 360 по продолжительности в точности соответствовало году, который был известен до «благочестивых патриархов» и до знаменитого выигрыша Тотом у богини Луны пяти добавочных дней.

В том же ритме «жили» еще 35 старательно отобранных жрецами звезд пояса Неба, лишь отчасти совпадающего с зоной эклиптики (жрецы любили повторять, что Солнце находится «на пути» этих звезд, но все же пояс их размещается южнее). Такие звезды, предназначенные для измерения часов ночного времени, назывались деканами, а отбирались они так, чтобы при восходах отстоять друг от друга по времени появления над горизонтом на один час. Естественно, так же с интервалом в час эти звезды пересекали в положенное время небесный меридиан или уходили за край земли на западе, в Дуат. Для «тех, что над годом», пяти дней, отыгранных Тотом у богини Луны, выбирались дополнительные звезды. Звезды-деканы отсчитывали ночные часы, подсказывая время начала храмовых служб. Они же, занимая соответствующее место на Небе, с высокой точностью определяли и обычные даты по календарю Тота — декады, месяцы и «блуждающие» сезоны года. Правда, из-за вековых колебаний земной оси, о чем, разумеется, пока никто не подозревал, со временем наступало расхождение в моментах восхода декана и наступления должного дня обычного календаря. Но жрецы, хранители точного времени, были начеку и, как можно подтвердить документально, меняли в таблицах порядок расположения деканов, выравнивая в положенный срок несоответствия, накопленные за тысячелетия.

Первые из сохранившихся списков деканов относятся к середине III тысячелетия до нашей эры, т. е. ко времени, весьма близкому 2782 году до нашей эры, когда праздновалось наступление одного из восьми известных Геродоту Годов Бытия. В последующем в разное время в состав списков входили разные звезды или звездные скопления. Они разъединялись или, напротив, сливались друг с другом, в ряд деканов вводились новые звезды. Однако 17 деканов упоминаются во всех известных египтологам списках от самых древних до составленных в греко-римскую эпоху. Такие изменения, астрономически как раз и объясняемые колебаниями земной оси, позволили, произведя соответствующие расчеты, установить, что по крайней мере в самом начале III тысячелетия до нашей эры система деканов использовалась устойчиво.

Картина размещения и движения по Небу 36 деканов выглядела следующим образом: при заходе Солнца, положим, накануне дня летнего солнцестояния перед Праздником вечности на востоке жрецы наблюдали 8 деканов, один из которых располагался точно на юге, т. е. на небесном меридиане. Он-то и определял первый час ночи. Остальные 7 деканов, следуя друг за другом (как сказали бы теперь — «подчиняясь суточному движению неба с востока на запад»), оказывались на меридиане позже и определяли последующие 7 часов ночи. Эти моменты и фиксировали со всем возможным тщанием жрецы, сидящие напротив друг друга на астрономической площадке храма. Но за 12 часов ночи из-за восточного горизонта поднимались один за одним еще 12 деканов, которые назывались «работающими среди ночи». В то же время 9 деканов западного небосклона один за другим с интервалом в час скрывались за горизонтом.

Итак, чужестранец мог убедиться, что в течение ночи жрецы храма Встречи середины Солнца наблюдали 29 деканов. Из них 17 были видны на Небе сразу после захода Солнца, а 12 восходили на востоке в течение ночи. Ясно, что 7 деканов так и не появлялись на небосклоне. Они оставались в «небытии», в Дуат, где их, как могли бы объяснить гостю жрецы, 70 дней подвергали «бальзамированию», что, как считалось, непременно должно было предшествовать возрождению, первому перед восходом Солнца появлению их на востоке в час накануне утренних сумерек. Жрецы думали, что из этих 7 деканов 2 находились «в устах» Дуат на западе, готовые быть проглоченными Преисподней, а 2 — «в устах» Дуат на востоке Двухголовая, подобно Тяни-Толкаю, Преисподняя готовилась «выплюнуть» их на небосклон. В самой Дуат без каких-либо надежд на возвращение в ближайшие десятидневки пребывали 3 декана. Таким образом, «жизнь» каждого декана в небесном колесе звездного времени определялась четырьмя периодами — 80 суток до начала «работы» на меридиане в качестве знака определенного часа ночи, 120 суток — «работа» на меридиане именно в таком качестве, 90 суток — пребывание вне меридиана на западе и 70 суток после исчезновения с горизонта и «ухода в Дуат». Из 29 деканов, видимых на Небе, один каждую декаду «рождался», а один каждую декаду «умирал». Жрецы по такому случаю вещали: «звезды умирают, звезды начинают жить каждый десятый день».

Чужестранец мог убедиться, что при наличии таблицы деканов можно по кульминации каждого из них определить месяц, десятидневку и час ночи, когда производится наблюдение. А если бы ему вдруг действительно позволили заглянуть в сами таблицы, то он бы увидел странные рисунки многочисленных фигур людей и животных, которые, судя по всему, образно представляли звезды в созвездия Неба. Каждый из 36 деканов находился под покровительством особого божества, олицетворяющего соответствующую звезду. Таблицы представляли собой своеобразный «диагональный календарь» ночных часов десятидневок — 36 (по числу деканов) колонок подразделялись на 12 (по числу ночных часов) строчек, а пентада дней, «тех, что над годом», образовывала особую секцию. Названия деканов постепенно переходили из одной колонки в другую, отражая течение времени, и, как звезды на небосклоне, поднимались при этом по диагонали на ступеньку выше, поскольку призваны были определять уже более ранний час ночи…

— Сотис Великая блистает на Небе и Нил выходит из берегов! — раздался торжественный возглас жреца с площадки наблюдений храма. Радостные крики огласили окрестности: взгляды, обращенные на восток, уловили на розовеющем предрассветном Небе, как сверкнула ослепительно ярким и чистым, как алмаз, всполохом света Царственная звезда утра, Лучезарное Солнце звездного Неба, не знающая себе соперниц в блеске божественная Сотис-Изида. Это была одновременно и светлая слеза, благословляющая первый день Года Бытия. Сотис-Изида роняла ее в Великую реку Неба, Млечный путь, и, как первопричина и провозвестник плодотворящего наводнения, становилась этой последней каплей, которая, попав затем через потоки, которые струятся по уступам гор, поддерживающих Небо, в великую реку Земли, Хапи, должна была сотворить наконец его благостный разлив.