Помоги проекту - поделись книгой:
Морские дороги были зачастую удобнее сухопутных, хотя более чем тысячекилометровое плавание от Константинополя до Трапезунда вдоль берегов Анатолии и в древности, и в Средние века считалось трудным. Легче было сообщение между севером и югом. Лежащие друг против друга мысы Карамбис (Керемпе) на Анатолийском берегу и Криуметопон (Бараний Лоб) — на Крымском лежали на оси в самом узком месте Черного моря и как бы делили его на два моря[244]. Именно вдоль этой оси шли нисходящее и восходящее течения, с древности используемые мореходами для быстрейшего пересечения Эвксинского Понта. Уже с конца v–начала IV в. до н. э. этот кратчайший морской путь был освоен греками и активно использовался в течение всего Средневековья[245]. Привычной была навигация и вдоль северного побережья Анатолии, и в Азовском море[246].
К сложностям плавания в Черном море античные и средневековые авторы относили туманы «по всей окружности» Понта, большое число отмелей и оледенение северной части моря в зимнее время[247]. Осенние бури с сильным встречным ветром также представляли опасность; плотная пелена дождя, волны, захлестывающие палубу, и вздымающиеся до неба, невидимого для плавающих — таким рисует шторм у берегов Пафлагонии агиограф, описывающий путь из Константинополя в Трапезунд. Чтобы спасти людей и судно, капитан был вынужден прибегать к традиционному средству — выбрасыванию всего груза за борт[248]. Опасными для навигации в бурю считались и устья рек, например Сангария, при впадении в море образовывавших воронки, сложные и опасные течения[249]. Зимнее плавание еще в IX в. казалось делом исключительным и рискованным, требующим мужества, причем даже путь между Амастридой и Трапезундом расценивался агиографом как долгий, а зимой еще и опасный[250]. Ситуация сильно изменилась с XIII в., когда иные корабли и мореходный опыт генуэзцев и венецианцев фактически расширили сезонные рамки навигации, всегда не лишенной риска, сделав и зимние перерывы более короткими и подчас не обязательными[251]. Но и в этом случае даже путешественник начала XVII в. жаловался на переменчивые ветры и изрезанность побережья, мешавшее кораблям приставать, особенно на участке от Амастриды до Синопа[252].
Желая обезопасить себя в плавании, византийцы полагались и на высшие силы, и на накопленный навигационный опыт. Сплав этих двух компонентов на огне астрологии привел к появлению любопытного жанра морских календарей. Два из них, относящиеся к X в., сохранились в рукописи, принадлежащей выходцу из Трапезунда кардиналу Виссариону, но касаются они плавания в Восточном Средиземноморье, а не в понтийских водах[253]. Аналогичных материалов для Причерноморья мне неизвестно.
Некоторые понтийские реки были судоходными в нижних течениях и по ним также можно было перевозить грузы на небольших судах — до 6–8 т. По реке Кызыл Ырмаку, например, в середине XIX в. такие суда могли подняться примерно до 40 англ, миль в глубь суши, а по Йешил Ырмаку — почти до Амасии, на 60 миль[254]. Разумеется, эта навигация не была всесезонной и по экономическому значению не могла сравниваться с морскими или сухопутными путями.
Положение Понта на карте мировой истории не раз менялось. Он был и историческим центром мощных политических процессов, событий всемирного значения в эпоху Митридатов, и важной, но все же периферией Римской и Византийской империй, связывающей ее с Востоком, рубежом обороны греческого мира от персов, арабов, сельджуков и иных народов, а после 1204 г., в эпоху Великих Комнинов, вновь фокусом политических и экономических интересов в зоне, охватывающей Крым, Кавказ, Анатолию и страны Ближнего Востока. Город Трапезунд был удобными воротами на Восток и на Запад для правителей Анатолии и преимущества его географического расположения не раз использовались великими и малыми державами античности и Средневековья[255]. История Понта имеет свой международный и локальный аспекты. Умаление любого из них делает картину неполной и искаженной.
Ученые-историки Трапезунда
Этно-лингвистическая карта-реконструкция
Глава 1.
1. Понт в древности
С древности[256] Понтом именовали область Юго-Восточного Причерноморья. Топоним был производным от принятого у греков названия Черного моря — Понт Эвксинский («море гостеприимное») и в расширительном смысле иногда применялся к Причерноморью в целом[257]. Однако представления о пределах собственно Понтийской области в античности были расплывчатыми и не раз менялись. То Понт считали частью Каппадокии[258], то относили его западную часть к Пафлагонии, а восточную — к Колхиде[259], то рубежами на западе определяли Босфор («устье Понта») и Пропонтиду[260]5…
И все же наиболее принятой следует считать традицию, у истоков которой стояли Геродот, а затем и Страбон. Они писали, что границей между Понтом и Пафлагонией является река Галис[261]. Устье Галиса[262] и районы западнее его[263] и считались большинством античных авторов рубежом двух областей. При передвижении границы к западу от Синопа учитывалась генетическая связь этого города с Понтом. «Последними пределами Понта» Аполлоний Родосский в III в. до н. э. именовал Фасис (Риони)[264], но реальные границы Понта на востоке совпадали с рубежами царства Митридата или Римской империи, т. е. как и в византийские времена, проходили по реке Чорох или немного западнее от нее[265]. Южные же границы определялись горной цепью, пролегавшей чуть южнее верховьев реки Галис параллельно Тавру[266].
Первые сведения о Понте в древнегреческой традиции черпались из мифов об аргонавтах, о некогда обитавших там амазонках[267]. Проблема взаимоотношений античной цивилизации с кочевыми и полукочевыми народами Евразии плодотворно изучается в мировой историографии и одним из важных новейших исследований на эту тему является монография А. И. Иванчика[268]. Южное Причерноморье до и в период Великой греческой колонизации (VIII–VI вв. дон. э.) населяли племена разного этнического происхождения: пафлагонцы и каппадокийцы (как иногда считают, родственные хеттам), тибарены, мосинойки, дрилы, халибы, мосхи, макроны, колхи (затем отпочковавшиеся от них лазы, принадлежащие к той же мегрело-чанской языковой группе[269]), чаны[270]. Основой их хозяйства было скотоводство. Халибы, жившие на территориях от реки Галис до р. Акампсис, отличались храбростью и во времена Ксенофонта имели укрепленные поселения, штурмовать которые не решались даже хорошо обученные и вооруженные греческие наемники Кира[271]. Халибы, по преданию, не занимались ни земледелием, ни скотоводством, но были известны как племя металлургов, издавна занимавшихся плавкой, ковкой и обработкой железа и серебра[272]; они оставили по себе память и в Средневековье. Область к юго-западу от Трапезунда именовалась Халивией. Равным образом и племя чанов (родственное картвелам) передало свое имя средневековому поселению Чаниха и феодальному клану Чанихитов[273]. Эллинизация этих племен во второй половине I тысячелетия до н. э. была заметной лишь на побережье и вокруг греческих полисов. Условия жизни понтийских долин, холмов и гор мало изменились, как писал М. И. Ростовцев, с возникновением греческих городов. В то же время он отмечает заметные, но малоизученные следы хеттского, а затем иранского влияния в регионе[274]. Постепенно, с IV в. до н. э. и позднее, в том числе — в византийское время, эллинизация нарастала, охватывала все большие территории и становилась решающим фактором политического и культурного развития Понта. Она была связана не с притоком значительного количества новых переселенцев из Греции, но с распространением греческой культуры, обычаев, образа жизни на местные пафлагонские, галатские и иные этнические группы[275]. Вместе с тем на южных и юго-восточных границах Понта усиливалось армянское присутствие. Не случайно Плиний уже писал не о халибах, а об армянохалибах[276]. В долине Фемискиры древняя мифология размещала страну амазонок с их столицей в городе Фемискира на Термодонте, куда приплыл Геракл, чтобы получить пояс царицы Ипполиты[277].
