История Трапезундской империи

В награду за верность, как сообщает источник, или «в страхе перед народным движением», как предлагает А. П. Каждан[525], император Михаил II сократил вдвое (с двух до одного милиарисиев) подымный налог — капникон[526]. Продолжатель Феофана уточняет, что это было пожалованием стратигам, но, очевидно, оно распространялось на население фемы (1 милиарисий в год — ничтожная сумма для одного только полководца, вряд ли бы заслужившая упоминания в хронике). Помимо стратигов и дук, в основном военных командиров, во главе администрации фемы Халдия и связанных с ней небольших фем Дерксины и Ивирии стояли и гражданские судьи, нередко носившие титулы среднего звена византийского чиновничества: патрикиев, протоспафариев, спафарокандидатов. Имена некоторых из них известны по печатям[527].

В 890–895 гг. фема Халдия становится плацдармом не слишком успешных операций византийской армии, перешедшей в наступление на арабов, против эмирата Каликала[528].

При императоре Романе I Лакапине (920–944), ок. 922 г. и фема Халдия оказалась затронутой сепаратистскими (или узурпаторскими?) поползновениями местных стратигов, имевших поддержку среди недовольного (усилением налогового бремени или притеснениями динатов?) местного населения. По наущению стратига Варды Воилы, Адриан Халд и богатый армянин Тацак подняли восстание и даже захватили крепость Пайперта на юге фемы. Мятеж был решительно подавлен доместиком схол Иоанном Куркуасом, главари его лишились имущества, некоторые были ослеплены (Тацак) или пострижены в монахи (Варда Воила). Восстание имело, видимо, социальную базу и в низах: источники упоминают «убогих и незнатных», которых, однако, Куркуас отпустил, не подвергнув наказанию[529]. Восстание, видимо, не затронуло Трапезунда и приморских городов Халдии. Сам магистр и доместик схол Куркуас, армянин по происхождению, был виднейшим полководцем Византии, он одержал немало побед в войне с арабами, восстановил границу Византии на Востоке по Евфрату и Тигру, а на Кавказе — по р. Фасис (Риони) и даже породнился с императором Романом. Его сын, патрикий Роман, был стратигом многих фем, а род Куркуасов[530] сумел укорениться в феме Халдия, где двоюродный брат Иоанна, патрикий Феофил (дед императора Иоанна Цимисхия) стал стратигом и, как и Иоанн Куркуас, одержал много славных побед, в частности, отвоевал у арабов Феодосиуполь[531]. Быть может, именно при императорах Македонской династии или даже раньше и началась традиция правления наследственных полководцев — стратигов и дук Халдии, связанных с Понтом, владевших там землей или происходивших из тех мест. Иоанн Лазаропул сообщает, например, что при Василии I дукой Халдии и Трапезунда являлся Иоанн Халд, чей отец был основателем известного и почитаемого монастыря Христа Спасителя в Сирмене[532].

В X в. боевые действия против арабов велись значительное южнее рубежей Понта, хотя время от времени из пограничных арабских эмиратов Эрзерума, Мелитины, Самосаты, Тарса предпринимались нападения на византийское порубежье[533]. Попытка сирийского эмира Сайф ал-даулы Хамданида, прорвавшись к Колонии и опустошив ее окрестности, взять эту крепость в 939/40 г. закончились неудачей[534]. Но и этот поход не представлял для понтийских городов серьезной опасности. Лазаропул называет фемное войско того времени «отборным»[535]. Опираясь на территорию Халдии, Византия проводила наступательные кампании в Закавказье и Месопотамии. В 949 г. византийцам покорился Феодосиуполь и наступление продолжилась в направлении Армении. Не случайно, что знатные армяне предводительствовали византийскими войсками, ассимилировались в составе византийской элиты, выражением чего стало и возникновение на рубежах Византии и в самой империи заметного слоя армян-халкидонитов, то есть принявших православие[536]. Русские дружины также появляются в это время на Понте, участвуя, сначала по договору князя Владимира с византийским императором, в подавлении восстания Варды Фоки (см. ниже), в войнах Василия II на Кавказе и в Восточной Анатолии. Тагма в 6000 человек упомянута армянским историком Асоликом при описании похода Василия II в Ивирию в 1000/01 г.[537] В правление Константина VIII (1025–1028) в Трапезунд был отправлен отряд варяго-русской дружины (Иоанн Ксифилин называет ее скифами, а принадлежащего к ней одного одержимого бесами воина — росом)[538]. Отряд варягов находился в Халдии и Ивирии и в середине XI столетия, когда им командовал патрикий Михаил[539].

С постепенной стабилизацией византийской границы на востоке[540] некоторые изменения произошли в управлении фемами. Возросла роль дук. Первоначально они командовали отрядами войск, размещенными в одном городе или феме и подчинялись стратигу. Дуки Халдии известны с конца VIII в.[541] С последней четверти X в., по мере упадка фемного ополчения и замены его регулярными тагмами и иностранными наемниками, их роль повысилась. Дуки, как правило, назначавшиеся из Константинополя, сосредотачивали все больше как военное, так и административное управление провинциями, заменяя стратигов[542]. Ок. 1000 г. дукой Халдии был патрикий Василий, обладавший военным опытом и сведущий в науках. Однако большую часть времени он проводил не в Трапезунде, а в Кельтцине (Эрзинджане), ближе к театру военных действий, особенно во время похода Василия II в Ивирию. Одной из его задач было попечение за сбором налогов в царскую казну[543]. Сама же турма Кельтцины была сначала в ведении дуки Халдии, а затем, с образованием при Льве VI, как сообщает Константин Багрянородный, новой фемы Месопотамии, отошла наряду с турмой Камахи к ней[544].

В Трапезунде и на территории фемы Халдия были земли императорского фиска, служившие фондом для пожалований василевсами стратигов, оборонявших рубежи империи[545]. В Синоп и Амастриду императором Феофилом были переселены бежавшие в конце 833 г. из халифата персы-хуррамиты. Из них была создана «персидская» тагма примерно в 2000 человек[546] для борьбы с арабами. Впрочем, при попытке этих персов, подняв мятеж в 838 г., провозгласить императором их предводителя, свояка василевса и известного полководца патрикия Насра (именуемого греческими историками Феофобом), Феофил, подавив мятеж, расселил их из приморских городов, имевших особое стратегическое значение, в различные фемы, преимущественно Малой Азии[547].

Жители богатых внутренних областей Халдии, например долины Пайперта, приезжали в Трапезунд на праздники и снабжали монастыри (да, видимо, и города) морского побережья продуктами. Они, как явствует из сочинения Иоанна Лазаропула, занимали важные посты, например, в церковном управлении, как настоятель монастыря Св. Евгения Антоний, окруженный многочисленными и состоятельными родственниками, своего рода семейным кланом[548]. По косвенным данным можно судить, что отношения этих «пайпертцев» или, шире, «халдов» и жителей Трапезунда и его округи не были, несмотря ни на что, слишком хорошими. Антоний долго боялся открыть трапезундцам чудо с откровением св. Евгения о дате его рождения, опасаясь их недоверия и противодействия. Праздник сначала готовился Антонием лишь при содействии брата, племянника, иных кровных родственников, приглашенных на торжество и обеспечивших его деньгами. Лишь затем, при участии дуки Халдии и епископа Афанасия Демонокаталита, «изгонятеля бесов», праздник обрел свой официальный статус[549]. Но и тогда не обошлось без столкновения «местных» с «приезжими». Дело дошло до оскорблений настоятеля и монахов и попыток расправиться с «пайпертцами» (τους τ' 'εκ Πάΐπερτ). Конфликт имел и социальную окраску. Трапезундцы из низов упрекали настоятеля в том, что он созывал лишь знать и клириков, отвергая тех простых людей, которые много лет заботились о раке святого. Лишь вмешательство и вразумление мудрого архиерея, почитаемого чудотворцем, предотвратило кровавые эксцессы[550]. Не изгнание ли и этих бесов утвердило за ним прозвище, с которым он вошел в историю? Удивительно, что исследователи, как кажется, не оценили должным образом эти уникальные сведения о социальных антагонизмах на Понте в IX в., закрепившихся в памяти трапезундцев (а вероятно, и не изжитых) и в веке XIV, когда писал хлебнувший немало горя в гражданской войне преемник владыки Афанасия митрополит Иоанн Лазаропул. Между тем он называет их достаточно выразительно — 'ένστασις, это еще не мятеж или выступление, но противоборство, протест[551].

Постепенно монастырь приобрел в свою непосредственную собственность и значительные земельные угодья: в IX–XII вв. игумены монастыря Св. Евгения приезжали в районы Пайперта и Халдии для надзора за уборкой урожая на полях монастыря и доставки зерна в Трапезунд, прикупали новые проастии и земли, в том числе у местных клириков, собирали пожертвования и ренту[552].

Правление Македонской династии (867–1056) было временем подъема экономики Понта, возрастания военно-административного и церковного значения Трапезунда. Не случайно, видимо, именно при Василии I (867–886) трапезундская епископская кафедра повышается до ранга митрополии[553]. В эпоху Македонской династии культ св. Евгения переживает свое второе рождение. Отстраивается монастырь святителя, откровением устанавливается дата его рождения, пишется распространенное Житие святого и затем два других агиографических сочинения, принадлежащих перу будущего патриарха, трапезундца родом, Иоанна Ксифилина[554]. Наконец, ведя кампанию в Ивирии в 1000 г., Василий II посетил Трапезунд (возможно, не единственный раз[555]), одарил и перестроил храм Св. Евгения (агиограф отмечает сооружение двух больших апсид, двух высоких колонн и купола)[556]. Победа, одержанная императором над совместными силами грузинского царя Георгия I и примкнувших к нему армянских Багратидов и Арцрунидов и последующее установление верховного сюзеренитета империи над Тао, были, естественно, связаны агиографом с помощью святителя, прибывшего из Трапезунда в лагерь Василия близ Котиэя[557]. Трапезунду выпала при этом особая роль: именно сюда к Василию II в 1021/2 г. прибыли посольство каталикоса Армении Петроса с завещанием бездетного анийского царя Йовханнэса-Смбата Багратида, уступавшего Византии права на наследство, а затем переселившийся в Византию после опустошительного тюркского набега на его владения васпураканский царь Сенекерим Арцруни, передавший Византии власть над Васпураканом. Именно в Трапезунде, в резиденции императора, были утверждены условия этих договоров[558]. Последующее образование фем Васпуракан и Ивирия[559] существенно отодвинуло границы Византии на юго-востоке от Понта, обеспечило ему на время более стабильное положение, а длительное пребывание императорского двора в Трапезунде, несомненно, способствовало его экономическому и политическому подъему. Именно X — первая половина XI в. были временем расцвета международной торговли Трапезунда[560].

Однако несколько ранее территория Халдии оказалась вовлеченной в мятежи динатов против центральной власти, сначала во главе с Вардой Склиром, затем — Вардой Фокой (976–989)[561]. Трапезунд сохранял при этом ориентацию на Константинополь, вместе с другими понтийскими городами отправляя туда, корабли с хлебом[562]. Чтобы отвлечь Варду Фоку от Константинополя и нанести ему удар с тыла, император Василий поручил своему полководцу Григорию Тарониту высадиться в Трапезунде[563]. Именно эти два обстоятельства побудили мятежника к решительным действиям против Трапезунда. Он склонил правителя Тао (Тайка) Давида Куропалата на свою сторону. Два его полководца, чьи имена приведены Лазаропулом, Панкратий (Баграт) и Чурванелис[564] (магистр Чортванел), были отправлены из Персармены через Пайперт и Понтийские Альпы к Трапезунду. Сначала Григорий Таронит потерпел поражение. Однако, узнав о гибели Фоки, эти отряды повернули назад. Чудесное спасение трапезундский агиограф объяснил заступничеством св. Евгения[565]. Затем войско патрикия Иоанна разгромило Чортванела в феврале — марте 990 г. в Дердзине-Терджане, асам он погиб в бою. Район Терджана вернулся под власть Византии[566]. Давид признал власть над собой императора, завещал ему свои земли и получил титул куропалата. Казалось бы, внешняя опасность и с этой стороны была отодвинута.

Но с середины XI в. Понт вновь испытал угрозу внешних вторжений. На сей раз ее представляли сельджуки, вторгшиеся в Малую Азию и расселявшиеся в ее долинах и на плато. В 1048 и 1054 гг. сельджукские вожди Ибрахим Инал и Тогрул-бек опустошают территорию вокруг Феодосиуполя и, взяв Пайперт, доходят до Джаника, южных границ Понта, а также разоряют земли по реке Чорох и Восточную Халдию, и лишь варяжский отряд византийского войска разгромил у Пайперта один из отрядов сельджуков и освободил часть пленных[567]. Успеху сельджукского натиска способствовала политика самих византийских императоров середины XI столетия. В частности, Константин IX Мономах (1042–1055) заменил службу в ополчении уплатой денег, чем, по мнению византийских историков, нанес большой урон обороне восточных провинций, в том числе, Халдии, Мелитины, Колонии и Ивирии[568]. Гарнизоны ключевых крепостей стали формироваться из «франков»[569], что было чревато мятежами. К тому же позиции империи ослаблялись и из-за внутренних конфликтов, обострения борьбы столичной и провинциальной военной знати за власть. При императоре Михаиле VI Стратиотике (1056–1057), видя бессилие центральной власти, турки опустошали своими набегами всю территорию Понта, Они прорывались и к побережью и начали расселяться на обезлюдевших землях. В 1057 г. сельджуки разоряют земли от Джаника до Эрзерума, а затем нападают на Камаху и Колонию. С тех пор их вторжения стали чуть ли не ежегодными и сопровождались захватами городов и многочисленного полона[570]. Но подлинная катастрофа разразилась в 70-е гг. Осенью 1070 г. войско Мануила Комнина было разгромлено сельджуками близ Севастии, а византийские полководцы (Михаил Таронит, Мануил Комнин и Никифор Мелиссин) попали в плен[571]. Большая армия, предводительствуемая самим императором Романом IV Диогеном, в которую входили и подразделения из Трапезунда[572], терпит вслед за этим сокрушительное поражение при Манцикерте в августе 1071 г.[573] И хотя император был освобожден, подписав почетный мир с султаном, его свержение и дипломатические просчеты преемников привели к катастрофе. С 1072 г. начинается последовательный захват тюрками Малой Азии, чему способствовала и гражданская война на полуострове между сторонниками Романа Диогена и свергнувшей его столичной группировки Михаила VII[574]. В 1072 или 1073 г. сельджуки взяли сам Трапезунд[575] и удерживали его не позднее чем до 1075 г., когда не армия василевса, а местное ополчение во главе с дукой Халдии Феодором Гаврой отвоевало понтийскую столицу, а также крепость Пайперт на южных рубежах фемы[576]. Успехи Гавры помогли и императорской армии. Византийцы в 1075 г. уже смогли направить через Трапезунд против тюрок войско Никифора Палеолога. Тюрки взяли и Синоп, но ок. 1086/87 г. там уже был водворен в качестве губернатора византийский полководец Константин Далассин[577]. Защита Понта стала делом местных динатскнх группировок. Особую роль среди них играли Гавры[578] и Тарониты, возможно, потомки княжеского рода таронских Багратидов, выселенные после смерти князя Ашота и аннексии Тарона Византией в 966/7 г. в Халдию и, вероятно, наделенные там поместьями[579].

Ситуацию в регионе существенно осложняли мятежи, поднимаемые командирами «франкских» тагм. Сначала, в 1069 г., это был мятеж Криспина в Армениаке с опорой на мощную крепость Колонии[580], а затем, особенно опасный, Русселя де Байоля, охвативший территорию от Галатии до Армениака и подавленный с большим трудом византийским полководцем стратопедархом Алексеем Комнином (1072/73–1074/75 гг.) и взявшим Русселя в плен сельджукским эмиром Тутахом. Понтийскими эпицентрами мятежа были Амасия и Неокесария. При этом часть жителей Амасии, в том числе представителей городской верхушки, и после прибытия в город Алексея вместе с выкупленным им у турок Русселем была если не на стороне Русселя, то, во всяком случае, сочувствовала ему. Алексею пришлось прибегнуть к хитрости — ложному ослеплению Русселя, чтобы избежать прямой конфронтации с городом и вывезти оттуда своего пленника[581]. Все это свидетельствовало о нарастании сепаратистских сил как на Понте, так и вокруг него.

С конца XI в. Трапезунд испытывает очевидный упадок, проявлением которого было и прекращение (из-за нехватки средств, как сообщает Лазаропул, и, добавим, из-за потери халдийской периферии) торжественного празднования рождества св. Евгения в одноименном монастыре[582].

Владения тюрок, доходивших, до Пафлагонии и окрестностей Константинополя, все же располагались чересполосно. Стабилизация Византии, достигнутая с воцарением Алексея I Комнина (1081–1118), позволила ей мобилизовать все силы и существенно потеснить сельджуков. При этом Комнины в значительной мере использовали и свои собственные, родовые, ресурсы в Пафлагонии[583]. Однако Понт, особенно Западный, оставался уязвимым местом, о чем свидетельствуют и кратковременный захват Синопа в 1084 г. отрядом некоего Каратыка или Каратегина, возможно, одного из эмиров Малик-шаха[584], и овладение турками рядом прибрежных земель и крепостей, о чем недвусмысленно писала Анна Комнина. Захват Синопа был спровоцирован тем, что там находилась часть царской казны, доставленная туда для оплаты войск или в результате сбора торговых налогов[585]. Алексею I удалось вернуть Синоп дипломатическим путем или, возможно, склонив к переходу на сторону византийцев некоего чауша, ивира по матери, принявшего затем христианство. Тот, будучи послом султана, использовал данную ему грамоту для вывода войск сельджуков из припонтийских городов, включая Синоп. Грамота должна была иметь силу при согласии Алексея I на династический брак с домом султана, о чем Алексей сначала даже не стал вести переговоров, а затем затянул их, вплоть до смерти султана из династии Великих Сельджукидов Малик-шаха I (1072–1092). После возвращения Синопа губернатором туда был назначен родственник императора Константин Далассин[586].

Тем не менее ослабление центра и отдаленность Халдии позволили Таврам создать на территории Понта полусамостоятельное княжество. До того времени Понт не проявлял тенденций к обособлению, а Трапезунд, как мы видели, сохранял проимперскую позицию во время феодальных мятежей. Что же изменилось? Во-первых, все очевиднее сказывалась неспособность центра отстоять Понт от внешних врагов. Во-вторых, росла и укреплялась местная знать, не занимавшая значительных постов в столице и связанная своими экономическими и политическими интересами с Понтом. В-третьих, подъем городов, обозначившийся с X в. давал некоторые дополнительные ресурсы для автономистских сил. В-четвертых, была сохранена система локальной обороны фемы, опиравшаяся на местные военные отряды и хорошо защищаемые крепости и горные проходы. Реально в этой ситуации и произошло, видимо, соединение интересов местных динатов и городской верхушки и выразителем этого стала династия Гавров, прославленная подвигами и освященная ореолом мученичества за веру и родину ее основателя дуки Халдии и севаста св. Феодора Гавры. Алексей I мирился с полунезависимостью Гавры, понимая его значение в защите рубежей империи.

Феодор Гавра, возможно, был из семьи армянского происхождения[587] и родился, как сообщает Анна Комнина, в горных районах Халдии[588]. Один из источников (правда, более поздний) указывает даже место: селение Атра (Эдре) близ Трапезунда[589]. Уточнить это пока не представляется возможным[590]. Еще в юности Феодор поклялся изгнать «агарян» из области Трапезунда и выполнил затем эту клятву[591]. После освобождения Халдии Алексей I утвердил Феодора дукой[592], но тот правил на Понте фактически самостоятельно с 1075 г. вплоть до смерти 2 октября 1098 г. (или, возможно, позднее). Выражением этого стала и чеканка им монеты с изображением его св. патрона Феодора Стратилата[593] или иногда св. Димитрия. Собственную монету продолжал чеканить и племянник Феодора Константин Гавра. При этом трапезундские монеты не следовали принципам реформы Алексея I 1092 г. и сохраняли нерегулярный весовой стандарт[594]. Феодор Гавра, что подтверждается печатями, носил один из высших тогда в империи титулов севаста. Византийские источники отмечали богатство, храбрость и непобедимость Гавры (до его гибели он не знал поражений), а Алексей I, назначая его дукой, стремился удалить Феодора из столицы, опасаясь его дерзости и энергии, как писала Анна Комнина[595].

На явно сепаратистские устремления Гавров указывает и история сына Феодора Григория. В раннем возрасте он был отправлен отцом в Константинополь, где был обручен с дочерью севастократора Исаака, брата императора Алексея I. Однако из-за того, что сам Феодор вступил во второй брак со знатной аланкой, родственницей жены севастократора, планируемый матримониальный союз сына стал невозможен. Тогда император Алексей предложил юноше руку своей дочери Марии. За этим крылся тонкий расчет василевса привязать к себе талантливого полководца и потенциального мятежника. Фактически он стал заложником, хотя и получил полное военное образование под руководством самого императора. Однажды, когда император был в походе в Филиппополе в 1091/92 гг., юноша устроил заговор, опираясь на поддержку нескольких стратигов (Георгия Декана, Евстафия Камицы и Михаила Ехансона). Заговор был раскрыт, Григорий сначала был заточен в тюрьму под надзор дуки Филиппополя Георгия Месопотамита, а затем, получив прощение, был вынужден жениться на дочери императора Марии, связав свой род с Комниновским кланом[596]. Император Алексей получил тем самым определенный рычаг влияния на своевольного дуку, но объективно способствующий обороне рубежей Византии. Но брак после гибели Феодора Гавры был расторгнут[597].

Помимо сельджуков, Таврам пришлось отражать нападения туркменских эмиров Данишмандидов, овладевших территорией от Севастии и Кесарии до Южного Понта[598]. Не без преувеличения византийский писатель начала XII в. архиепископ Охридский Феофилакт писал, что Данишмандиды облагали данью всю территорию от Приазовья и Колхиды до Армении, Галатии и Каппадокии[599]. Вероятно, Феодору Гавре удалось отвоевать у туркменов и удерживать земли от Трапезунда до Неокесарии включительно[600].

В одной из битв Феодор Гавра был все же разбит и взят в плен. Его отвезли в Феодосиуполь и там предали мучительной смерти после отказа перейти в ислам. Прах святого, за исключением черепа, из которого сначала сделали чашу, был сожжен[601]. Э. Брайер датировал это событие 1098 г.[602] Последнее свидетельство о Феодоре Гавре у Анны Комнины сопряжено с рассказом о недавнем захвате им Пайперта и об осаде его затем амиром Исмаилом Гази Данишмандидом[603]. Д. А. Коробейников полагает, однако, что в 1098 г. произошло лишь столкновение Гавры с Данишмандидом, а гибель же от рук эмира Али произошла позже: terminus ante quem — 1103 г.[604] Думается, что более прав Брайер: Синаксарий св. Феодора Гавры указывает, что поражение Гавры и его казнь произошли сразу же[605]. И почти тотчас же Феодор Гавра стал почитаться как мученик и местный святой[606]. А длительная борьба понтийских греков с Данишмандидами нашла отражение в тюркском героическом эпосе[607].

После смерти Гавры его преемником на короткое время, между 1098 и 1103 гг., становится полководец Даватин (его преном неизвестен)[608], а затем власть переходит к Григорию Тарониту. Таронит был женат на сестре императора Алексея I Марии и давно был известен как хороший полководец[609]. Он был назначен командовать войском, действовавшим в Малой Азии против Данишмандидов в 1103 г. Тарониту выпал успех: он серьезно потеснил эмира Сиваса и создал угрозу захвата Неокесарии (Никсара). Это склонило Амира Гази Данишмандида (1084–1134) к мирным переговорам и даже, как намекает Феофилакт Охридский, к установлению между ними дружественных отношений[610]. Ему, в частности, удалось, заключив мир или перемирие с Данишмандидом, договориться об освобождении из плена в Никсаре в начале 1103 г. «железовыйного франка», претендовавшего на роль освободителя Востока, но испытавшего иную судьбу. Переговоры о выкупе Таронит вел по поручению императора и, видимо, существенно продвинулся в них, хотя, вопреки похвале Феофилакта, и не достиг цели[611]. Речь шла об основателе Антиохийского княжества Боэмунде Тарентском, захваченном в плен летом 1100 г. Маликом-Гази. Попытка крестоносцев в 1101 г. прорваться через Никомидию — Гангры к Амасии — Никсару и разгромить туркоманов в области Понта, освободив Боэмунда, закончилась сокрушительным поражением их войск близ Мареша (Мерзифон, к северо-западу от Амасии) от сельджуков и Данишмандидов. Лишь немногие из рыцарей смогли пробиться и бежать в Павру (Бафру) и Синоп, а оттуда — в Константинополь[612]. Боэмунд был, однако, выкуплен в 1103 г. «франками»[613]. Завершив летнюю кампанию, в конце 1103 г. Таронит вернулся в Константинополь[614]. Хотя византийцы добились успехов, корреспондент Таронита высказывает опасение, что с его возвращением в столицу дела на Понте вновь могут ухудшиться и тамошние города подвергнутся опасности[615]. Данишменднаме повествует в этой связи о союзе византийцев, армян и грузин против туркменов. Во главе союза стоял «султан» (дука) Трапезунда Григорий. Именно этой коалиции эпос приписывает победу над Данишмандом близ Никсара летом 1104 г., когда погиб и сам тюркский воитель[616].

Видимо, в награду за успешное проведение похода весны — лета 1103 г. Григорий Таронит был назначен дукой Трапезунда[617]. Возвращение Таронита на Понт, скорее всего, преследовало цель развить успех и стабилизировать положение на границе с тюрками. Однако еще по пути на Понт Григорий вскоре поднял мятеж и бросил в темницу г. Тивенны бывшего дуку Даватина, возвращавшегося в Константинополь, и других знатных трапезундцев. Тивенна находится между Севастией и Амасией, т. е. либо там был византийский гарнизон, либо крепость была предоставлена как место заключения врагов амиром Исмаилом Гази Данишмандидом, теперь уже союзником Таронита. Пленникам, однако, удалось освободиться от оков, разогнать стражников, поставленных Таронитом, и даже овладеть Тивенной. Надежда на успех заговора трапезундцев, о чем упоминает Анна Комнина, имелась только в случае наличия у них сторонников в городе, поэтому вероятнее, что их поддержал византийский гарнизон[618].

Таронит не ставил перед собой целей узурпации власти в Константинополе, но добивался укрепления самостоятельности на Понте, опираясь на поддержку и прежних врагов — Данишмандидов, эмиров Севастии. После того как призывы Алексея I к повиновению не возымели действия и на письма императора Таронит отвечал лишь оскорблениями членов синклита, военачальников и родственников государя, мятеж был подавлен в 1105–1106 гг. по приказу василевса двоюродным братом Григория Иоанном Таронитом[619]. Григорий Таронит попытался отойти к Колонии, рассчитывая на помощь Амира Гази Гюмюштегина Данишмандида, но был пленен. Император намеревался ослепить его, но Иоанн Таронит уговорил василевса не делать этого. Обрив Григория наголо и обрезав ему бороду, василевс заключил его в Анемскую башню Константинополя. Таронит не сразу раскаялся, он пугал стражей ужасными пророчествами, осмеивал и оскорблял врагов, за что срок его заключения был продлен. Получив через некоторое время прощение, Таронит, возможно, достиг высших должностей, вплоть до протовестиария, в начале царствования Иоанна II (если только Никита Хониат не пишет о другом лице, тезке нашего героя)[620].