Трапезунд в древности отнюдь не был самым крупным и значительным городом этой области. Большую роль играли Синоп и Амис (Самсун). Синоп[278] был лучшей и наиболее важной естественной гаванью, хорошо защищенной от преобладающих северных и северо-восточных ветров. К тому же его окружали плодородные земли и защищали горы от нападений с юга. Традиция относила его основание греками как небольшого поселения к VIII в. до н. э.[279] затем он был якобы разрушен киммерийцами, а позднее изгнанники из Милета в 631 г. до н. э. образовали там свою колонию, превратившуюся в процветающий полис. А. И. Иванчик относит сведения о двойном основании города скорее к легендарным и склоняется к дате его основания не ранее начала последней четверти VII в.[280] Город находился на узком перешейке, соединявшем гористый мыс Педалион с полуостровом Сириады (Инджебурун), имея две бухты — северную и южную. Последняя и была основной гаванью города. На рубеже V и IV вв. флот Синопа был многочисленным и обеспечивал городу морское господство в регионе[281]. Страбон упоминал мощные стены Синопа, великолепный гимнасий, агору и портики[282]. Слабостью положения города был недостаток питьевой воды и отрезанность от периферии. Прочные материальные условия существованию Синопа как в античности, так и в Средневековье, давали его морские связи, прежде всего с близлежащим Амисом, с Северным Причерноморьем, а также (в древности) с островами Эгеиды, особенно Родосом и Делосом, наряду с его ролью порта Каппадокии и терминала сухопутных путей, шедших из Приевфратья через Кесарию[283], впрочем, уступленной сначала Амису, а затем — Трапезунду.
В отличие от Синопа у Амиса, как свидетельствуют археологические находки, какое-то поселение, видимо, существовало еще до греческой колонизации. Основание же полиса античными авторами приписывается как милетянам, так и фокейцам и даже афинянам. Вероятно, было несколько волн колонизации, как о том свидетельствует несколько испорченный текст Страбона[284]. Город возник в VII в. до н. э. на небольшом плато западнее современного турецкого города Самсун. Амис был лишен хорошей гавани (бухта была мелкой, открытой ветрам), но зато контролировал главную сухопутную торговую дорогу Анатолии с севера — на юг, к Амасии, Зеле и Каппадокии, имел неплохую естественную защиту и источники питьевой воды. Кроме того, он постепенно подчинил себе плодородные земли долин Фемискиры и Сидены.
Горные области Понта славились диким медом. Мед, собираемый с деревьев близ Трапезунда, обладал резким специфическим дурманящим запахом и вкусом и имел репутацию целебного свойства от эпилепсии[285], но Аристотель особо отмечал качества «белого» меда долины Фемискиры, зимнего производства, привозимого для продажи в Амис[286].
Трапезунд, как и Керасунт, был колонией Синопа и выплачивал дань метрополии[287]. Основание его хроника Евсевия Кесарийского (260-е гг. — 339 г. н. э.) относит к 757/6 г. до н. э.[288] Вслед за ним сирийские историки XII–XIII вв. Михаил Сириец и Григорий Абульфарадж Бар Эбрайя писали об основании Трапезунда на Понте во время правления Ромула (754/753–717/716 гг. до P. X.) в Италии, т. е. также относили возникновение города в VIII в.[289] А. И. Иванчик, исследуя проблему, указывал на дату основания Трапезунда позднее основания Синопа[290]. Не имея подтверждений даты Евсевия в античных источниках, можно считать ее условной, связывая это событие с первой волной милетской колонизации Понта. Неоспоримый
Место основания Трапезунда[292], в трех километрах от устья речушки Мачка Дере (Дегирмен Дере), нельзя считать географически удачным во всех отношениях. Естественная гавань была небольшой, открытой сильным зимним ветрам (норд-вест и норд-норд-вест) и годилась лишь для летней навигации[293] (лишь впоследствии, в римское время, порт был значительно укреплен и расширен). С юга к городу близко подступали горы, а с запада и востока защищали глубокие овраги, вдоль которых в античности и в Средневековье возводили стены. Основные торговые магистрали проходили западнее. И все же именно выход к морю, относительная естественная защита[294], удачное место для акрополя на обрывистой скале, имевшей вверху форму стола (отсюда и название города, от греч. τραπεζοϋς — стол), обилие рыбы в окрестных водах, хорошие условия для виноделия и, особенно, активная торговля с окрестными племенами и связи с Колхидой способствовали медленному росту города и повышению его значения в округе. Пограничный характер поселения определялся как его географическим положением между разными ландшафтно-климатическими зонами, так и тем, что он постоянно служил зоной оживленных межэтнических контактов[295]. Все большее значение приобретала и эксплуатация залежей полезных ископаемых: железа, серебра, квасцов.
На рубеже V и IV вв., когда Ксенофонт посетил город, затем описав его в «Анабасисе», Трапезундуже был многолюдным процветающим центром с собственным флотом (из которого пятидесяти — и тридцативесельная галеи, а также торговые суда были сразу предоставлены отряду Ксенофонта). Не случайно, что именно по дороге к Трапезунду шли «десять тысяч»: она уже была известна как грекам, так и персам. Трапезунд поддерживал союзные отношения и торговал с окружавшими его колхами, с избытком обеспечивал себя продовольствием и вином. С другой стороны, врагами трапезундцев были незамиренные колхи, а также дрилы, с которыми время от времени трапезундцы конфликтовали, пытаясь использовать против них иные племена или тех же греческих наемников Кира, возвращавшихся из Персии, когда те стояли лагерем в деревнях близ Трапезунда[296].
Заметными городами Понта были другие колонии Синопа: Керасунт и Котиора (Орду), а также город Каруса (Герзе). Даты их основания нам неизвестны. Во времена Ксенофонта все эти города, как и Трапезунд, платили дань Синопу и находились под его главенством и защитой. В Котиоре был синопский наместник (гармост), а отношения города с соседними тибаренами и мосинойками были в основном мирными. Однако первоначально территория Котиоры (как, видимо, и других колоний Синопа) была отнята насильственно синопцами у варваров[297]. Затем отношения наладились. Керасунт, как и Трапезунд, заключал дружественные соглашения с близлежащими варварскими поселениями в горах и покупал у них скот и другие продукты[298].
Понтийские полисы вели активную внутреннюю и внешнюю торговлю, осуществляли посредничество между анатолийскими племенами и затем государствами и всем греческим миром. Используя уже упомянутое течение от мыса Карамбисдо мыса Бараний Лоб в Крыму, античные мореходы быстро, иногда даже за сутки, переплывали Черное море[299]. Предметами экспорта были: вино, лесные орехи, мед, знаменитый корабельный лес[300], соль, тарная керамика, красители (ос. пурпур), металлы (медь, серебро, железо, свинец). Из Греции на Понт импортировали художественные изделия, оружие, дорогие вина, первоначально, пока производство не было налажено на месте — оливковое масло (затем его стали уже вывозить с Понта), посуду разного типа, качества и предназначения. В экономике Синопа большую роль играли рыбные промыслы и работорговля[301]. Устье реки Термодонт, по Аристотелю, было особенно благоприятным местом для нереста[302]. У местных племен греческие полисы закупали зерно, мясо, соль, руду, сельскохозяйственное сырье. Именно жителям Синопа приписывалось изобретение знаменитой натуральной красной краски — синопы, производимой в Каппадокии, на Понте и в Африке[303].