В 1114–1133 гг. между Византией и Данишмандидами ведется ожесточенная борьба за Кастамон и Гангры[621]. Полководец Константин Гавра, родственник, возможно, племянник св. Феодора[622], сражался с Гюмюштегином Амиром Гази, опираясь на гарнизоны в Восточной Анатолии, вплоть до Камахи, на союз с эмиром Эрзинджана Менгючеком. Амир Гази вместе с атабеком Малатьи Булаком в 1119 г. атаковали Камаху а затем разгромили понтийских греков и их союзников тюрок-огузов и взяли в плен Гавру (позднее он был выкуплен и отпущен). Поражение было серьезным: восточные хронисты (видимо, не без преувеличений) писали о 5000 убитых понтийцах[623]. В 1132–1133 гг. Данишмандиды завоевывают византийскую провинцию Кастамону[624].

Константин Гавра, ранее губернатор Филадельфии (1112 г.), разгромивший Малик-шаха, командующий авангардом или флангом войска Алексея I в походах 1113 и 1116 гг., был назначен дукой Трапезунда между 1116 и 1119 гг. Возможно, короткое время после 1118 г. его сослуживцем, которому было вверено управление правосудием и собирание налогов в области «халивов», был племянник императора Алексея I Адриан Комнин, будущий архиепископ Болгарский Иоанн. Однако сообщение об этом энкомиаста Никифора Василаки крайне расплывчато и неконкретно. Василаки отмечает, с одной стороны, строгость правления Адриана над «халивами», в ином месте — над «колхами», а с другой — его приверженность нормам законов и бескорыстие[625]. Характер власти Адриана неоднократно определен обобщенным термином 'αρχή[626], однако в качестве главной функции выделяются сбор налогов и отправление суда, что не позволяет нам разделить мнение издателя, что скорее всего Адриан был дукой[627]. Такого рода полномочия потребовали бы другого акцента — на командовании войсками, да и понуждали бы к более высоким и определенным энкомиастическим клише. Кроме того, функции дуки в то время принадлежали Константину Гавре, лишившемуся их в 1140 г., примерно тогда, когда Адриан, давно уже принявший монашество, становится архиепископом Болгарии. Упоминание халивов в одном контексте и параллельно с колхами, как представляется, намекает на Восточные области Понта, но возможно и расширительное толкование всего Понта как страны халивов (=халдов) и колхов (= лазов), особенно в риторическом произведении.

С 1126 г. Константин Гавра провозгласил себя независимым правителем на Понте[628]. Независимость его простиралась столь далеко, что он принял устроившего заговор против Иоанна II и затем изгнанного брата императора севастократора Исаака Комнина[629]. Произошло их временное сближение с Данишмандидами и, возможно, организация антивизантийской лиги в 1131–1132 г.[630] Основные ресурсы для своей небольшой, но мобильной армии Константин черпал исключительно из местных источников. Когда их не хватало, он был вынужден, подобно Алексею I Комнину, налагать руку на церковное имущество, что вызвало решительное противодействие трапезундского митрополита Стефана Скилицы, а Феодор Продром даже сравнил действия дуки с «агарянским разбоем»[631]. Тем не менее именно Константин Гавра выкупил и перенес мощи (череп) дяди в Трапезунд, где и основал монастырь Св. Феодора[632]. Иоанну II стоило больших трудов подчинить Константина Гавру. Он не смог сделать это во время похода на Понт против сельджуков в 1139 г. И лишь в 1140 г. один из не названных по имени византийских полководцев Иоанна смог разгромить дуку Халдии, о судьбе которого с тех пор ничего не известно[633].

Д. А. Коробейников полагает, что к концу 20-х гг. возникло два противостоящих союза: с одной стороны — Амира Гази Данишмандида, Иконийского султана Мас'уда и Константина Гавры, с другой — византийского императора Иоанна II и Грузии. По неопубликованной хронике ал-Азими в 524 г. X. (1129/30 г.) грузины имели столкновение с господином («сахибом») Трабзуна и были им разгромлены[634]. С другой стороны, ок. 1127 г. Амир Гази отвоевал Анкиру, Кастамон и Гангры, в 1129 г. напал на побережье Армениака, где византийский губернатор Кассиан сдал несколько крепостей побережья и перешел к нему на службу[635]. Иоанну II удалось почти сразу же вернуть две из них, но он не смог закрепить успех, вынужденный вернуться в Константинополь из-за угрозы династического переворота[636]. Позже, в 1133 г., Иоанн II мирным путем вернул Кастамон, вскоре вновь осажденный и отвоеванный Амиром Гази, вырезавшим его греческое население. После этого Кастамон и Гангры оставались пограничными центрами и переходили из рук в руки[637]. Однако в результате похода Иоанна II на Западный Понт до р. Ириса ему удалось овладеть Пафлагонией, Вифинией и возможно, рядом понтийских территорий[638], хотя они и в дальнейшем продолжали подвергаться нападениям сельджуков, как, например, в 1139 г.[639] Дальнейшему успеху византийцев сопутствовал распад в 1142 г. эмирата Данишмандидов и, первоначально успешная военно-дипломатическая деятельность Мануила I Комнина. При этом Константин Гавра в 1162–1163 гг. выступает уже не как самостоятельный правитель, а как посол императора к султану Икония, нарушевшему позднее (в 1174 г.) соглашение о мире и союзе с Византией[640].

Мануилу удалось также путем переговоров вернуть у сельджуков захваченные в результате набегов города Иней и Павры (Бафру)[641]. Ситуация (не к пользе Византии) изменилась с поглощением частей эмирата Данишмандидов Иконийским султанатом в 1172–1175 гг.[642] и с провалом попыток Византии участвовать в разделе этого эмирата. Именно на этой почве и произошел разрыв бывших союзников. Василеве поручает севасту из рода Гавров Михаилу набирать войска в Пафлагонии, Трапезунде и Инее и захватить Амасию. Нерешительность севаста открыла ворота города султану Икония Кылыч-Арслану[643]. Неудачи Мануила в Северной Анатолии и консолидация Иконийского султаната предопределили страшное поражение византийцев в битве при Мириокефале в 1176 г. Эта битва имела прямые последствия и для Северной Анатолии. Районы Кастамона и Амиса переходят под контроль Румского султаната, притязающего также и на южные области Понта. В 1187 г., например, при разделе султаната между сыновьями Кылыч-Арслана II (1156–1192) Рукн ад-Дин получил Токат, возможно, Амис и другие, не названные Хониатом, города побережья, Кутб ад-Дин — Сивас и Аксарай (Колонию), Сангаршах — Ираклию[644]. С конца XII в. династия Гавров уходит на периферию понтийской истории. Одна из ветвей рода ради сохранения владений на границах Понта переходит на службу к иконийским султанам и постепенно мусульманизируется, причем некоторые Гавры даже участвуют в войнах против Византии[645], другая вливается в ряды византийской знати и постепенно мельчает[646], третья, как показал Р. М. Бартикян, существовала в Армении[647]. Убедительных данных о том, что позднее Гавры основали династию князей Феодоро в Крыму нет[648]. Влияние Гавров на Понте, как справедливо отметил Э. Брайер, сходит на нет[649]. Последний эпизод военной активности одного из Гавр, Михаила, полководца на византийской службе, посланного в 1175 г. в Джаник с войсками Пафлагонии, Инея и Трапезунда, из-за нерешительности стратига, по описанию Киннама, закончился сдачей Амасии султану Кылыч-Арслану II[650].

В 70-е же годы XII в. начинается понтийская эпопея Андроника I Комнина и его потомков, будущих основателей Трапезундской империи. Враждуя с Мануилом I и странствуя по Востоку, после посещения Грузии в 1170–1173 гг., Андроник отправился во владения эмира Изз ад-Дина Салтука, врага Византии, и получил от него в удел замок близ Колонии. Оттуда он стал нападать на византийские земли, включая Халдию, уводить полон и подвергся за это даже церковной анафеме[651]. В 1176/78 г., после того какдука Халдии Никифор Палеолог[652] захватил в плен жену Андроника Феодору и его детей, Андроник покорился, вернулся в Константинополь, покаялся и получил от императора в управление и кормление земли в Пафлагонии и город Иней[653]. После смерти Мануила І в 1180 г. и воцарения его малолетнего сына Алексея, воспользовавшись династическими распрями, Андроник отправился в 1182 г. из Инея и Пафлагонии с войсками в Константинополь и вскоре стал единодержавным василевсом Византии (1183–1185)[654]. Его энергичное, но тираническое правление вскоре закончилось свержением и убийством самого василевса и гибелью двух его сыновей, Мануила и Иоанна, хотя первый из них осуждал поведение и правление отца[655]. Лишь двум сыновьям Мануила удалось спастись и стать в скором будущем основателями новой, Трапезундской империи. Интересно, что Гийом Тирский приводит не подтвержденное другими источниками сведение, что Андроник, узнав о коронации узурпировавшего власть Исаака Ангела, пытался было бежать на галее по морю в Трапезунд, но не смог этого сделать (ne onques ne post passer), возвратился во Влахернский дворец и был затем подвергнут мучительной казни[656]. Описание этой экзекуции у Гийома независимо от Никиты Хониата, но довольно близко к нему[657], что позволяет думать, что источником сведений Гийома Тирского могли быть сообщения очевидцев. В любом случае симптоматично, что местом бегства хронист определил именно Трапезунд, где семья Андроника, как мы увидим из дальнейшего, обладала ресурсами.

После свержения Андроника области Понта, вероятно, оставались под властью Византии. Впрочем, Понт постоянно находился в опасности. Ок. 1194 г. туркменам удалось захватить Амис (он входил в состав Иконийского государства до 1204 г.), а около 1200 г., возможно, Бафру[658]. Не исключено, что Керасунт был также захвачен, ибо товары разбившегося близ этого города византийского корабля были похищены подданными сельджукского султана, за что Алексей III пытался в 1200 г. применить к ним право марки[659]. В Трапезунде при Ангелах продолжал существовать монетный двор, чеканивший монеты по константинопольскому образцу[660].

Исследуя феномен Понтийского регионализма, нельзя не отметить притягательность этого примера и его обусловленность ситуацией в Северной Анатолии, находящейся в известной изоляции от византийской столицы в эпоху натиска сельджуков и Данишмандидов. В 20-е гг. XII столетия, например, рядом с Халдией, видимо, в Пафлагонии, также полунезависимо правил упомянутый выше Кассиан, при угрозе подчинения Византией перешедший на службу к Амиру Гази Данишмандиду в 1130 г.[661]

Несколько знатных византийских семейств имели на Понте прочные позиции. Ж.-К. Шейне с полным основанием выделяет три лидирующих фамилии — Халды, Тарониты и Гавры[662]. К ним можно добавить Плевстов и Генесиев[663], ветви Кекавменов, выходцев из Колонии (родиной Катакалона Кекавмена Колонию называет Иоанн Зонара)[664], Ксифилинов, благодаря патриаршеству Иоанна[665] и др. Однако первые три рода имели высшие посты в управлении Халдией. В середине IX в. отец дуки Иоанна Халда основал монастырь Спасителя в Сирмене. Дука Иоанн Халд известен в связи с первым обретением и учреждением праздника рождества св. Евгения, о чем уже шла речь. Адриан Халд, участник мятежа Варды Воилы против Романа Лакапина, пытался, но безуспешно, укрепиться в Пайперте и был захвачен Иоанном Куркуасом[666]. Другой Иоанн Халд был лукой Армениака при Василии II[667]. Власий Халд выступает ок. 1090–1094 г. свидетелем акта Ивирского монастыря на Афоне, тесно связанного с Понтом[668]. Тарониты были выходцами из пограничного с Халдией района Армении[669]. При Василии II, по его приказу, Григорий Таронит собрал в районе Трапезунда значительное войско[670]. При Алексее I его тезка, как мы видели, стал дукой фемы. Род Халдов, но уже мелких земельных собственников, известен и позднее, в XIII–XIV вв.[671] Гавры оказались наиболее влиятельными, и не случайно именно они добились создания там полунезавимого княжества, хотя сам Феодор в 1072 г. был еще носителем скромного титула ипата и являлся топотеритом Колонии, что показывает на его роль местного архонта, а не столичного вельможи, хотя в 1067 г. он наряду с титулом топотерит обладал и титулом патрикия[672]. Такое же положение военачальников среднего звена занимали другие Гавры до середины XI в.[673] Тем не менее трапезундский агиограф называет семейство Гавров «благороднейшим», а владения Гавров на Понте, видимо, были значительны. Род основывает монастырь Св. Георгия в Хериане, дает ему значительные средства и плодородные земли, ктиторским уставом обязывая настоятеля и монахов снабжать продуктами неблизкий трапезундский монастырь Св. Евгения, что исполнялось многие годы[674].

Из фемы Армениак выдвинулся на высшие посты и стал затем императором бывший дука этой фемы Лев V Армянин[675]. Стратиги армянского происхождения долгое время играли лидирующую роль в управлении этой фемой[676]. Династия пафлагонцев, хотя и краткое время (1034–1042), правила Византией, а ее представители стяжали значительные материальные ресурсы[677]. Из Пафлагонии происходили сами Комнины. Кастамон назван прародительским городом Алексея I[678]. Там находились родовые владения Комнинов, ихдинатские «гнезда» — каструмы, следы которых все еще можно обнаружить в Анатолии[679]. В Кастамоне, где были его дом и вотчина, Исаак I Комнин был провозглашен василевсом в 1057 г.[680] Поднятый им мятеж опирался на регулярные войска фем Колонии, Халдии и Армениака. Это было выступление провициальной малоазийской знати, связанной с Понтом[681]. Опираясь именно на пафлагонское войско, Андроник овладел Константинополем в мае 1182 г.[682] Имения в феме Армениак принадлежали и известному полководцу Григорию Пакуриану (Бакуриани)[683]. Выходцами из Пафлагонии были аристократические семейства Куркуасов, Далассинов, Лалаков, Докианов, Диаватинов, Вринг, Мавроподов. Многие знатные евнухи также происходили из Пафлагонии[684]. Впрочем, пафлагонцы имели дурную славу в империи. Евстафий Солунский вообще именовал их племенем варваров по сравнению с эллинами, не в последнюю очередь из-за их поддержки узурпатора Андроника I и учиненных их войском антилатинских погромов в Константинополе в 1182 г.[685] Но если пафлагонцы составляли влиятельную группировку в столице при Македонской династии и вошли в военно-административную и церковную элиту империи при Комнинах, и особенно при Андронике I, опиравшемся на их войско[686], то попытки инкорпорировать в нее понтийских архонтов, видимо, не увенчались успехом, за исключением (и то относительным) Гавров и Таронитов. Схоларии и Мицоматы, Чанихиты и Каваситы, известные при Великих Комнинах, не представлены среди константинопольской знати и не занимали высоких постов в столице в XI–XII вв.[687] Быть может, это еще один показатель автономистских устремлений Понта в то время, способствовавших позднее созданию Трапезундской империи.