Во второй половине VI в. до н. э. экспансия державы Ахеменидов изменила политическую жизнь понтийских полисов. Дарий I (522–486 гг. до P. X.) включил Северную Анатолию в третью сатрапию Персидской монархии[304]. Однако столица сатрапии — Даскилий находилась далеко на Западе и оттуда было нелегко осуществлять реальный контроль над Понтом, предоставленным самому себе[305]. Его города не были завоеваны или разрушены, они лишь были вынуждены признать сюзеренитет персидских царей, принимать в качестве правителей поддерживаемых Ахеменидами тиранов, платить персам дань и поставлять воинские отряды и корабли во время войны. Попытка лидийского царя Креза перейти с войсками Галис, считавшийся границей с Персией[306], и захватить понтийские города вызвала его войну с персидским царем Киром. Крез потерпел поражение при Птерии, а затем и сама его столица — Сарды была захвачена персами (ок. 547 г. до н. э.)[307]. Города Понта остались под властью Кира. Флот Синопа участвовал и в греко-персидской войне на стороне Ксеркса. Видимо, именно поэтому Афины направили в Черное море эскадру во главе с Периклом[308]. Целью экспедиции было не только внушить страх персам, но и изменить политический строй зависимых от персов греческих полисов Понта. К Синопу было послано 30 афинских судов и воинский отряд, свергнувшие местного тирана Тимесилая. В городе было установлено демократическое правление, а затем из Афин направлена клерухия из 600 добровольцев, которым были предоставлены дома, земли и иная собственность прежних тиранов[309]. Вероятно, процессу афинской колонизации подвергся и Амис, переименованный в Пирей[310]. Пелопоннесская война (431–404 гг. до н. э.) и последующее ослабление Афин не сказались существенно на судьбе Синопа и Трапезунда. Синоп властвовал в той или иной форме над всем побережьем от Гераклеи Понтийской до Трапезунда, собирал дань со своих бывших колоний и, судя по «Анабасису» Ксенофонта, процветал. Амис же изведал другую судьбу. В первой половине V в. он был захвачен одним из каппадокийских вождей и довольно долго им удерживался[311]. Угрозу местных племен и правителей, прежде всего пафлагонцев, испытывал и Синоп. Существенную перемену принесла Коринфская война (395–386) и усиление персидского влияния в Греции. В 386 г. до н. э., после Анталкидова мира, понтийские города, как и ионические, оказались снова под властью Персии. Истощенные распрями полисы Греции не могли оказать понтийским городам значительной помощи.
Во время похода Александра Македонского против Дария Синоп (а вероятно, и другие понтийские города), выражая на словах лояльность Персии, фактически сохраняли нейтралитет, отказавшись поддержать коалицию греческих противников Александра. После разгрома державы Ахеменидов понтийские города, видимо, обрели автономию. Имеется прямое указание Аппиана, что свобода и демократический строй были возвращены Амису Александром[312]. С другой стороны, Синоп, судя по полулегендарному сообщению Тацита, управлялся в то время царем Скидрофемидом.
Новые государственные образования в Анатолии стали создаваться диадохами (наследниками Александра Македонского) и бывшими персидскими сатрапами, оспаривавшими власть друг у друга. Как Плутарх, так и Квинт Курций Руф недвусмысленно писали, что в результате раздела наследия Александра между диадохами Каппадокия вместе с Пафлагонией и землями по побережью Черного моря вплоть до Трапезунда достались дипломату и полководцу Александра Македонского Эвмену, который должен был оборонять весь этот район, но его еще предстояло отобрать у царя Ариарата, для чего македонцы готовили значительное войско. Ариарат в результате похода, возглавленного Пердиккой, был взят в плен, а Эвмен назначен сатрапом, однако он правил областью в основном через назначаемых им правителей и опираясь на небольшие сторожевые гарнизоны. Вскоре он погиб в войне с другим диадохом Антигоном в 316 г. до P. X.[313]. Города Понта были вновь предоставлены своей собственной судьбе. Постепенно интерес эллинистических монархов к Понту повышался. Египетский царь Птолемей Сотер (305–283 гг. до н. э), один из диадохов, установил связь с Понтом и несколько лет подряд посылал туда корабли, желая, по легенде, получить храмовую статую Юпитера Дита (под этим именем Зевс почитался как покровитель подземного царства), чего в конце концов и добился[314]. Это свидетельство Тацита заслуживает внимания как возможное указание на начало прямых морских связей Синопа с Африкой, ведь, как писал Тацит, до этих плаваний египетские жрецы ничего не знали о Понте, а сведения о нем и его городах сообщил Птолемею афинянин Тимофей.
В эллинистическую эпоху зреет идея всепонтийского единства греков и делается первая, неудачная попытка добиться этого. Она принадлежала правителю Боспора Евмелу (309–304 г. до н. э.), вознамерившемуся, по словам Диодора Сицилийского, «покорить все племена, окружавшие Понт». В Южном Причерноморье союзником и получателем «помощи» Евмела стал Синоп. Хотя текст Диодора не дает возможности определить масштабы боспорского влияния во всем регионе, ясно, что его недолгое правление не привело к политической консолидации Причерноморья[315]. Эту роль было суждено осуществить Понтийскому царству, образованному в 297/96 г. до н. э. эллинизированным потомком знатных персидских династов Митридатом Ктистом. Ему принадлежала вначале небольшая территория с опорной базой в крепости Кимиата в Каппадокии[316]. Тогда это государство не имело выхода к Черному морю. Однако постепенно его границы были раздвинуты, а столица перенесена в Амасию, лежавшую на основном торговом пути от Амиса в Центральную Анатолию и Персию. Это само по себе, наряду с вовлеченностью Митридата в борьбу диадохов за раздел Малой Азии создавало предпосылки для постепенной экспансии Понтийского царства в сторону полисов Южного Причерноморья. Около 281 г. Митридат I объявляет себя царем и, возможно, начинает чеканку золотых статеров с царским титулом как знак суверенитета. Произошел переход от сатрапии к царству[317]. В 279 г. до н. э. Понтийское царство в борьбе с Селевком I, опираясь на союз с городами Пафлагонии, дипломатическим путем присоединило первый приморский город — Амастриду[318]. Авторитету понтийских царей способствовал разгром ими между 278 и 271 г. морской экспедиции египетского царя Птолемея Филадельфа. Этим был положен конец попыткам диадохов утвердиться на Черном море[319].
Митридат Ктист (302–266 до н. э.)и его сын Ариобарзан (266 — ок. 255 г. до н. э.) выступали в роли защитников понтийских городов. Это стало особенно важным, когда в 278 г. кельтские племена галатов вторглись в Анатолию и несколько десятилетий подряд опустошали ее области. Между Амисом и Понтийским царством поддерживались тесные экономические связи. В малолетство Митридата II (ок. 255–220 гг. до н. э.), когда галаты усилили набеги на территорию Понтийского царства, именно через Амис государство снабжалось хлебом, присылаемым из Гераклеи[320]. На основании этого свидетельства Мемнона, а также косвенных признаков монетной чеканки статеров Митридата I М. И. Максимова, а затем и С. Ю. Сапрыкин сделали предположение, что Амис ранее 266 г. вошел в сферу влияния Понта или даже стал владением понтийских царей[321] Эти аргументы были поставлены под сомнение Е. А. Молевым[322] и Н. Ю. Ломоури, обратившим внимание на расплывчатость датировки статеров Амиса и на перемену их атрибутики позднее, когда Амис бесспорно находился в составе Понтийского царства[323]. Вопрос остается пока открытым, и с уверенностью можно лишь утверждать, что Амис входил в состав державы Митридата II и его внука Фарнака I (ок. 189 — ок. 160 гг. до н. э.)[324]. Вплоть до римского завоевания в 71 г. город процветал, и Плутарх не без оснований называл его благоденствующим и богатым[325].