Глава 2.

Образование Трапезундской империи

(1204–1215)

В 1204 г. Константинополь, неприступная столица империи ромеев, стал добычей западноевропейских рыцарей и венецианцев, участников IV Крестового похода[688]. Территория Византии, по договору, заключенному еще в марте 1204 г., подлежала разделу между победителями. Они начали постепенно захватывать земли на Балканах, островах Эгеиды и близ Пропонтиды. Так возникла Латинская Романия[689]. Вместе с тем росло сопротивление «франкам» как в Малой Азии, Эпире, со стороны греческих архонтов, так и во Фракии, со стороны Болгарского царства. На руинах Византии стали возникать разные государства, считавшие себя ее наследниками. Одним из них была и Трапезундская империя, которую воззвали к жизни как обстоятельства внутреннего развития Понтийских областей, так и международная ситуация.

Нередко складывание Трапезундского государства рассматривали в узких хронологических рамках двух-трех первых лет ее истории. Вряд ли это правомерно. Этот процесс был длительным, разные силы внутри империи и вне ее пытались существенно модифицировать как сам тип возникающего государства (универсалистская монархия, буферное княжество или региональное, собственно понтийское образование), так и его внешнеполитическую ориентацию.

Обратимся вначале к историографии проблемы, насчитывающей несколько столетий. В ней выделяется ряд основных проблем: 1) Была ли Трапезундская империя преемницей Византии, ее институтов и порядков, и если да, то в какой степени? 2) Какую роль сыграла Грузия в основании империи? 3) Какие внутренние силы способствовали децентрализации Византии? 4) В какой степени образование Трапезундской империи связано с IV Крестовым походом? 5) Какие задачи ставили перед собой основатели и первые правители нового государства? Каким образом они оформляли идеологически свой суверенитет и на какие традиции при этом опирались? Помимо этих, более общих тем, научная литература затрагивала и многие частные сюжеты, преимущественно связанные с источниковедением и установлением хронологии событий.

Три первые проблемы рассматривались чаще всего во взаимной связи и их решение в немалой степени зависело от общей концепции авторов. Еще до того как стали известны основные источники по начальной истории Трапезундской империи («Хроника» Михаила Панарета, Картлис Цховреба, речи Николая Месарита и др.), представления о ней были крайне неполными, а то и просто фантастическими[690]. Наиболее распространенную к нач. XVII в. версию отразил начитанный в античной литературе конюший французского посла в Турции, посетивший Трапезунд, Ж. Бордье. Он утверждал, что потомок Комнинов (очевидно, Андроника I) Исаак бежал от константинопольской расправы в Трапезунд, был там хорошо принят местными жителями, нуждавшимися в государе, и провозглашен императором, дабы не умалять достоинства предков[691]. Много сделавший для сбора и систематизации сведений византийских историков Ш. Дюканж считал, что Алексей I Комнин управлял Колхидой или Трапезундской провинцией еще при Ангелах с титулом луки и получил самостоятельность после падения Константинополя в 1204 г.[692] Этот взгляд получил свое полное оформление в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Э. Гиббона[693], был подхвачен в истории Византии Ш. Лебо — М. Броссе, где было добавлено, что константинопольские императоры ежегодно назначали в Трапезунд губернатора-дуку[694]. Однако знание Броссе Картлис Цховреба позволило ему ввести новый компонент: помощь ивирского наемного войска и сторонников династии Комнинов удалившимся на Понт после свержения Андроника братьям Алексею и Давиду, основавшим независимое государство[695].

Первую обоснованную и фундированную им же открытыми новыми источниками концепцию образования Трапезундской империи выдвинул Я. Ф. Фальмерайер. Немецкий ученый пришел к выводу, что к образованию империи привели внутренние закономерности: обитатели Понта издавна тяготели к самостоятельности и образованию «торговых республик». Этому препятствовала правящая клика константинопольских богачей, «чьими интересами и ненасытным корыстолюбием расшатывалась империя и истощались силы подданных». По мнению Фальмерайера, империя основывается, дабы отстоять независимость жителей равным образом и от посягательств Константинополя, и от грабительских набегов туркменов и сельджуков, и для защиты от притязаний грузин. Но как только трапезундские правители пытались ставить более широкие задачи, они неизменно теряли активную поддержку своих подданных, которые, однако, в силу упадка эллинского воинского духа, сами не были в состоянии оказать сопротивление честолюбию и гегемонизму своего нового монарха[696]. Прямую преемственность от Византии Фальмерайер видел лишь в том, что вместе с Алексеем I на Понт прибыла группа византийской знати, чужеродной местному населению и поддерживавшей в императоре продолжателя византийских традиций[697]. Для обоснования своих положений Фальмерайер привел экскурс о давнем сепаратизме Понтийской области[698]. Исходя из неверно установленной даты смерти царицы Тамар (1202 г.), Фальмерайер фактически отрицал какое-либо грузинское влияние в образовании империи, а известные сведения Картлис Пховреба относил к более раннему времени, считая поход грузинского отряда грабительским набегом[699]. Данные Панарета о том, что Алексею I оказала помощь его тетка по отцу Тамар Фальмерайер истолковал как свидетельство о некоей грузинской родственнице Комнинов, но не о царице Грузии[700]. Фальмерайер впервые поставил вопрос об образовании Трапезундской империи на научную основу, через широкое изучение разнообразных источников. Он наметил и направление анализа, через рассмотрение внутренних закономерностей развития Понта. Им было также отмечено, что необходимость образования империи стимулировалась внешнеполитической ситуацией. Однако Фальмерайер не понял роль Грузинского царства в этом процессе и недооценил глубокой внутренней связи византийской и трапезундской культур, включая и государственные институты.

Все последующие историки Трапезунда не могли пройти мимо основных положений Фальмерайера, и хотя отдельные построения немецкого ученого пересматривались, многие ученые испытали на себе влияние этого труда. Среди них был и Дж. Финлей, который, однако, в противоположность своему предшественнику, отрицая закономерность образования государства на Понте, считал, что все величие этой империи существует лишь в романах и никакой необходимости в ее создании не было[701]. Порожденная тенденциозным панэллинизмом автора (понимаемым как поступательное движение «эллинского духа»), а также неразработанностью в его время экономической истории Понта, такая концепция давно уже не имеет адептов в историографии, несмотря на вклад Финлея в изучение фактического материала[702]. Финлей продолжил линию на отрицание позитивной роли Грузии в основании империи, утверждал, что братья Комнины бежали в Колхиду лишь накануне захвата Константинополя крестоносцами, в 1203/04 г.[703] Единственным оправданием независимости империи Финлей считал мусульманскую угрозу, консолидирующую понтийский регион вокруг Трапезунда[704].

Новую струю в разработку проблемы внес академик А. А. Куник, написавший первую специальную работу об основании Трапезундской империи[705]. Отметив давние следы сепаратизма, А. А. Куник убедительно доказал, сравнив тексты «Трапезундской хроники» Панарета и Картлис Цховреба, что именно грузинская царица была инициатором похода 1204 г.[706] Это объяснялось желанием Тамар устроить сильное христианское государство на Босфоре и в Малой Азии для борьбы с сельджуками[707]. Для обоснования положения о роли Грузии А. А. Куник обратился к генеалогическим связям Комнинов и Багратидов[708]. Куник отметил весьма примечательное именование в Картлис Цховреба «сына» Андроника Алексея «близким родственником Тамары»[709]. По его мнению, существовали возможные альтернативы: либо сестра Тамар была женой Мануила, сына Андроника I, — тогда грузинская царица действительно тетка Алексею и Давиду, но не по отцу, как писал Панарет, а по матери[710], либо, вероятнее, первая супруга Андроника была родственницей матери царицы Тамар[711]. Вопрос был поставлен Куником, но не решен из-за скудости источников. Куник первым предположил, что юные потомки Андроника сразу после 1185 г. попали в Грузию, откуда и совершили поход в 1204 г.[712] Меньше внимания Куник уделил внутренним причинам консолидации Понтийских областей. По его мнению, в Малой Азии Комнинов принимали с радостью лишь потому, что альтернативой им была власть одинаково ненавистных франков или сельджуков[713].

А. А. Куник побудил ученых обратиться к вопросу о роли Грузии в основании империи. Многие, преимущественно греческие, исследователи, не приняли его положений, по-прежнему настаивая на ведущей роли выходцев из Константинополя, византийских воинов и мобилизованных местных жителей Пафлагонии и Понта. Учитывались (по Хониату) и лазы, но лишь как наемные отряды[714]. В отечественной историографии, напротив, теория о доминирующей роли Грузии получила прочное место[715].

В развернувшейся полемике английский историк У. Миллер, автор следующей монографии по истории Трапезундской империи, занял компромиссную позицию, считая оба фактора — грузинскую помощь и поддержку местного населения — одинаково важными[716]. Но Миллер не создал цельной концепции образования империи, как это сделал выдающийся русский византинист академик Ф. И. Успенский. Тщательно изучив предпосылки образования империи, конкретные следы сепаратизма, Ф. И. Успенский поставил вопрос: представляла ли Трапезундская империя продолжение и естественную эволюцию византинизма или она — самостоятельное образование с другими целями?[717] Так был сформулирован важный вопрос о роли византийского наследия при сложении Трапезундского государства. Но причины обособления Трапезунда и его округи Успенский видел не в эволюции «византинизма». Анализируя пестрый этнический состав населения, исследователь считал, что греки, притом усвоившие лишь внешние формы эллинизма, составляли менее половины населения. Главнейшее место на востоке принадлежало лазам, на западе — тцанам и армянам[718]. Сам правящий класс, кроме небольшой греческой прослойки, прибывшей из Константинополя в XII–XIII вв., состоял из грузинских, лазских и армянских элементов. Поэтому, заключал Успенский, образование империи прямо противоречило интересам эллинизма, группировавшегося вокруг Никеи[719]. Ф. И. Успенский противопоставлял местные греческие и негреческие элементы господствующего класса, боровшиеся за власть. Первые постоянно усиливались притоком из Константинополя (сведений о такой массовой эмиграции в источниках нет) и стали доминировать с середины XIV в.[720] Автор признавал, что Трапезундская империя была хранительницей византийских традиций в администрации, праве, науке и искусстве[721]; при всех местных особенностях она являла собой аналог экономики Византии[722]. И все же для Успенского основание империи — эпизод в борьбе Грузии за преобладание в восточном Причерноморье, продолжение Тамарой политики своего отца, чьи войска доходили до Эрзерума и Трапезунда[723].

Ф. И. Успенский продвинул изучение проблемы значительно вперед, видя истоки образования империи не только во внешних условиях, но и в этнических особенностях Понта, внутренних закономерностях его развития. Но Успенский схематизировал проблему, сведя ее в основном к борьбе эллинских и неэллинских начал. Его представление о «греческой партии» только как о выходцах из Константинополя игнорирует местную понтийскую городскую и землевладельческую элиту и активную роль греков-понтийцев в целом. Правда, Успенский пытался показать, что оплотом греческого влияния были города, но не развернул аргументации. Ф. И. Успенский, вслед за А. А. Куником наметил путь изучения истории Трапезундской империи в тесной связи с Кавказом и Востоком. Именно по этому пути пошел А. А. Васильев. Вопросом № 1 при создании империи автор считал роль Грузии, давние династические связи грузинских Багратидов и византийских Комнинов[724]. А. А. Васильев полагал, что первая жена Андроника была грузинской царевной[725]. Исследовав предшествующую историографию, Васильев примкнул к той точке зрения, что Алексей и Давид были привезены в Грузию сразу после 1185 г. Получив здесь воспитание и усвоив грузинский язык, они стали послушными орудиями в политике грузинской царицы, чьи планы не простирались до Константинополя, но питались лишь враждой к Ангелам[726]. А. А. Васильев не уделил никакого внимания внутренним закономерностям образования империи, не показал те силы, опираясь на которые Комнины могли стать во главе государства. С другой стороны, называя империю «греческой», А. А. Васильев совсем не остановился на преемственности от Византии, лишь отметив, что жители Понта якобы охотно приняли близкую им династию (владения которой лежали и на Понте, и в Пафлагонии) и что при восстановлении монархии Комнинов сохранялся ореол законности[727]. Постановкой проблемы статья Васильева уступает работам Успенского, но в ней впервые был собран почти весь известный тогда материал, касающийся образования Трапезундской империи.

После появления труда Васильева в историографии особенно четко наметились два направления: продолжение и развитие взглядов Куника — Успенского — Васильева и попытка их ревизии, доказательства первостепенной важности византийского «континуитета». По первому пути шли разыскания К. Туманова о степени родства Алексея и Давида Комнинов с Тамар. Туманов предположил, что определение Тамар у Панарета как тетки Алексея І по отцу следует понимать шире: как двоюродное родство по отцовской линии. Туманов присоединился к суждению о существовании грузинской жены Андроника, но считал ее скорее сестрой отца Тамар, Георгия III[728]. Положения о ведущей роли Грузинского государства в основании Трапезундской империи заимствовались и развивались в ряде трудов отечественных и иностранных медиевистов[729]. М. Д. Лордкипанидзе, например, обратила внимание на то, что Грузия могла после 1204 г. претендовать на роль наследницы Византии на Востоке. В период Тамар ориентация грузинского двора на византийскую культуру была особенно сильной и образование Трапезундской империи стоит в связи с этой политикой Грузии[730].

Наряду с признанием ведущей роли Грузии в создании Трапезундской империи со все большей силой звучала и противоположная точка зрения. В наиболее резкой форме она впервые была высказана в рецензии Н. Йорги на упомянутую статью А. А. Васильева. Сочтя сомнительными отношения юных Комнинов с Грузией до 1204 г., рецензент указывал, что во взятии Трапезунда надо видеть не грузинскую акцию, но действия эмигрантов из Константинополя при поддержке сторонников Комнинов изнутри Трапезунда. Васильев на ложном пути, писал румынский ученый, приписывая Тамар ту роль, которую она никогда не играла: в дальнейшем Грузия выступала лишь как враг и соперник[731].

О. Лампсидис также ставит основание Трапезундской империи в прямую связь с судьбой Византии, считая, что с 1204 г. «территория государства Великих Комнинов непосредственно зависела от Византии, так же как и его цивилизация и население»[732]. О. Лампсидис уделил много места критике положений Васильева, считая жизнь двух царевичей при грузинском дворе недоказанной, а их бегство относящимся лишь к июлю 1203 г., времени IV Крестового похода, следствием которого он и считал образование империи. Стремясь преуменьшить роль помощи из Грузии, греческий ученый искал начало похода не в Ивирии, а в каком-то порту, недалеко от Трапезунда и Колхиды, куда бежали Комнины. Лампсидис подробно проанализировал все возможности родственных связей между домом царицы Тамар и Великими Комнинами и все существующие на этот счет гипотезы. Ни одну из них он не счел убедительной[733]. Он также отрицал, что образование империи было следствием политики Тамар, как и вообще значение Грузии. В качестве аргумента он приводил ослабление трапезундско-грузинских связей после смерти Тамар (1212 г.)[734]. Степень родства царицы Тамар и основателей Трапезундской империи может сейчас восстанавливаться только гипотетически. В этой связи, однако, существенным указанием Картлис Цховреба является фраза о том, что Андроник Комнин, явившийся в Грузию как изгнанник и ласково принятый там Георгием III, был сыном сестры его отца[735].

О прямой преемственности Трапезундской империи от Византии писали Д. Закифинос, А. Вакалопулос, Д. Никол[736], М. Куршанскис[737], Э. Брайер[738], Р. М. Шукуров[739]. Э. Жансан не высказал своего мнения столь же непосредственно. Однако, фактически он разделял взгляды вышеназванных исследователей[740].

От решения трех основных проблем вытекал и подход к производным — было ли образование империи непосредственно связано с IV Крестовым походом и какие задачи ставили перед собой основатели государства? Большинство историков, стоящих на позиции «византийского континуитета», естественно, связывало основание понтийского государства с разрушительными для Византии последствиями IV Крестового похода. Примечательно, что так же смотрели на проблему сами византийские писатели XIII–XIV вв. Никита Хониат прямо выводил образование новых греческих государств из катастрофы 1204 г., когда новоявленные греческие правители, «потеряв голову от стремления к славе и желая называться государями, по неразумию вооружились друг против друга», обеспечив тем самым победу латинским разбойникам[741]. Акрополит начало новых государственных образований искал среди смут, последовавших за взятием Константинополя[742]. Никифор Григора нарисовал красочную картину гибели государства ромеев, уподобившегося застигнутому бурей кораблю, распадающемуся на множество обломков[743]. Но позиция современников событий, к тому же переживших тяжелый кризис или ощутивших на себе его последствия, не может быть правильным мерилом событий, тем более что византийские авторы в той или иной мере разделяли ромейскую имперскую неприязнь к партикуляризму.

На других позициях стояли сторонники грузинского влияния в образовании империи. Еще А. А. Куник, сравнив данные Панарета и Картлис Цховреба, показал, что взятие крестоносцами Константинополя в апреле 1204 г. и образование Трапезундской империи — события независимые: ведь подготовка к походу на Понт должна была начаться ранее зимы 1203/04 г.[744] Ф. И. Успенский углубил этот взгляд, заметив, что общий ход IV Крестового похода благоприятствовал юным Комнинам, хотя сами события 1204 г. послужили лишь внешним толчком[745]. Признавая эту общую связь, А. А. Васильев считал, что захват Алексеем Трапезунда не был результатом падения Константинополя, однако капитуляция Ангелов 18 июля 1203 г. могла вдохновить Тамару[746]. Чаще всего в исследованиях просто констатируется одновременность падения Константинополя и образования Трапезундской империи[747].

Как нам представляется, в подходе к решению этого вопроса не учитывается наличие ДВУХ этапов становления Трапезундского государства: 1) захват самого города и консолидация вокруг него областей Понта и 2) дальнейшая экспансия на Запад отчасти с реставраторскими целями и возможным привлечением бежавшего из захваченных крестоносцами земель населения. Падение столицы в тот момент, когда военная экспедиция Комнинов была начата и успешно осуществлялась, могло создать новую альтернативу, и тут встает вопрос о первоначальных планах основателей империи.

Я. Фальмерайер справедливо разделил проблему на две части: сами Комнины и их константинопольские приверженцы стремились к восстановлению Византийской империи, но объективные потребности и желания жителей Синопа и Трапезунда требовали образования самостоятельного государства, свободного от притязаний Константинополя и защищенного от грабительских походов туркменов и сельджуков[748]. А. А. Куник твердо отстаивал взгляд, согласно которому Комнины не могли ставить задач восстановления империи, не зная в начале похода о падении Константинополя. Они следовали планам Тамар, направленным на то, чтобы с помощью дружественной династии на Понте сокрушить силу сельджуков[749]. Н. Йорга, напротив, настаивал на первенствующем значении именно реставраторских планов Алексея и Давида, в подтверждении чего указывал на принятие Алексеем императорского титула[750]. А. А. Васильев синтезировал оба направления: экспедиция Тамар 1204 г. не ставила своей целью восстановление империи: в начале кампании ни Алексей, ни Давид не думали о том, чтобы отнять Константинополь у латинян. Затем их пути разошлись: Алексей остался в Трапезунде, а его брат с 1205 г. пытался восстановить Византию[751]. Э. Брайер, обратив внимание на то, что выступление братьев — Комнинов произошло ранее 1204 г., справедливо полагал, что если это и был сепаратистский мятеж, то он был направлен тогда скорее против уже низложенных Ангелов, чем против латинян, Ласкаридов или сельджуков[752]. Р. М. Шукуров квалифицировал поход Алексея на Трапезунд как прокомниновский мятеж, вводя его в контекст Комниновского «реставрационного» движения, развернувшегося в конце XII в. Роль Грузии, на его взгляд, сводилась к начальному толчку, обеспечению успеха мятежа, при этом выгода Грузии (которая претендовала в то время на роль региональной сверхдержавы) заключалась в том, чтобы низвергнуть в Константинополе режим Ангелов, с которыми у Багратидов были враждебные отношения. Р. М. Шукуров поддержал положение о «раннем» бегстве царевичей в Грузию[753].

В связи с полемикой по поводу реставраторских планов Комнинов большое место в литературе занял вопрос о времени и значении принятия ими титула ΜΕΓΑΣ ΚΟΜΝΗΝΟΣ[754]. Попытку хронологической реконструкции борьбы Феодора I Ласкаря и Великих Комнинов за Пафлагонию в 1204–1214 гг. недавно предпринял Я. Бус[755].

Анализ научной литературы показывает, что изучаемая тема не нова в историографии. И все же в ней есть еще большие лакуны, неясности, вопросы, на которые нет ответа из-за фрагментарности источников. М. Куршанскис справедливо замечал: «Трапезундская империя была основана при обстоятельствах, которые остаются таинственными, несмотря на все исследования вплоть до наших дней»[756].

Новыми тенденциями в историографии, четко обозначившимися с 70-х гг., особенно после XV Международного конгресса в Афинах, посвятившего специальную сессию этой теме, стало рассмотрение нашей проблемы через призму борьбы центробежных и центростремительных сил в Византии, с учетом экономических, социальных, географических факторов[757]. Нет нужды повторять выводы этих исследований. Достаточно сказать, что подспудные процессы регионализации провинций, протекавшие в Византии, были многократно усилены географическим и этническим факторами на Понте. Не случайно именно Понтийский вариант Гавров Й. Хоффман назвал «классическим примером» (Paradebeispiel)[758]. Но особенности регионального сепаратизма, развивавшегося во всегдашнем взаимодействии и взаимоотталкивании с силами централизации, заключались в том, что, раз начавшись, он как бы прорастал в глубь территории, уже вроде бы и отторгнутой от первоначального общеимперского ядра. Так, первые ростки его обнаружились в «двуперсонности» основателей самой Трапезундской империи — Алексея и Давида, а затем с особой силой в ходе гражданской войны феодальных кланов империи в середине XIV столетия, о чем речь пойдет ниже. Его частичное преодоление при Алексее III дорого обошлось империи, но это был возврат к прежней централизации, оспариваемой по отношению к Византии в целом вначале Таврами и (поневоле, после 1214 г.) Великими Комнинами, решение задач централизации силами децентрализации, подобно «загадке» Константинопольских Комнинов в XI–XII вв.[759].

Исследуя феномен с идеологической стороны, Э. Арвейлер определила подоплеку понтийского сепаратизма как греческий «провинциальный патриотизм», усиленный антилатинскими настроениями[760].

Наконец, совсем недавно французский историк М. Баливе так объяснил географические и политические факторы образования и существования Трапезундской империи: изолированность цепью Понтийских гор, прибежище стойкого Комниновского легитимизма, поддерживаемого партикуляризмом туркоманских эмиратов Сев. Анатолии, что позволяло долго избегать сельджукидской централизации, связи с кавказско-иберийским миром[761]. Конечно, это далеко не полные объяснения, но и они не лишены рационального зерна. Г. Штратил-Зауэр не без основания отмечал, что выбор Трапезунда как столицы империи в момент крестоносных завоеваний не был случаен для Алексея I: именно в Трапезунде, географически защищенном от латинской опасности, было легче всего переждать происходившие события[762].

Феномен понтийского регионализма (назовем его так, избегая более двусмысленного в применении к Понту термина «сепаратизм»[763]), конечно, не может объяснить в полной мере причин устойчивости и длительного (особенно учитывая враждебное окружение) существования империи. Р. М. Шукуров, в частности, справедливо обращает внимание на то, что главной причиной этого было существование на всем протяжении истории империи стабильной централизованной власти, обладавшей развитым бюрократическим аппаратом, профессиональной армией, значительным людским и финансовым потенциалом. Весьма эффективная организация общества, по его мнению, была тем фактором, что империя не растворились в окружающем тюркском море, подобно большинству других греческих анклавов, оставшихся в покоренной тюрками Анатолии[764]. К этим составляющим мы вернемся в последующих главах, не абсолютизируя, впрочем, их значения.

Социальными силами, заинтересованными в поддержании понтийского регионализма, были и местные крупные и средние земельные собственники, и торгово-ремесленное население крупных городов, и крестьянство, страдавшее как от внешней угрозы и неспособности Константинополя противостоять ей, так и от налогового бремени, отождествляемого с неэффективной столичной бюрократией. Не случайно склонный к мятежу в глазах византийских василевсов, но удачливый полководец Феодор Гавра стал на Понте и местным героем, и почитаемым святым[765].

Автор единственного дошедшего до нас местного источника, систематически освещающего историю Великих Комнинов, Михаил Панарет записал: «Прибыл Великий Комнин кир Алексей, вышедший (έξελθών) из благополучного Константинополя, выступив с войском из Ивирии при помощи и содействии его тетки по отцу Тамар и овладел Трапезундом в апреле 7 индиктиона 6712 (1204. — С. К.) года, имея 22 года от ролу»[766]. Хронист не отметил никаких других приобретений Алексея, кроме Трапезунда, не упомянул брата василевса полководца Давида. Неполнота приведенной фразы и двусмысленность причастия έξελθών приводили исследователей к мысли, что, поход начался из Константинополя или же через короткое время после того, как внуки Андроника покинули Город. Однако, έξελθών может означать и происхождение, в смысле выходец из древней столицы Византии. В понтийских актах XIV в. встречается именно это значение слова, с указанием на родовое и географическое происхождение[767]. Именно эта мысль наиболее соответствует идейной направленности Хроники Панарета, династической истории, прославляющей древность рода правящих государей, его легитимность и связь с византийской императорской династией. К тому же, Панарет называет в этой же фразе Константинополь «благополучным» (ευδαίμων), что с трудом приложимо к осажденному врагами и взятому впоследствии городу. Даже стереотипное клише похвалы Новому Риму выглядело бы в таком контексте кощунственно. Скорее Панарет апеллирует именно к благополучному прошлому византийской столицы, к тому ушедшему времени, когда Алексей появился там на свет.

Реальных данных для установления местопребывания Алексея и Давида в 1185–1203 гг. нет. Ясно, что они начинали поход с войском Тамар из Грузии в 1203 г. Но как, когда и при каких обстоятельствах попали туда, неизвестно[768].

Картлис Цховреба разъясняет, что побудительным импульсом похода 1204 г. была месть Тамар Ангелам за ограбление Алексеем III монахов, отправлявшихся в Иерусалим и получивших от грузинской царицы большие дары. Узнав об этом, Тамар отправила отряд ивирийского войска (небольшое число залихских имеритинцев, как сообщает летописец), который захватил Лазику, Трапезунд, Лимон (Лимнию), Самсун, Синоп, Керасунт, Китиору, Амастриду, Ираклию, все земли Пафлагонии и Понта. Все эти владения были переданы родственнику Тамар Алексею Комнину[769]. При этом анонимный хронист указывает, что, благодаря Тамар, владетель Трапезунда получил независимое владение и правил, не обеспокоенный врагами[770]. Возможно, начальная кампания Комнинов была морской, а затем Алексей и Давид расширяли свои приобретения в глубь территорий Понта и Пафлагонии, что, например, заняло у Давида в Пафлагонии почти два года: 1204–1206[771].