Возможно, на рубеже 60-х и 50-х гг. III в., как предположил, опираясь на текст Мемнона, С. Ю. Сапрыкин, пергамский царь Евмен передал Ариобарзану Амастриду[326]. У Понтийского царства появился выход к Черному морю. В конце своего царствования Митридат II делает прямые попытки захвата крупнейшего причерноморского полиса — Синопа. Заключив династический союз с могущественным Антиохом III Селевкидом[327], Митридат II (или, скорее, его преемник Митридат III (ок. 220 — ок. 190 гг. до н. э.)[328] в 220 г. напал на Синоп и повел его осаду с суши. Ему не удалось взять город из-за недостатка флота и помощи Синопу средствами и метательным оружием со стороны Коса и Родоса[329]. Синоп оставался независимым до 183 г., когда царь Фарнак I, внезапно напав и осадив город, овладел им, включив в состав Понтийского царства[330]. Вслед за Синопом Фарнак присоединил Керасунт и Котиору. При Фарнаке или самое позднее при Митридате V Синоп становится столицей Понтийского царства, превращавшегося в эллинистическую монархию[331]. Восточнее Котиоры, предположительно на мысе Ясон (на территории совр. деревни Фернек), путем синойкизма переселенцев из Котиоры и Керасунта был основан новый город — Фарнакия[332]. Все это облегчило экспансию Понтийского царства в восточном направлении и включение в него богатых рудами и лесом областей, населенных халибами, тибаренами, макронами. Укрепляя старые полисы, способствуя развитию их торговли, поддерживая элементы самоуправления (однако под жестким контролем, лишавшим полисы политической самостоятельности), понтийские цари основывают ряд новых городов и крепостей: Кабиру, Коману Понтийскую, Лаодикею, Талауру и др.[333] Труднее шла экспансия в направлении Пафлагонии. Ее крупный полис — Гераклея долго (по крайней мере, до 80-х гг. I в. до н. э.) сохраняла независимость и нейтралитет, опираясь на заключенный ок. 188 г. договор о дружбе с Римом[334].
История Трапезунда в это время не вполне ясна. Страбон в двух местах сообщает, что ко времени вступления на престол Митридата VI Евпатора (121–63 гг. до н. э.) граница Понтийского царства проходила на востоке до области тибаренов и Малой Армении, т. е. западнее Трапезунда. Колхиду и земли халдов (халивов) и тибаренов уступил Митридату VI правитель Малой Армении Антипатр[335]. Несомненно, включение Трапезунда в состав Понтийского царства с этого времени[336]. М. И. Максимова предполагала, что это произошло раньше, при Фарнаке, когда его союзник, правитель Малой Армении, также Митридат по имени, уступил Фарнаку прилегающие к Трапезунду области[337]. Такая гипотеза не имеет подтверждения в источниках. Принадлежность Трапезунда Малой Армении[338] в то время сомнительна, как не очевидно и его подчинение царям Колхиды[339].
При Митридате VI Понтийское царство достигло пика своего могущества. К 110 г. до н. э. им были окончательно завоеваны Армения Малая и Колхида. Сначала Херсонес и Боспорское царство, а затем, к 107 г. до н. э., и все Северное Причерноморье вошли в состав Понтийской державы. Впервые в рамках одного государства находилось почти все побережье Черного моря. Консолидирующим фактором были прочные и давние экономические связи городов Южного и Северного Причерноморья. Создание мощного эллинистического государства, включавшего греческие полисы и земли, населенные варварскими племенами, произошло на основе неуклонного роста внутрипонтийских связей. Однако внутренние районы Понта оставались сравнительно мало урбанизированными. При этом разные территории входили в состав Понтийского царства на разных условиях, подчас оставаясь обособленными политико-административными единицами[340]. Структура управления строилась по полувоенному принципу, с делением страны на округа и фрурии во главе со стратегами и подчиненными им командирами гарнизонов крепостей. Частью этой системы, видимо, были и деревни — хории, также имевшие военную организацию. Сельские общины (комы) Понта и Пафлагонии объединенные по этническому принципу, возглавлялись этнархами, следившими за поступлением податей в казну, или храмовыми жрецами, по царской воле. Желая удержать в повиновении местное население, цари организовывали военные колонии катойкии, где поселенцы становились владельцами, а затем и собственниками земельного участка — клера[341]. Административными центрами удаленных от моря областей чаще были большие села или крепости. Исключение составляли лишь царская столица Амасия идо определенной степени Кабира, Комана и Зела[342]. Цари и знать владели не только этими резиденциями и обслуживающими их селами, охотничьми угодьями (например, у Митридата Евпатора у Кабиры), но и значительными поместьями, приносившими как доход, так и необходимую сельскохозяйственную продукцию. Немало земель, особенно близ Команы и Зелы, находилось в храмовой собственности и обрабатывались многочисленными храмовыми рабами[343]. Митридат VI назначил себя верховным жрецом храмового города Команы и, как и его предшественники, стремился утвердить связь между царской династией и культом бога Мены Америи[344].
Уже с момента захвата Синопа начинается вмешательство Рима в дела Понта. На первых порах, правда, речь шла о посредничестве, причем достаточно благожелательном к Фарнаку. Рим признал аннексию Синопа, даже после поражения Фарнака в войне с оспаривавшими это Пергамом и Вифинией, союзниками Рима (183–179 гг.). С другой стороны, и Фарнак, особенно после Апамейского мира 179 г., проводил проримскую и филэллинскую политику, покровительствуя греческим полисам Причерноморья и Эгеиды. Гераклея, Месемврия, Херсонес и Кизик были союзниками Фарнака[345]. Опекая города Таврии, в том же 179 г. Фарнак заключил с Херсонесом договор о дружбе, обусловив его верностью херсонитов римлянам[346]. Проримскую политику продолжали и его преемники Митридат IV Филопатор Филадельф (ок. 160–150 гг. до н. э.), получивший титул друга и союзника Рима, и Митридат V Эвергет (150–121 гг. до н. э.), посылавший даже несколько кораблей и воинов на помощь Риму в III Пунической войне с Карфагеном[347]. Следствием была интенсификация торговых связей городов Северного и Южного Причерноморья, а также активизации связей Амиса и Синопа с Делосом, Афинами и Восточным Средиземноморьем в целом. Происходил подъем экономики понтийских городов и укрепление их полисного строя под властью Митридатов[348]. Под эгидой Рима осуществлялась экспансия Понта на Запад и приобретение Митридатом V в 133–129 гг. до н. э. Великой Фригии и части Пафлагонии. Затем, однако, понтийский царь ввел войска и в Каппадокию, установив там свое влияние[349]. Митридат V был первым понтийским царем, рекрутировавшим для своей армии наемников из Эгеиды[350]. Укрепление мощи понтийской державы, углубление ее эллинизации и связей с греческим миром при Митридате V стало осознаваться Римом как угроза. Реакцией Рима был пересмотр в 123 г. договора о передаче Фригии Понту и отторжение области в 119/16 г. после неожиданного убийства царя ок. 123 или 121 г. в результате заговора его придворных, среди которых, возможно, были «друзья» Рима[351].