Приобретенная территория была весьма обширна, ее западные области были отдалены от Грузии на очень большое расстояние, южный фланг оставался открытым для нападений сельджуков. И могла ли одна небольшая грузинская армия в таких условиях контролировать все эту территорию? Необходимо учесть, что именно в 1203–1206 гг. шла ожесточенная борьба Грузии с Румским султанатом, азербайджанскими и иранскими атабеками. Наступательные операции войска Тамар вели в Араратской долине, в Азербайджане. Шли упорные бои за крепости Карс, Маназкерт, Хлат. Наконец, Грузии удалось нанести сельджукам сокрушительное поражение в битве при Басиане в 1203/04 г.[772] Эти войны требовали мобилизации всех ресурсов государства Тамар и не позволяли отвлечь внушительную армию на нужды Комнинов. Да и сам историк Тамар Басили писал лишь о «небольшом отряде залихских бойцов»[773]. Но была ли нужда в значительной экспедиции? После Басианской битвы силы Румского султаната были подорваны. Царица Тамар прекрасно знала о сложившемся накануне 1204 г. положении в Византии. Она имела разветвленную сеть осведомителей и располагала информацией от щедро одариваемых дальних монастырей[774]. Получаемые данные недвусмысленно свидетельствовали о бедственном положении осажденного крестоносцами Константинополя, лишенного возможностей вмешиваться в дела далекого Понта. Силы сельджуков были серьезно ослаблены 20-летней войной, хотя не считаться с ними вовсе еще было нельзя. Практически же прежняя фема Халдия на какой-то промежуток времени была предоставлена сама себе и при определенных обстоятельствах могла стать жертвой главных врагов Тамар — сельджуков. Защищая Понт и оказывая помощь Комнинам, Тамар получала естественного союзника на северо-западных границах своей державы[775]. Выполнению этой задачи способствовали длительные традиции понтийского регионализма, легитимность и авторитет в греческом мире отпрысков Комниновской династии, вставших во главе предприятия, полководческий талант Давида Комнина и, наконец, то, что лазы, родственные картвелам, составляли значительную часть населения будущей империи, особенно на ее востоке[776]. Грузинские войска в этих условиях не рассматривались местным населением как агрессоры. Так в благоприятной исторической ситуации понтийский регионализм сомкнулся с внешнеполитической активностью Грузии и планами ее правителей. Поэтому роль Грузии в образовании империи заключалась не только и не столько в военной помощи, сколько в обеспечении безопасности перед лицом сельджукской угрозы. Царство Тамар на этом историческом этапе было гарантом самого существования Трапезундского государства.

В источниках нет данных о каком-либо сопротивлении отрядам Комнинов до их столкновения с Феодором Ласкарем. Напротив, Виссарион Никейский и Критовул, независимо друг от друга и, следуя в XV в. устоявшейся традиции, писали, что передача власти Комнинам на Понте происходила мирно[777]. По Халкокондилу, первый император «получил от местных жителей власть над Колхидой и перенес свое царство в Трапезунд в Колхиде»[778]. Современник событий Никита Хониат отмечает в своей «Хронографии»: «Давид же Комнин, набрав войско из Пафлагонии и Ираклии Понтийской и частично ивирийских наемников, живущих в долине Фасиса, подчинил себе деревни и города. Расширив владения брата, которого звали Алексей, он стал его предтечей и глашатаем»[779]. Панегирик Никиты Хониата никейскому государю Феодору Ласкарю (1206 г.) содержит еще одно указание на быстрый переход понтийских жителей под знамена Комнинов[780]. Трапезунд, как и Константинополь, был взят в апреле 1204 г. Значит, первоначально войско Алексея и Давида состояло исключительно из небольшого грузинского отряда (который Хониат назвал ивирийскими наемниками, а Картлис Цховреба — «отрядом залихских бойцов») и непосредственного окружения царевичей. Однако понтийский регионализм и сама внешнеполитическая ситуация стали консолидирующим фактором. Давид, как, видимо, и Алексей, быстро перешел к мобилизации местного населения. В Малой Азии после 1204 г. между уцелевшими греческими династами и латинскими правителями началась борьба за византийское наследство, за выход к Константинополю, не только за приобретение отдельных территорий, но и за привлечение симпатий населения[781]. Количество войск и поддержка местных жителей определяли успех: так было при овладении Феодором Ласкарем Никеей и Вифинией, так было и при утверждении Комнинов на северном побережье Малой Азии. Никита Хониат бичует жителей, поддержавших Комнинов, как людей легкомысленных и неразумных, идолопоклонников и трусливых отступников. Но что делает в его описании восхваляемый им Феодор Ласкарь? Разгромив авангард Давида Комнина и взяв, по словам панегириста, тысячи пленных, взывающих о пощаде, Ласкарь не наказывает их, но лишь слегка журит, убеждая отступиться от того, кто не может даже сам себя защитить, и стать под никейские знамена. Высшая награда для Ласкаря, по словам Хониата, то, что бывшие противники примкнули к нему, отложившись от Давида, за которого три дня тому назад вступали в бой. «Брань соединила воедино ранее разделенных»[782].

Перед нами не просто традиционная хвала доброму правителю, но курс никейской политики, зафиксированный ее апологетом. Помимо Панегирика, и «Хроника» Хониата отмечает, что, подойдя к городу Плусиада, перешедшему на сторону Давида, Ласкарь сумел привлечь к себе его население, лишив понтийского правителя поддержки. Это был значительный успех, так как гарнизон города славился искусными лучниками[783]. В свою очередь, Давид Комнин перейдя через р. Сангарий, захватил ряд крепостей и вновь приобрел Плусиаду, получив оттуда заложников, часть из которых он заключил в оковы, потому, что они перебежали к Ласкарю[784]. Большое значение соперничающие стороны придавали поддержке духовенства. Феодору I удалось добиться того, что патриарх и все никейское духовенство клятвенно обязались всегда хранить верность Ласкарю и не поддерживать никого из его врагов, «даже внуков кира Андроника». Священники должны были способствовать тому, чтобы «мысли и действия людей в наших провинциях, какого бы рода, славы и достоинства они не были, были направлены к славе и поддержанию» никейского императора[785]. О том, что после падения Константинополя во владения Комнинов устремлялось эллинское население столицы, свидетельствуют записанные митрополитом Эфесским Николаем Месаритом слова православных монахов, сказанные в ответ на упреки в гордыни папского легата кардинала Бенедикта: «Если бы мы были гордыми, как ты говоришь, то и мы могли бы, как остальные жители Константинополя, идти в земли императора кира Феодора Ласкаря Комнина, и в земли кира Давида Комнина… как это сделали многие, убегая от вашего постоянного угнетения и угрозы ежедневной гибели»[786]. Значит, силы и понтийских правителей, и никейского императора пополнялись в известной мере не только за счет местного населения, но и за счет жителей столицы. Кроме того, как сообщает Акрополит, во вспыхнувших смутах само население призывало на защиту того или иного правителя, признавая его власть[787]. Проигрыш в борьбе за поддержку населения означал и общее поражение.

К 1205 г. Понтийское государство (мы называем его так, ибо это еще не была собственно ТРАПЕЗУНДСКАЯ империя) сложилось из ДВУХ частей. Одной владел непосредственно император Алексей; она в основном совпадала со старой византийской фемой Халдия. Никита Хониат отметил, что Алексей владел трапезундскими областями[788], в то время как его брат Давид — землями Пафлагонии и Ираклией Понтийской, осуществляя в дальнейшем продвижение к Никомидии[789]. Иных анклавов в составе империи не было, и для утверждений о том, что на территории Великих Комнинов в 1204–1208 гг. образовывались полунезависимые апанажи иных правителей, вроде мифического Феодора II Гавры[790], нет никаких оснований в источниках.

Давид, очевидно, не собирался замыкаться в этих пределах, стремясь прорваться в Вифинию, где укреплялось Никейское государство, и к Константинополю. Алексей в этих походах брата не участвовал, оставаясь все время в районе Трапезунда, и, по словам Хониата, «как вошедший в поговорку Гилас, появлялся слышанным, но не видимым»[791]. Об отношениях между двумя территориальными комплексами можно только догадываться. Во всяком случае, Давид не принял императорского титула и, по Хониату, признавал главенство брата (был его «глашатаем»). Практически же он действовал на свой страх и риск.

Возможно, более активные действия Алексея сковывались постоянной сельджукской угрозой, заставлявшей его не покидать пределы Понта. Почти сразу после утверждения в Трапезунде в 602 г. хиджры (18/VІІІ 1205 — 7/VІІІ 1206 гг.) Алексей подвергся нападению султана Икония Гийас ад-Дина Кай-Хусрава I (1192–1196, 1204–1210). Сообщивший об этом арабский хронист Ибн ал-Асир полагал, что причиной атаки было то, что после завоеваний Комнинов Иконийский султанат оказался отрезанным от черноморских портов, прервались торговые связи его с Северным Причерноморьем (русскими и кыпчакскими землями), была парализована крупнейшая и процветавшая мусульманская ярмарка в Сивасе[792]. Султан осадил Трапезунд, но не смог взять эту сильную крепость и прорваться к морю[793]. Одной из причин нападения сельджуков на Трапезунд мог стать союз Кай-Хусрава с Феодором I Ласкарем (весна 1205 г.)[794]. В то же время, как предполагает К. Каэн, Трапезундская империя опиралась на союз с Эрзерумским эмиратом, и они вместе могли контролировать континентальные пути от побережья к Ирану[795], минуя контроль Рума. Вероятно, действия сельджуков и никейцев были согласованы, и потому датировка похода осенью 1205 г. (одновременно с захватом Плусиады Ласкарем)[796] представляется предпочтительной. Эта неудача толкнула позднее сельджуков на новый поход в 1214 г.

До начала мая 1205 г. войска Давида на западе не встречали сопротивления и территория под его властью простиралась до р. Сангарий. Силы Ласкаря до той поры были заняты борьбой с крестоносцами, нанесшими ему в декабре 1204 г. поражение при Пиманионе и захватившими в марте 1205 г. Адрамиттий. В начале апреля 1205 г. началась война Латинской империи с болгарами, оттянувшая силы рыцарей на Балканы[797] и после перемирия «латинян» с Никеей в мае 1205 г. освободившая Ласкарю руки[798].

Первое столкновение войск Ласкаря и Давида произошло чуть позднее, когда последний подошел к Никомидии. В «Хронике» Хониата это описано после изложения событий отъезда латинского правителя Генриха Фландрского на войну против болгарского царя Калояна[799]. Сравним эти данные с Хроникой Жоффруа де Виллардуэна и «Деяниями» папы Иннокентия III. По Виллардуэну, поход начался в июне 1205 г. и продолжался до зимы того же года[800]. «Деяния» вносят некоторое уточнение в последнюю дату: включенное в это анонимное сочинение письмо Генриха папе (от февраля 1206 г.) недвусмысленно свидетельствует, что Генрих прибыл в Константинополь к празднику св. Ремигия (1 октября 1205 г.)[801]. Тогда битва при Никомидии, произошедшая, по Хониату, вскоре после выступления Генриха, должна была произойти между июлем и октябрем 1205 г., вероятнее всего — ранней осенью.

Когда авангард Давида Комнина под командованием юного полководца Синадина[802] приближался к Никомидии, Ласкарь, предприняв обходной маневр, напал на него с тыла. Синадин был застигнут врасплох и потерпел поражение. Часть его отряда была изрублена, часть бежала, а часть попала в плен, как о том говорилось в Панегирике Хониата. Итогом этих событий стало ограничение передвижения войск Давида к западу от Пафлагонии[803]. Никомидия имела большое стратегическое значение для противников. Приобретя ее, Давид, по меткому замечанию В. Лорана, «соединял» два моря и отрезал никейскому сопернику выход к Константинополю[804]. Но хотя это поражение и приостановило наступление Давида, оно еще не создавало угрозы его непосредственным владениям в Пафлагонии, где он опирался на мощные приморские крепости Ираклии и Амастриды. Именно тогда Давид предпринимает меры по укреплению этих городов, возводит стены и башню Ираклии Понтийской[805]. Поражение Синадина имело локальное значение, было значительно преувеличено энкомиастом-Хониатом и не привело к перелому в борьбе за Пафлагонию[806].

Но в течение последующего периода могущество и авторитет Ласкаря росли, а у Давида, отрезанного от областей Вифинии, сил не прибавлялось. Единственным выходом для него было обратиться за помощью к естественному союзнику, врагу Ласкаря — правителю (с 20 августа 1206 г. — императору) Латинской империи Генриху. С заключением этого союза хоронились планы Комнинов восстановить Византию и Давид переходил к глухой обороне. Союзные отношения были установлены до 23 августа 1206 г.[807]

Инициатором второго столкновения был Феодор Ласкарь, предпринявший в октябре — декабре 1206 г. поход в Пафлагонию[808]. Ласкарь сумел привлечь на свою сторону население пограничной Плусиады и подойти к Ираклии[809]. Для никейской армии поход был нелегким: пришлось переправляться через реку Сангарий, где был обращен в бегство небольшой заслон противника. Давид осуществил ряд мер для обороны: завалив путь через горные проходы и поставив искусственные заграждения на дорогах, он расставил часть войск на выгодных рубежах в горах, вооружив их метательным оружием. Однако, расчистив проходы, Ласкарь сумел преодолеть заграждения и сжечь заслоны, никейцы проложили удобную дорогу. Войска, оставленные Давидом в горах, не получили обещанной поддержки и были разгромлены, попав в ловушку. Часть их оказалась в плену, другая — бежала. Пополнив свою армию за счет пленных, Феодор Ласкарь приблизился к Ираклии, где за стенами скрывался его главный противник. Панегирик рисует обреченность осажденного, которого спасла лишь вовремя подоспевшая помощь латинян[810]. Хониат сгущает краски: Ираклия была сильной крепостью, с большими запасами продовольствия, излишки которого Давид Комнин позже отправит в Константинополь. Да и последующие приступы Ласкаря под стены Ираклии, как писал Месарит, долгое время были бесплодны[811].

Итак, «франки» в конце 1206 г. в критический для Давида момент выступили ему на помощь. Виллардуэн, не упомянув самого Давида, отметил, что военные действия велись из-за нарушения Ласкарем условий перемирия[812]. Сопоставим изложение военных действий Хониатом и Виллардуэном. Первый писал, что латиняне, заняв Никомидию, создали угрозу для Феодора I, заставив его колебаться между штурмом Ираклии и спешным отходом к Никомидии, навстречу «франкам». Ласкарь избрал последнее[813], так как захват Никомидии отрезал его от Никеи и Пруссия. По Виллардуэну, в районе Никомидии действовал сенешаль Романии Тьерри де Лоос[814]. Но западнее наносился и другой удар — нацеленный в глубь никейской территории. Латиняне укрепились в г. Кизик и брали большую добычу от набегов на никейские земли[815]. Ласкарь, бросив осаду Ираклии, напал на латинский отряд, действовавший у Никомидии. Но тот не принял боя (вероятно, из-за малочисленности) и, по Хониату, бросив обоз и терпя потери, отошел к Константинополю. Ласкарь, видимо, не преследуя «франков», возвратился к Кизику и несколько раз пытался взять его штурмом. Борьба шла с большими потерями для двух сторон и приняла затяжной характер[816].

После того как Давид Комнин убедился в реальности помощи, которую ему могли оказать крестоносцы, он решил укрепить связи с ними. О новом договоре Хониат написал так: «Он (Давид Комнин. — С. K.) отправил в Византий к латинянам несколько продовольственных судов со свиным засоленным мясом, обмениваясь за помощь войском. И за это он просил заключить с ним второй договор и записать его в условия письменного соглашения их с Ласкарем, а также признать все его земли зависимыми от латинян»[817]. Второй договор Давида с Латинской империей, в отличие от первого, устанавливал прямые отношения вассалитета. Но они, очевидно, распространялись не на всю территорию Трапезундской империи, а лишь на владения Давида, что в общих чертах соответствовало договору о разделе Византии (Partitio Romaniae), по которому Понт не входил в подлежащую разделу часть, а Пафлагония предназначалась латинскому императору, правда наряду с Синопом и Инеем, которыми управлял Алексей[818]. Давид не терял независимости[819] и установленный союз был чисто военно-политическим, лишенным религиозных последствий. Местная церковь не признала унии и католических доктрин, а земли Давида и в 1206 г. рассматривались как прибежище для православного клира[820]. Латинская империя получила первого союзника в Малой Азии, при помощи которого можно было сдерживать натиск со стороны Никеи и снабжать Константинополь продовольствием. О приобретении же Пафлагонии в тех условиях Латинская империя не могла и мечтать[821].

Военные последствия союза не заставили себя долго ждать: в самом конце 1206 г. или скорее в январе — марте 1207 г.[822], узнав, что Ласкарь ушел из Никеи в Пруссий, латиняне и Давид начали совместное наступление на его территорию. Давид, переправившись через р. Сангарий, разгромил укрепленные пункты Ласкаря и вновь приобрел Плусиаду, получив оттуда заложников. А 300 латинских рыцарей наступали из Никомидии на восток, но были застигнуты врасплох полководцем Ласкаря Андроником Гидом. Большинство из этого отряда погибло, а бежавшие попали в засаду и не смогли сообщить о поражении Давиду[823]. Однако вскоре между Ласкарем и императором Генрихом было заключено перемирие сроком на 2 года. В договоре предусматривалась неприкосновенность Давида как вассала и союзника императора (апрель — июнь 1207 г.)[824]. В 1208 г. сила и авторитет никейского правителя заметно возросли: 6 апреля он был коронован в качестве императора Михаилом IV Авторианом, избранным на патриаршую кафедру 20 марта того же года[825]. В 1208 г., как отмечалось выше, никейское духовенство во главе с патриархом присягнуло Феодору I в том, что не будет поддерживать никого из его соперников, включая трапезундских Комнинов. Была одержана победа еще над одним греческим конкурентом — независимым правителем Сампсона Саввой Асиденом[826]. Осенью 1208 г. собиратель греческих земель Феодор I Ласкарь опять попытался овладеть Пафлагонией и обеспечить выход к Черному морю. Осажденный в Ираклии Давид вновь прибегнул к помощи союзников, находившихся в то время в крепости Памфилии[827]. Император Генрих счел нападение Ласкаря нарушением перемирия и лично отправился в Константинополь, чтобы начать поход в Малую Азию[828]. В октябре — ноябре 1208 г.[829] быстрым маршем переправившись через Босфор, Генрих стал продвигаться на восток, чтобы отрезать Ласкарю путь к отступлению. Видимо, поход был так неожидан, что войска никейцев бежали самым поспешным образом, оставив осаду Ираклии. По Анри де Валансьенну, в реках утонуло более 1000 человек. Всего четыре дня не достало латинянам, чтобы пленить Феодора I. Преследование было немыслимо из-за разливов рек и начавшихся ранних холодов[830], да оно и не имело смысла, коль скоро Ласкарь успел скрыться за стенами Никеи.

События 1209–1213 гг. нам практически неизвестны. Из Панегирика Месарита ясно лишь, что Феодор продолжал попытки подчинить Пафлагонию как выгодный плацдарм для борьбы с латинянами и турками. Предпринимались набеги на Пафлагонскую территорию, опустошались земли, уводился полон, угонялся скот, разрушались небольшие укрепления[831]. Но незыблемо стояли основные твердыни — Ираклия и Амастрида, без взятия которых не была подчинена и область. Разорение территории, безусловно, способствовало ее покорению. Успех Ласкарю обеспечивали и его победы над сельджуками в битве при Антиохии на Меандре в 1211 г. и отвоевание у них Атталии в 1214 г.[832]

Применялось и другое средство давления — через поддерживавшего никейского василевса Вселенского патриарха. Однако здесь, как кажется, Никея проигрывала. Епископы, назначаемые патриархом в подконтрольные Великим Комнинам земли, не принимались местными правителями, которые справедливо усматривали в них никейских агентов. Давид Комнин, например, «обесчестил ударами плети» и изгнал рукоположенного в епископы Амастридские диакона. Он не желал, чтобы «в его землях епископ был назначен другой властью»[833]. Поставленные Никеей епископы в Херсон и Сугдею, признавшие, видимо, сюзеренитет Великих Комнинов, были также отосланы назад. Избрания и хиротония епископов на Понте и в Лазике, «которые суть Трапезунд и Неокесария» осуществлялись местными архиереями Гангр, Керасунта, Неокесарии с ведома светской власти. Патриарх был вынужден уступить[834].

Но ситуация постепенно складывалась не в пользу Комнинов. Зимой 1212 г. между Латинской империей и никейцами было заключено перемирие, что освободило Ласкарю руки на севере[835]. 13 декабря того же года неожиданно умирает Давид Комнин, принявший перед смертью монашескую схиму с именем Даниила[836]. Воспользовался ли Ласкарь этим обстоятельством сразу же, весной 1213 г., как полагает П. И. Жаворонков[837], или же Месарит, на которого он ссылается, писал все же о событиях 1214 г., нам неизвестно.

Роковые для Великих Комнинов события, которые и определили будущие условия существования Трапезундской империи, свершились в 1214 г. Этот год и завершил этап формирования собственно Понтийского государства. Удар был нанесен почти одновременно сельджуками и никейцами, вероятно, действовавшими согласованно.

В правление султана Изз ад-Дина Кай-Кавуса I (1210–1219) сельджукское государство вновь значительно укрепляется и стремится к территориальной экспансии в Анатолии за счет пограничных христианских государств[838]. Как и его предшественник Кай-Хусрав I, Изз ад-Дин прежде всего лелеял планы получить выход к Черному морю и захватить один из его главных портов. «История сельджуков» Ибн Биби повествует, что с ранней весны 1214 г. султан планировал поход в области Сиваса[839]. Для того чтобы оправдать нападение, были вызваны пограничники из области Синопа, которые принесли весть о нападении «кира Аликса, таквара[840] Джанита» на владения султана[841]. Такого нападения не могло быть: Синоп уже давно находился в составе Трапезундской империи, а император Алексей в то время беспечно охотился в своих владениях с 5 сотнями всадников, как о том написал сам Ибн Биби[842]. Мнимый инцидент нападения был использован для воодушевления эмиров, воспламенившихся желанием опустошить поля и земли злодея «серпом насилия»[843]. Впрочем, поводом для нападения, как полагают М. Куршанскис и P. М. Шукуров, могло быть какое-то вмешательство трапезундцев в династические распри сельджукских султанов на стороне мятежного брата царствующего султана Изз ад-Дина — Ала ад-Дина Кай-Кубада в 1211 г. — начале 1214 г., оставившее весьма туманный след в источниках[844].

Целью похода был Синоп. Султан собирал о нем информацию у сведущих людей. Получаемые ответы не утешали: город нельзя было взять неожиданным приступом; стены его были крепки и требовалась длительная осада, чтобы, блокировав его с суши и с моря, уморить оборонявшихся голодом или принудить их к сдаче. Военный совет разработал план: опустошать округу систематическими набегами в течение нескольких лет, уводить жителей в полон, то есть использовать ту же тактику, что и Ласкарь в Пафлагонии. На следующий день султан выступил в поход. Быстрому осуществлению его цели помогла случайность: Алексей I вместе со своей свитой попал в плен во время охоты. Милостиво приняв пленника, султан не раскрыл ему своих планов, пока его войско не окружило Синоп. Лишь затем он потребовал от «таквара» послать в город одного из его «эмиров», чтобы склонить Синоп к капитуляции по воле императора[845]. Алексей был вынужден сделать это, но жители ответили его послу, что не собираются сдаваться: «Если кир-Алекс в плену, у него есть благородные сыновья. Одного из них мы сделаем своим господином и не отдадим этой земли мусульманам»[846]. Вторичное посольство также не имело успеха. Тогда султан приказал пытать Алексея перед стенами Синопа. На второй день мучений, когда император был подвешен вниз головой, обороняющиеся попросили прекратить пытку и прислать для переговоров «вестника от таквара». Город был сдан на условиях свободного отъезда императора в свои земли, дарования жизни и имущества всем жителям и разрешения им свободно уйти, куда они пожелают. Сдаче способствовало и сожжение синопских кораблей сельджукским военачальником Бахрамом Таранблуси[847]. В субботу, 1 ноября 1214 г. над Синопом был поднят флаг султана[848]. Находящиеся в городе 30 латинских наемников или союзников Алексея были преданы мучительной казни — с них, если верить анонимному сельджукскому источнику начала XIV в., живьем содрали кожу[849]. В качестве дополнительных условий своего освобождения по договору Алексей I был обязан ежегодно выплачивать за Джанит дань 10000 золотых динаров, доставлять 500 лошадей, 2000 коров, 10 000 баранов, 50 тюков разных товаров и предоставлять султану в случае необходимости отряд вспомогательных войск. Представители знати обеих сторон подписали договор в качестве свидетелей[850]. Если Ибн Биби не преувеличил (а он, вероятно, имел текст договора, занимая позже пост государственного секретаря)[851], условия были крайне тяжелы для Трапезундской империи.

Султан придал приобретению Синопа особое значение. Он издал указ об отправке в город по одному состоятельному купцу из всех подвластных ему городов. Для налаживания морской торговли не жалели денег: перемещенные купцы получали из султанской казны полную компенсацию за недвижимое имущество. Принимались меры для возвращения в город ушедшего населения. Во все столицы мусульманского мира, включая Багдад, были посланы гонцы с известиями о радостном событии[852]. От падения Синопа Трапезундская империя теряла вдвойне, приобретая еще и торгового конкурента, и политического соперника.

Сразу вслед за Кай Ка'усом на захват Пафлагонских владений Трапезундской империи выступил и Феодор Ласкарь. После смерти Давида[853] Пафлагония, вероятнее всего, находилась в прямом управлении из Трапезунда. Она играла особую роль в защите Западной Анатолии, в том числе отвлекая силы тюрок на север, как бы нависая над их флангом[854]; она обеспечивала и морские коммуникации. Именно поэтому Ласкарь так настойчиво стремился овладеть ею. Когда сельджуки напали на Джанит, она оказалась фактически изолированной. Месарит сообщает, что в это время находящийся в Никее Феодор Ласкарь получил «радостную весть», касающуюся Алексея Комнина[855]. Как писал Месарит, Феодор сразу бы отправился в Пафлагонию, сев на коня, но его задержали церковные дела: 26 августа 1214 г. скончался патриарх Михаил IV Авториан и выборы нового патриарха были затруднены из-за разногласий. Присутствие императора было необходимо для поддержания «церковного мира»[856]. Наконец 28 сентября был избран и интронизирован новый патриарх Феодор II Ириник (1214–1216)[857], и Ласкарь смог начать поход в Пафлагонию столь стремительно, что «едва даже вкусил пищу»[858]. Очевидно, что полученная в Никее радостная весть не могла касаться взятия Синопа: он был сдан лишь 1 ноября 1214 г. Сомнительно, чтоб радостной была названа и весть о выступлении сельджуков против тех территорий, на которые претендовал и сам Ласкарь, недаром он столь поспешно двинулся в поход. Очевидно, речь шла о пленении Алексея; нельзя было не воспользоваться ослаблением трапезундского соперника и дать возможность туркам осуществить захват территорий в Пафлагонии.