Сыну и наследнику Митридата Эвергета Митридату VI Евпатору (121–63 гг. до н. э.) в год убийства отца было 11 или 13 лет[352]. Его мать, сирийская царевна Лаодика, уступившая Риму Фригию и резко сократившая внешнеполитическую активность Понта, узурпировала престол, и вернуть его Евпатору удалось лишь через 7 лет, которые он, видимо, провел, удалившись от двора, в лесах или в изгнании. Открытая борьба с Римом была еще не по силам молодому монарху ослабленного государства. Он продолжил политику предков, в основе которой лежал традиционный союз с Римом и поддержка греческих городов. При этом он опирался в основном на выходцев не из Синопа, но из Амиса, оказавших ему решающую поддержку. Два фактора способствовали внешнеполитическим успехам Митридата VI: возросший натиск варварских племен, прежде всего — скифов и сарматов, на города Северного и Северо-Западного Причерноморья и усилившаяся тенденция полисов к экономическому и политическому объединению. Покровительствуя эллинам и защищая их от варваров, Митридат способствовал расширению своего государства. Не посягая на владения Рима и его союзников в Малой Азии, Митридат VI приступил к созданию могущественной Причерноморской державы. На этом этапе он чаще использовал «легитимные» основания для расширения владений: обращение за помощью, завещания и т. п.[353] В 113–111 гг. полководец Митридата Диофант из Синопа, пришедший на помощь Херсонесу по просьбе этого города фактически разгромил и подчинил Понту Скифское царство, удостоившись благодарственного декрета херсонитов[354]. Во власти Митридата оказались и сами греческие полисы — Ольвия и Херсонес. Боспорский царь Перисад V добровольно отказался от власти в пользу Митридата. Оказав помощь городам Боспора, прежде всего — Нимфею, в борьбе с сарматами, Митридат к 90/89 гг. окончательно присоединил эти области. Чтобы обезопасить себя от скифов на будущее и превратить их в союзников, Митридат вернул скифским царям их родовые владения и заключил с ними союзные договоры, которым стороны не изменяли и в годы войны с Римом[355]. Северопричерноморские владения с центром в Пантикапее обеспечивали Митридату значительные продовольственные, людские и иные стратегические ресурсы. На рубеже II и I вв. до н. э. Митридат осуществлял протекторат также над городами Западного Причерноморья, от Истрии до Месемврии, и Восточной Фракией. Кельтские племена Придунавья состояли с ним в союзе и присылали воинов в его армию[356]. Тогда же были присоединены Колхида, уже давно входившая в орбиту торговых интересов полисов Южного Причерноморья, и Малая Армения. В 104–103 гг. до н. э. Пафлагония была разделена между монархами Понта и Вифинии, причем Митридату досталась ее большая, восточная часть. По свидетельству Страбона, Митридат владел всем побережьем от Колхиды до Гераклеи, вследствие чего и после его разгрома Гераклея была отнесена римлянами к Понту, а области западнее ее — к Вифинии[357].
Продолжая экспансию, в 101/100 г. Митридат Евпатор захватил и Каппадокию, устранив местную династию и передав власть своему сыну Ариарату IX. Правда, под давлением римлян и, возможно, местной знати, после нескольких военных экспедиций ему все же пришлось в 93/92 гг. покинуть Каппадокию, правителем которой стал римский ставленник Ариобарзан I. Становилась очевидной неизбежность столкновения Рима, проводившего политику
В 89–85 гг. велась так называемая Первая Митридатова война[360], в которой союзником Рима выступала Вифиния. Начало ее было успешным для Митридата. Разгромив союзников, он к 88 г. подчинил всю Малую Азию и перенес столицу в Пергам. Митридат проявлял сначала показательное милосердие по отношению к пленным греческим врагам: он отпускал их домой с имуществом и без выкупа, пополняя тем самым ряды своих сторонников, завоевывая репутацию идеального эллинистического монарха, филантропа. Вместе с тем он умело использовал ненависть местного населения к римским гражданам. Римлян, италийцев, их жен, детей и даже отпущенников италийского рода по приказу Митридата убивали повсеместно в городах Азии, трупы бросали без погребения, а имущество конфисковывали. За донос на господ-римлян Митридат давал рабам свободу, а должникам отпускал половину долга. В Эфесе, Пергаме, Траллах и других городах убийства совершались даже в храмах[361]. В Вифинии сжигали села, с которых собирали подати римские всадники. Многие граждане Рима, как говорил Цицерон, потеряли в Азии большие деньги[362]. В 87 г. Митридат начал военные действия в самой Греции. Его полководцы быстро заняли почти всю Элладу. Однако в 86 г. римские войска под командованием Корнелия Суллы взяли Афины и Пирей и нанесли понтийскому войску решающие поражения при Херонее и Орхоменах, после чего боевые действия были перенесены в Азию, где армии Митридата также терпели поражения. Война велась с большой жестокостью и сопровождалась огромными разрушениями как в Греции, так и в Малой Азии. Она существенно подорвала силы соперников и ресурсы западно-анатолийских городов. Понт не был непосредственно затронут военными действиями. По мирному договору 85 г., заключенному в Дарданах, Митридат лишился всех своих завоеваний, включая Вифинию и Каппадокию, обязался выплатить римлянам значительную контрибуцию в 2000 талантов и передать Сулле 70 триер. Судя по всему, ряд условий договора, в частности, о возвращении захваченных Митридатом земель, не был выполнен[363]. Во Второй войне в 83–82 гг. Митридату удалось отразить нападение уже на его собственную территорию и разгромить войска римского полководца Луция Мурены, спровоцировавшего конфликт[364]. Затем Митридат провел существенную модернизацию и перевооружение своей армии, взяв за образец римские порядки и снаряжение. Это позволило ему усилить прежде всего регулярные части армии и существенно укрепить ее[365]. Но реформа вряд ли коснулась, как справедливо полагает Н. Ю. Ломоури[366], основного, пестрого по составу варварского войска. Вплоть до 75 г. Митридат всячески стремился избежать расширения конфликта и новой войны с Римом, понимая, что она станет тяжелым и решительным столкновением. Однако, учитывая мятеж Сертория в Испании, с которым Митридат вступил в союз, в связи со смертью Вифинского царя Никомеда IV, чьи владения Рим хотел наследовать и препятствием чему был Митридат, Сенат Рима исполнился решимости покончить с могуществом Понтийского царя. В 74 г. оба консула, Котта и Лукулл, стремились получить командование над армиями в Азии. Начало войны было делом решенным[367]. Упреждая римлян, в Третьей войне (73–63 гг. до н. э.) Митридат в союзе с царем Армении Тиграном II сначала сумел захватить Вифинию и Мисию, а также взятую в 72 г. обманом Гераклею[368]. Он разгромил римский флот и армию Аврелия Котты у Халкидона, но затем потерпел сокрушительные поражения от Луция Лукулла в Вифинии, на суше и на море, и в Каппадокии[369]. Только после того как разгромленный Митридат бежал в Армению, Лукулл и Котта смогли приступить к захвату блокированных с суши, но отчаянно сопротивлявшихся понтийских городов. В 71 г. римляне, после длительной осады, овладели Амисом, в 70 г. — Гераклеей, Синопом и Амасией. При этом, как показала М. И. Максимова, малоимущие слои города, разоряемые войной, были склонны к покорности Риму, в то время как торгово-ремесленная верхушка и гарнизоны городов сохраняли верность Митридату и организовывали решительный отпор[370]. Сдаче Гераклеи и Синопа способствовали предательство или бегство стратегов, а также измена правителя Боспора сына Митридата Махара, прекратившего снабжение Синопа продовольствием, заключившего с Лукуллом соглашение о дружбе и даже продававшего ему зерно[371]. Несмотря на потерю столицы и важнейших военно-морских баз, Митридат не сдался. Ведя партизанскую войну, чему способствовали интриги в Риме против Лукулла и его отзыв в 67 г., он фактически вернул себе многие области Понта, за исключением городов. В 66 г. римляне прислали новую армию под командованием Гнея Помпея. Помпей разгромил Митридата на р. Евфрат завершил завоевание Понта и вынудил Митридата бежать сначала в Колхиду, а затем на Боспор[372]. Последний план Митридата обрушиться силами варваров на Рим через Подунавье[373] не осуществился. В ходе восстания, вызванного ростом налогообложения, насильственной вербовкой в армию свободного населения и даже рабов и блокадой римлянами городов Боспора, царь капитулировал перед своим сыном Фарнаком II (63–47 гг. до н. э.), который в 63 г. в Пантикапее (Керчи) приказал верному ему командиру отряда кельтов заколоть отца[374]. Понтийское царство прекратило свое существование. Силы противников были несоизмеримы. Филэллинство Митридата не смогло скрыть истинный характер власти — смесь восточной деспотии и эллинистической монархии, а непоследовательность социальной политики укрепило и сплотило оппозицию. Разнородность интересов провинций и городов внутри самого царства Митридата, конъюнктурный характер его внешнеполитических союзов, отказ от идеи создания собственно Понтийской державы, мечты о наследии Ахеменидов привели Митридата VI к краху. Потеря Синопа и Амиса лишила его возможности воссоздать флот, обеспечивавший дотоле преимущество понтийского царя на море.
Фарнак изъявил полную покорность Риму, дал многих заложников и даже отправил Помпею тело отца, похороненное затем по приказу римского полководца со всеми почестями в Синопе в царских гробницах[375]. Взамен Фарнак получил титул друга и союзника римлян, часть Боспорского царства вместе с Херсонесом. Вифинское царство, Пафлагония и западные области Понта, включая Синоп и Амис, были объединены Помпеем в одну римскую провинцию: Понт — Вифиния[376]. Как верно замечает А. Б. Ранович, это было «искусственное соединение»[377]. Однако остальные части бывшего царства присоединить к себе (а значит, и наладить собственную администрацию) Римская республика еще не могла. Рим пошел по пути дробления державы и ее раздела между союзными или зависимыми местными династами. Колхида была передана римскому сателлиту Аристарху. Юго-восточный Понт (Понтийская Каппадокия) с Трапезундом и (с 52 г.) Малая Армения — галатскому тетрарху Дейотару (63–40 гг.), получившему царский титул. Впоследствии римляне неоднократно проводили переделы этих владений[378].
При Митридатидах экономическое развитие понтийских городов, входивших в их державу, было благоприятным. Ремесленное производство Синопа и Амиса расширялось, ареал товарообмена охватывал не только все Причерноморье, но и сопредельные области Малой Азии и Эгеиды[379]. Понтийские полисы (Синоп, Амасия, Амастрида, Комана, Фарнакия) имели ограниченные права самоуправления и небольшую территорию округи, размер и распределение которой были в ведении царей, которым принадлежала верховная собственность на землю в государстве. Небольшие города, не имевшие статуса полиса (как Абонутейх, Кабира, Зела, Керасунт), не владели сельской хорой и подчинялись царскому наместнику[380]. Для защиты городов (а также и для контроля над ними) цари возводили поблизости от них укрепления[381] и даже основывали новые города, как, например, Евпаторию близ Амиса[382]. Митридат расширял полисные привилегии (правда, лишь под контролем царской власти), предоставлял их новым городам (например, Газиуре), заботился об украшении понтийских городов, прежде всего — Синопа и Амиса, и о строительстве храмов[383]. Но и в небольших городах, как, например, в Котиоре, и доныне заметны следы работ по расширению порта или укреплению гавани[384].
После завоевания, сопровождавшегося грабежами и пожарами, римские полководцы приняли меры к восстановлению разрушенных зданий и заселению городов; Городам была дарована свобода, упрочена их самостоятельность[385]. Лукулл и Помпей увеличили сельскохозяйственную округу Амиса и Синопа. В Синоп, кроме того, в середине I в. до н. э., при Цезаре, была выведена римская колония —
И все же корни эллинистической монархии на Понте были глубоки. Попытка возродить Понтийское царство была вновь предпринята сыном Митридата VI царем Боспора Фарнаком II в годы гражданской войны в Риме Цезаря с Помпеем. В 48 г. до н. э. в разгар войны Фарнак переправился на Южный берег Черного моря и занял Колхиду, часть Понта, включая Синоп, и Малую Армению[388]. Однако он столкнулся с сопротивлением греческих городов. В частности, ему пришлось долго осаждать Амис, взятый затем штурмом. Все мужское население города было казнено или обращено в рабство[389]. Фарнак прежде всего уничтожал установленные римлянами порядки, истреблял римлян и их сторонников, разрушал римские укрепленные пункты. Но если Фарнака поддержала часть сельского населения, то города как Понта, так и Боспора (поднявшие против него мятеж) не пожелали восстановления царской власти и потери данных римлянами привилегий. В 47 г. Фарнак был разгромлен Цезарем у г. Зела на Понте. Об этом сражении Цезарь написал Сенату: «Пришел, увидел, победил»[390]. Фарнак бежал на Боспор и погиб там в бою с главой мятежников, своим бывшим военачальником Асандром. При последующих переделах территории Южного Причерноморья римляне создали некое подобие эллинистического царства. В 39–37 гг. таковым было эфемерное царство во главе с царем Дарием, сыном Фарнака II, платившее Риму дань. В его состав входили лишь Амис, Амасия и прилегающие территории. В 37/36 г. Марк Антоний заменил на понтийском престоле брата Дария Аршака, не признанного римлянами и поднявшего против них мятеж[391], человеком, не связанным с Митридатидами, Полемоном из Лаодикеи, сыном ритора Зенона, отличившимся в борьбе с Парфией[392]. Так возникла новая династия понтийских царей — Полемонидов, правивших под эгидой Рима. Однако до окончания гражданских войн в Римском государстве положение понтийских городов было незавидным: их постоянно облагали контрибуциями, временами в них (как, например, в Амисе) утверждались тиранические режимы, ресурсы городов были истощены[393].
Небольшое государство Полемонидов (Зенонидов) было нужно Риму как буфер и опорная база в борьбе с Парфией. Столицей Понта стала одна из любимых крепостей и резиденций Митридата древняя Кабира (позднее переименованная в Неокесарию). В награду за установление союза между Марком Антонием и царем Мидии в этой борьбе Полемон I даже получил в управление в 35 г. Малую Армению. С установлением принципата Августа Малая Армения была выведена из состава Понта и государство занимало территорию от реки Ликос до Трапезунда, однако Понт по-прежнему находился под эгидой Рима, компенсировавшего Полемона передачей ему Боспорского царства после заключения им брака с царицей Боспора Динамией в 14 г. Посредником и инициатором этого был назначенный Августом верховный правитель восточных областей Римской империи Марк Випсаний Агриппа[394]. Амису император Август (как ранее это сделал и Цезарь) предоставил свободу и автономию. Полемон продолжал политику покровительства городам Понта и Крыма, но ему пришлось вести длительную войну с местными племенами Северного Причерноморья. Не подчинился ему и Танаис, «торговый центр азиатских и европейских кочевников… и прибывающих на кораблях… с Боспора» купцов, как писал Страбон, за что был разрушен на рубеже нашей эры[395].
Объединение Понта с Боспором также оказалось непрочным, и после смерти Полемона I на Боспоре утвердился у власти правнук Митридата Аспург. Признав это, Рим в 3/2 г. до н. э. объединил Понт, Каппадокию и Малую Армению в единое государство, устроив династический брак вдовы и наследницы Полемона (во втором браке, после смерти Динамии) Пифодориды с царем Каппадокии Архелаем. Такое объединение было необходимо Риму как антипарфянский буфер, но просуществовало оно недолго, до смерти Архелая в 17/18 гг.[396] Преемники Полемона I придерживались полностью проримской политики и зависели от Рима. Когда необходимость в буферном государстве у Рима отпала, Нерон в 63/64 гг. н. э. присоединил бывшее Понтийское царство к римской провинции Каппадокия/Галатия[397].