Экспедиция Ласкаря началась в конце сентября — начале октября 1214 г. и была весьма непродолжительной, до конца октября. Никейцы взяли основные укрепления Пафлагонии — Ираклию и Амастриду вместе с другими городами и крепостями[859]. Император Генрих на сей раз не оказал помощи пафлагонцам: его союзника и вассала уже не было в живых, а с Алексеем его не связывали соглашения. Кроме того, в 1212 г. он заключил перемирие с Феодором I. Вскоре Ласкарь заключил договор с Латинской империей, подтвердивший условия этого перемирия со значительными уступками Генриху. Пафлагония была одной из компенсаций за них[860].

Через небольшой промежуток времени борьба за Пафлагонию возобновилась. В начале зимы 1214/15 г. Феодору опять пришлось отправиться в Ираклию из-за того, что в Пафлагонии, по Месариту, «еще шевелило хвостом змеиное исчадье»[861]. Видимо, заключив мир с турками, Алексей попытался продолжить борьбу, но после потери ключевых крепостей и Синопа как связующего звена она была безнадежна. Это и определило поражение в ней Трапезундской империи.

Вместе с тем и для Никеи выход иконийцев к морю в исторической перспективе был стратегическим поражением, а распад малоазийского эллинизма на два отдаленных анклава привел к потере византийцами Северо-Западной Анатолии и решающим успехам тюркизации[862]. Кроме того, завоевание Ласкарем Пафлагонии, на которую претендовали и сельджуки, почти немедленно обострило отношения между Никеей и Иконием. Месарит отмечал, что после таких приобретений никейский василевс стал весьма опасен для соседей[863]. Той же зимой иконийские турки совершили набег на никейские земли, вплоть до р. Сангарий, но были остановлены греческими воинами[864].

Итак, после 1215 г. Трапезундская империя простиралась с запада на восток от Термодонта до Пороха. Она была отделена от никейской территории сельджукскими владениями, локализовалась в собственно понтийской области и вышла из борьбы за восстановление Византии, став самостоятельным греческим государством, что не означало, однако, отказа от идеологических претензий Великих Комнинов на роль василевсов всех ромеев[865]. Ресурсы империи и, особенно, ее городов в международной торговле обеспечили ей устойчивое развитие и важное место среди стран региона. Внутренние факторы, консолидирующие государство и дававшие ему социальную опору, должны были найти подкрепление и в устойчивой и привлекательной государственной идеологии. Она основывалась, естественно, на византийских традициях, черпала арсенал понятий и знаковых символов из комниновской и докомниновской практики, опиралась на общие религиозные основы и атрибуты и на культ местных святых. Она должна была закрепить легитимность императорской власти рода Комнинов на Понте, а временами и во всей византийской ойкумене. Этого не могло не произойти без острой конфронтации с другими претендентами на византийское наследие, прежде всего Никеей, а затем — Палеологовской Византией.

Представления о власти в Византийской империи черпались из обширного арсенала политико-правовых идей античности и христианства. В сформированном, общепризнанном и юридически оформленном виде они составили государственную идеологию империи (термин, на наш взгляд, более точный, чем распространившийся в последние десятилетия «политическая идеология»). Ее важными компонентами были представления о вселенском, универсальном характере богоизбранной империи ромеев, воплощении в ней божественного порядка, таксиса, о сакральности власти императора-самодержца (автократора), о неограниченности его полномочий и вместе с тем их строгом соответствии законам. В числе этих представлений была и тесная неразрывная связь государя с царственным градом, Константинополем. Только тот, кто владел столицей, владел ойкуменой. Постепенно, несмотря на существовавшую в теории идею выборности государя синклитом и народом, укореняются представления о необходимой знатности монарха, его принадлежности к правящей династией, наличии у него царственных предков. В теории были свои обязательные и лишь желательные составляющие. Так, например, если принадлежность к царственной династии была только желательной для воцарявшегося, мысль о возможности двух независимых василевсов ромеев, если они только не были соправителями, не допускалась. Представление о единстве империи было одним из наиболее устойчивых, и претензии на самодержавное правление в отдельных частях ромейской державы не могло рассматриваться иначе, как узурпация со стороны любого, правившего вне Константинополя[866]. Так было до 1204 г. Великая катастрофа — падение столицы империи — породила и глубочайший кризис государственной идеологии.

Борясь за византийское наследие, трапезундские Комнины, как и их никейские или эпирские соперники, сначала исходили из прежних универсалистских представлений, опирались на единую идейную традицию и решали одну и ту же задачу: каким образом оформить императорскую власть, не обладая «театром ойкумены», царственным градом, захваченным вообще неромейским правителем? Они выбрали в целом один и тот же вариант: создания «вторых» Константинополей в Никее, Трапезунде или даже в Тырново (ибо и болгарский царь принимал участие в возможной «реконкисте» и даже величал Тырново Царьградом)[867]. Никейские правители вскоре смогли опереться на авторитет Вселенского патриарха, что значительно усилило их позиции. Для трапезундских Комнинов один из аргументов в борьбе за симпатии греческого населения Малой Азии был ясен, и они сделали ставку на него: только они были прямыми потомками и наследниками по мужской линии константинопольских Комнинов, притом незапятнавшими себя связями с непопулярной и ответственной за катастрофу династией Ангелов, как Ласкари или Дуки. Принимая такой же титул, как и византийские государи («NN во Христе Боге верный царь и автократор ромеев»), Алексей и Давид добавили к эпониму Комнин слово «Великий» для обозначения старшинства своего рода, своей генеалогической линии среди других претендентов[868]. В полемике с ними противники апеллировали к тому, что их непосредственным прародителем был тиран Андроник I, называя трапезундских Комнинов «ехидниным исчадьем»[869]. Но этот аргумент не снимал легитимной правоты династических притязаний Алексея и Давида.

И если возврат к идеям старой императорской идеологии был простым и естественным, то поиск «своего» культа, объединяющей идеи был сложен. Мы знаем об этом по немногим отрывочным и косвенным данным, в первую очередь — по печатям и монетам первых Великих Комнинов.

Печати Алексея до недавнего времени не были известны. В 1963 г. на трапезундском акрополе был найден моливдовул с изображением на лицевой стороны полководца в воинских доспехах и островерхом шлеме, которого за руку ведет св. Георгий[870]. Надпись над изображением полководца гласит: «Алексей Комнин», а над святым — Ό 'Ά(γιος) Γεώργιος. На обратной стороне мы видим сцену Воскресения, сошествия Христа в ад, более традиционную для печатей архиереев[871], с надписью Н НАГІА ΑΝΑΣΤΑΣΙΕ. Образы печати выбраны, безусловно, не случайно и отражают как политико-идеологические мотивы[872], так и памятные или важные для владельца события или обстоятельства. События эти связаны с военной кампанией или походом — св. Георгий как бы вводит одержавшего победу государя в крепость или в город, жестом левой руки открывая ворота или представляя владельца печати небесному покровительству. Из текста «Трапезундской хроники» Михаила Панарета нам известна самая выдающаяся победа Алексея — его вход в Трапезунд в апреле 6712 (1204) г.[873] Более точную дату он не сообщает. В апреле 1204 г. Пасха — праздник Воскресения — приходилась на 25 апреля, а день памяти великомученика Георгия Победоносца — 23 апреля. Не связаны ли с двумя этими датами главные события в жизни Алексея и в истории Трапезундской империи: его вступление в город и провозглашение императором? В конце апреля он уже мог знать о захвате 12–13 апреля крестоносцами Константинополя и бегстве Алексея V Мурзуфла, что давало ему основание для претензий на византийский трон. Появление на печати св. Георгия могло быть связано и с его особым почитанием как византийскими Комнинами, так и грузинскими Багратидами, игравшими немалую роль в утверждении Алексея на престоле. Примечательно в этой связи, что на медных монетах трапезундских Комнинов XIII в. также изображен св. Георгий[874]. Еще на одной печати, предположительно трапезундского монастыря Богородицы Богохранимой (Феоскепаста) XIII–XIV вв. наряду с изображением Оранты имеется на реверсе образ двух святых-воинов — св. Георгия и св. Феодора[875]. Какой из Феодоров — Тирон, Стратилат или Гавра там представлен — неясно. Не исключена, однако, связь образа св. Георгия и Оранты с той же традицией.

Печати брата Алексея I, Давида, напротив, известны давно и основательно изучались. На одной из них изображен царь Давид на троне. Надпись на обороте гласит: «Царь Давид, сделай незыблемой силу письмен Давида Комнина, царского внука». Здесь примечательно лишь подчеркивание уже упомянутой линии родства и вполне традиционное обращение к святому, покровителю владельца. Никаких указаний на возможные события или на особую символику нет[876]. Другая печать породила научную дискуссию. На ней изображен в рост св. Елевферий, а надпись гласит: «Давида Порфирородного слова утверди Елевферий, святитель Божий»[877]. Первый исследователь печати Η. П. Лихачев без колебаний отнес печать к брату основателя Трапезундской империи Давиду и отождествил Елевферия как священномученика, епископа Иллирийского, «совместив» этого святого с другим, кубикуларием Максимиана, погребенным в Тарсе. Η. П. Лихачев не привел каких-либо объяснений причин появления этого святителя на понтийской печати. В. Лоран отнес моливдовул к 1205–1206 гг. и интерпретировал имя Елевферия согласно его прямой символике — «Освободитель», полагая, тем самым, что так Давид хотел выразить свои цели — освобождения Понта и Византии.

Э. Брайер посвятил детальное исследование этому сюжету. По его мнению, св. Елевферий из Тарсии (области на р. Сангарий, севернее Плусиады) был выбран для печати как патрон ключевого района, оспариваемого в борьбе между Ласкарем и Давидом в 1205–1208 гг. Э. Брайер настаивал на независимости действий Давида от брата в его планах выйти к Константинополю. Д. И. Коробейников предложил недавно другую интерпретацию. Печать Давида с изображением св. Елевферия Тарсийского, чья память отмечается 15 декабря, возможно, отмечала одну из побед Давида, приходившуюся на эту дату, вероятно, снятие осады с Ираклии Понтийской Ласкарем (при помощи отряда латинян) в 1206 г.[878] Ни одну из гипотез нельзя исключить, но ни одна из них не является ничем большим, чем предположением, не исключающим и другие версии. С очевидностью можно говорить лишь об одном: Великие Комнины «искали» своего святого патрона, паладиум своего государства. И св. Елевферий, как кажется, не был случайным в этом поиске. Неизвестная до недавнего времени печать Катакалона Гавры (второй половины XII в.) также имела на аверсе изображение этого святого, притом также в рост, в омофоре и с Евангелием[879]. Катакалон Гавра неизвестен нам из других источников. Ясна лишь его принадлежность к понтийскому роду, но все более очевидным представляется какая-то, непонятная до конца, связь этого святителя со знатными понтийскими фамилиями.

В качестве патрона и защитника своей державы Великие Комнины рассматривали и Богородицу[880], и св. Георгия[881], и пророка Давида, и св. Евгения, и Елевферия Тарсийского… Поразительно, но на этом этапе в такой роли не представал основной, истинно местный святой-воин Феодор Гавра. Причин тому, наверное, было две. Созвучие имени святого главному врагу — Феодору Ласкарю и, что важнее, иной смысл идеологических устремлений Комнинов в этот ранний период: не создание местного Понтийского государства, а реставрация византийской монархии. Для этой цели местный трапезундский святой, к тому же оспаривавший власть у константинопольских прародителей Великих Комнинов подходил мало.

Выбор покровителя державы был сделан после утраты Пафлагонии и Синопа. Когда стало ясно, что предстоит создавать «местную империю», склонились к обоснованию и воссозданию культа св. Евгения. И хотя основа всеобъемлющего почитания святителя была создана в царствование Алексея II и Алексея III, уже на первых известных серебряных аспрах Великих Комнинов, Иоанна I (1235–1238) и Мануила I (1238–1263), равно как на медных монетах Мануила и Георгия (1266–1280) помещается изображение св. Евгения[882]. Оно станет затем неотъемлемым для всех последующих аспров Трапезундской империи. Медальон с изображением св. Евгения украшал и ныне несохранившееся изображение Мануила в храме Св. Софии[883].

С потерей надежды на восстановление Византии под скипетром Великих Комнинов и превращением Трапезунда в столицу империи в нем возводятся или реконструируются храмы, которые должны были символизировать и освящать новую империю. Особое значение придавали постройке и украшению храма Св. Софии. В то время как константинопольская София была в руках «латинян», трапезундская мыслилась как ее аналог и символ. Для нее выбрали место на возвышенном месте недалеко от моря, храм поставили на высокий подиум (уникальная черта в византийской архитектуре), интерьер и наружные стены украшали лучшие мастера по особой своеобразной живописной программе. Ктитором и строителем был император Мануил I (1238–1263), в правление которого были достигнуты немалые внешнеполитические успехи, раздвинуты границы империи. В 1214–1235 гг., поданным Э. Брайера, в Трапезунде полностью перестраивается храм Богородицы Златоглавой (Хрисокефал). Он превращается в место коронации и погребения императоров, для чего в нем были устроены метаторий, галереи и амвон в центре храма, что позволяло служить особую литургию при коронации василевса[884]. Широкое городское строительство, возведение нового пояса крепостных стен, новых храмов — все это должно было придать Трапезунду облик столицы.

Создавая новую империю, трапезундские императоры, по существу, не пересматривали старую универсалистскую византийскую концепцию. Они воссоздавали на Понте «малую Византию», равно как и Ласкари, не считая, вплоть до 1282 г. (о чем ниже), своих соперников подлинными василевсами. Вместе с тем после 1214 г. политическая обстановка четко указала им ориентир на консолидацию власти именно и только на Понте. Окончательный проигрыш борьбы за Синоп во второй половине XIII в. закрепил эту тенденцию. Так св. Евгений и укрепился как главный паладин и защитник его родины и династии Великих Комнинов.

Глава 3.

Социально-экономическое развитие понтийской области в XIII–XV вв.