Крупнейшие города Южного Причерноморья, особенно Амис и Синоп, сильно пострадали во время III Митридатовой войны, походов Фарнака II и частой смены алчных и корыстных правителей или боровшихся за власть в Риме и на Понте группировок. Возможно, временный упадок бывших столиц способствовал подъему Трапезунда и возрождению Керасунта, которых Помпоний Мела называл «
Период относительной стабильности и процветания для городов Понта продолжался с правления Августа (27 г. до н. э. — 14 г. н. э.) до варварских набегов середины III в. н. э. Римская провинция Понт-Вифиния, в которую входили Синоп и Амис, считалась сенатской и управлялась проконсулами преторского ранга. Только в периоды войн и кризисов управление вверялось
По реформе Диоклетиана (284–305 гг. н. э.) Вифиния и Понт составили Второй понтийский диоцез, во главе администрации которого был викарий. Наконец, при Константине I была учреждена специальная провинция, названная по имени матери государя Еленопонтом. Юстиниан I расширил ее границы до Трапезунда. Восточные же и южные области Понта после аннексии Римом Полемоновского Понта в 64 г. н. э. образовали так называемый Средиземный Понт[407]. Римское правительство придавало ему особое стратегическое значение. Ведя войну с Парфией на территории Армении, Рим снабжал свои армии продовольствием и снаряжением через Трапезунд[408], превращенный постепенно в морскую и военную базу империи на Востоке. В этом контексте и следует рассматривать предоставление Трапезунду статуса свободного города в 63 г.[409], и строительство в нем после 129 г. н. э. по распоряжению императора Адриана гавани. Создавая оборонительный лимес на Востоке, римляне располагали один из своих легионов в Мелитене (Малатье), другой — в Сатале (Садаг), на Понте и третий — в Самосате. Эти войска контролировали важнейшую стратегическую дорогу Восточной Анатолии, шедшую от Трапезунда к Мелитене и Самосате, с ответвлениями[410]. Значительная ее часть была построена римлянами к 76 г. н. э. и использовалась с тех пор в течение античности, Средневековья и Нового времени. Крупные римские гарнизоны, первоначально — для защиты от пиратов, располагались и в многочисленных укрепленных пунктах побережья от Трапезунда до Апсара в устье р. Чорох и Савастополиса (Сухуми)[411]. В самом Трапезунде размещались сначала получившие римское гражданство и реорганизованные в когорты войска Полемона, а затем — вексилляции римских XII и XV легионов, чьи лагеря были в Сатале и Мелитене[412]. Риму был передан и значительный флот Полемона, который был впоследствии усилен[413]. По предположению М. И. Максимовой, главной его базой стал не Трапезунд, как при Полемоне, а Синоп, обладавший лучшей бухтой, хотя и Трапезунд сохранил значение торгового и военного порта[414].
И все же установление римского господства на Понте встречало сопротивление как части населения греческих городов, так и окружавших их племен. Проявлением этого стало пестрое социальное движение под руководством Аникета в Трапезунде в 69 г. н. э. Воспользовавшись борьбой за власть в империи Вителлия и Веспасиана, бывший раб, вольноотпущенник последнего Полемона и командующий его флотом Аникет от имени Вителлия призвал к восстанию соседние с Трапезундом мегрело-чанские племена. Ему удалось ворваться в Трапезунд и перебить не оказавший серьезного сопротивления и состоявший в основном из греков, бывших воинов Полемона, римский гарнизон. Аникет сжег римские суда и добился господства на море, строя быстроходные малые суда с поднятыми бортами и одинаково острой кормой и носом, позволяющими причаливать к берегу любой стороной корабля. Только посланные императором Веспасианом отборные подразделения легионов во главе с опытным полководцем Вирдием Гемином смогли подавить восстание. Аникет бежал к одному из местных чанских (лазских) племенных вождей, который сначала поддержал его, но затем, под угрозой войны с римскими войсками, выдал Гемину. Примечательно, что Тацит называет эти события «войной с рабами», подчеркивая социальный характер движения[415]. Политическая ориентация Аникета не была случайной, учитывая, что все провинции Понта и Армении присягнули на верность Веспасиану, а понтийские корабли принимали участие в гражданской войне на его стороне[416].
Восстание Аникета лишь углубило интеграцию Понта в Римскую империю и усилило роль Трапезунда как военно-морской базы империи на Востоке. Консолидация империи способствовала развитию торговых связей и укреплению понтийских городов. Синоп, Амис, Трапезунд торговали на обширном пространстве от Италии до Меотиды. Особенно активными были их связи с городами Крыма. В торговле Херсонеса, например, товары, привозимые из Южного Причерноморья или транзитом через его порты, преобладали[417]. Греки из Синопа, Амастриды, Амиса, ведя активную торговлю с Боспором, нередко переселялись туда[418]. Города Понта стали центрами значительных земельных округов, их хора была существенно увеличена римлянами по сравнению с эпохой Понтийского царства. Но если наиболее крупные города, как Амис, Синоп, Трапезунд, испытывали подъем, то меньшие, как Котиора, аграризировались и, постепенно утрачивая прежнее значение, становились деревнями[419]. Римляне возлагали на города многие функции по управлению провинциями и сбору налогов[420]. Города в римское время обеспечивали себя зерном, вином, фруктами, рыбой, а оливковое масло, мед, воск, квасцы, медь и корабельный лес широко экспортировали. Насаждения олив покрывали, по Страбону, почти всю возделываемую территорию Синопиды[421]. А с вишнями римляне впервые познакомились именно во время Митридатовых войн, когда Лукулл вывез их из окрестностей Керасунта. От имени города и происходит латинское название вишни —
В Синопе и Амисе находились кузнечные, литейные, ювелирные мастерские, монетные дворы, работали скульпторы и резчики по камню, мебельщики, аптекари. Известен по имени и историк III в. родом из Трапезунда софист Никострат[424].
Города были также центрами экспорта (или, точнее, реэкспорта) рабов. Трапезунд и Керасунт, по мнению М. И. Максимовой, не вели сколько-нибудь значительной самостоятельной внешней торговли[425]. К таким же выводам пришел и X. Ваймерт, отмечающий преимущественную роль Синопа и Амиса в торговле с Северным Причерноморьем[426]. Однако роль всех городов во внутренней торговле возросла. Все они имели права внутреннего самоуправления и привилегии, однако находились под контролем властей провинции и императорской администрации, осуществлявшей также роль верховной апелляционной и контрольной инстанции. Постепенно городские советы (курии), состоящие из зажиточной верхушки городов, монополизируют в них власть. Формируется, как и повсеместно в империи, сословие куриалов, на которое наряду со значительными полномочиями возлагаются и многие расходы по поддержанию городской жизни, благотворительности и пр., материальная ответственность за сбор налогов и распоряжение финансами. Как и везде, при Константине I завершился процесс прикрепления куриалов к их магистратурам[427].
Многие выходцы из понтийских городов — историки, географы, философы, математики, поэты — обогатили культуру античности в целом. Митридат VI, отстаивая особую роль Понта и своей династии, даже провел реформу календаря, заменив селевкидскую эру вифинской[428]. Сохраняя своеобразие, Понт оставался важным центром эллинской цивилизации древности[429]. Римляне, особенно в эпоху принципата, покровительствовали местной интеллигенции — риторам, актерам, жрецам, в том числе освобождая их от налогов и повинностей[430].
Основным языческим культом в Трапезунде (наряду с культами Гермеса, Диониса, Артемиды, Асклепия, Ареса Сераписа, Тихи и других классических божеств греко-римского пантеона[431]) был культ древневосточного солнечного божества Митры, иногда отождествляемого с Аполлоном[432]. Святилище Митры с его статуей находилось на горе Митрион (Боз Тепе), возвышающейся над Трапезундом. Там устраивались мистерии[433]. Митра изображался на трапезундских монетах и упоминался в надписях. Именно ниспровержение статуи Митры св. Евгением при помощи двух крестьян действенно проявило силу первой проповеди христианства в Трапезунде в III в.[434] (если не считать ее началом легендарную проповедь Апостола Андрея Первозванного в I в. н. э., не имевшую успеха, по свидетельству византийского автора, монаха Епифания, из-за невежества тамошних жителей[435]). Восточные и варварские влияния отмечались и Аррианом в трапезундских надписях и грубых скульптурах, изображавших бога Гермеса и императора Адриана. Лучшего мнения был Арриан о постройках[436]. Культура Синопа и Амиса, по мнению М. И. Максимовой, была менее варваризированной и античные традиции (в том числе, научные) были устойчивее, а пантеон языческих богов представлен значительно шире сохранившимися памятниками[437]. К ним можно добавить упоминаемый позднейшим агиографом храм Сераписа и храм, называемый Петассос, святилище Аполлона в Комане[438]. Митридатиды строили и целые города — храмы, управляемые жрецами. Такими были Комана, Зела и Америя (они именовались не πόλις, но Ιερόν). Храмовый центр Ma в Комане владел 6000 рабами и обширными священными землями[439]. Понтийские цари унаследовали от персидских предков обряд приношения жертв на вершинах гор. Они заместили культ верховного божества зороастризма Ахурамазды новым культом Зевса Стратия, особенно почитавшегося в Амасии и ее окрестностях[440]. Вместе с тем Митридат Евпатор, как, видимо, и его предшественники, обожествлялся при жизни, уподобляясь богам и героям — Гераклу, Зевсу, Александру Македонскому (чьим потомком он был по материнской линии), но особенно — Дионису. Этот эпитет — Диониса — включался и в официальный титул монарха. Культ Диониса отмечен во всех крупных портах Понта: Синопе, Амисе, Керасунте и Трапезунде[441]. О божественности Митридата, его связях с хтоническими силами[442] слагались легенды, к примеру, о том, как дважды ударившая в его колыбель молния не причинила ему вреда, как он не был подвержен действию ядов… Религиозный синкретизм Понта как бы синтезировал его более и менее эллинизированные части, дополняясь все растущими новыми тенденциями обожествления самого государя.
Греческие поселения восточнее Трапезунда располагались лишь на побережье и имели для римских властей значение крепостей и военно-морских баз. Таковыми являлись, например, описанные Аррианом Афины (Пазар), Апсар, а далее, уже на побережье Колхиды, — более значительные города: Фасис (близ Поти), Диоскурия/Себастополис (Сухуми) и ряд поселений, таких как Анакопия (Новый Афон), Питиунт (Пицунда, с III в.) и др.[443] Все они были теснейшим образом экономически и политически связаны с Понтом. Роднила их и общность происхождения. Диоскурия, например, как и многие другие города Понта, также была колонией Милета. Римляне не стремились проникать далее, в глубь территории Колхиды, и эта политика была унаследована Византией[444]. Свидетельством военно-морских коммуникаций римлян является найденный в 1923 г. в Дура Европе римский щит первой пол. III в. с рисунком морского побережья и кораблей, с обозначением портов и расстояний. На нем прослеживается направление Одессос (Варна) — Томы (на р. Истр) — Тира — Борисфен — Херсонес — Трапезунд — Артакшат в Армении[445].
Период с середины II до середины III в. был, видимо достаточно благоприятен для городов Понта. Ситуация круто изменилась с наступлением кризиса III в. и с началом набегов варваров из Северного Причерноморья на города Анатолии. В 254 или 255 г. начинаются нападения готов и союзных с ними боранов (как сейчас считают, племени не германского, но скорее сарматского происхождения) на города Восточного и Южного Причерноморья. Сначала они неудачно штурмовали Питиунт, затем в 256 г. на судах, взятых у жителей Боспора, напали на святилище Кибеллы на Фасисе и захватили крепость Питиунта[446]. В 257 или 258 г. и сам Трапезунд был захвачен боранами. Гарнизон хорошо защищенной крепости города, с двумя поясами стен, по (очевидно завышенным) оценкам Зосима, состоял из 10 000 воинов, не считая местного ополчения. Тем не менее он был взят ночью приступом из-за беспечности (а возможно, и пьянства) оборонявших[447]. Добыча варваров была огромна: почти все окрестные жители бежали под защиту его укреплений. Многие из них были взяты в плен. Святыни города, его памятники, жилища были истреблены. Варвары опустошили и городскую округу (хору), а также захватили большое количество судов, видимо, стоявших в его гавани[448]. После такого разгрома Трапезунд вряд ли мог быстро оправиться. Набег 257/8 г. не был последним. В 264 г. готы переправились с Боспора в Трапезунд, опустошили Каппадокию и Вифинию, а в 266 г. с моря взяли и разграбили Гераклею Понтийскую[449]. В 275–276 гг. примеотийские готы вновь нападают на Понт. Они не смогли взять Фасиса, но двинулись в глубь Малой Азии, на сей раз, видимо, уже не только с целью грабежа, но и с целью расселения. Однако они были разгромлены сначала императором Тацитом (275–276 гг.), вскоре погибшем на Понте, а затем — и на суше, и на море — Пробом (276–282 гг.)[450]. Возможно, эти поражения остановили их натиск на Анатолию. Дальнейшие их походы и передвижения осуществлялись в сторону Балкан. Интересное свидетельство канонического письма епископа Неокесарийского св. Григория Чудотворца (ум. ок. 270 г.), современника событий, приведенное и истолкованное О. Лампсидисом, показывает еще одну, менее известную, сторону варварских вторжений на Понт: местные жители-христиане, как захваченные в плен, так и перешедшие на службу к варварам, служили проводниками и наводчиками в их вторжениях и участвовали в грабежах и присвоении имущества своих соотечественников[451]. Возможно, это также одно из объяснений легкого взятия хорошо укрепленного Трапезунда в середине III в.
Другой угрозой римскому Понту были Сасаниды Ирана, опустошавшие и захватывавшие города понтийской периферии. Во время походов 252/53 и 259/60 гг. персы завладевали Саталой, Тианой, Команой, Севастией, создавая угрозу с юга городам Понта[452].
В ходе и после готских набегов и походов иранских войск понтийские города оставались важными военными и экономическими центрами. Аммиан Марцеллин в IV в. называл Тиос и Амастриду значительными городами, а Трапезунд (наряду с Питиунтом) «
В эпоху Диоклетиана восточные провинции Римской империи: Понт Полемониак (с городами Трапезунд, Керасунт, Неокесария, Зела, Севастия, Полемоний) и Малая, затем— Первая, Армения (с Никополем, Саталой и Колонией) находились под управлением римского консульского легата Каппадокии, что в определенной мере способствовало сохранению хозяйственно-административной целостности Понта[456]. Надпись эпохи Диоклетиана свидетельствует о попытках отстраивать город после готского нашествия, размещать в нем войска I Понтийского легиона[457].
Понт, как и другие области Римской империи, где распространялось христианство, был свидетелем гонений на исповедников новой веры и подвигов мучеников; некоторые из них, как св. Фока Синопский и св. Евгений Трапезундский, станут святыми патронами и защитниками городов и империи Великих Комнинов[458]. С победой христианства в империи при Константине начиналась и новая, византийская, страница истории Понта.
Итак, уже в античности были установлены прочные экономические и политические связи между городами и государствами, лежащими на противоположных берегах Черного моря, и постепенно произошло объединение причерноморских областей. Вместе с тем при Митридате VI эти тенденции столкнулись с иной линией на воссоздание крупного универсалистского государства. Эта линия потерпела поражение, в том числе из-за противоречия объективным закономерностям развития регионального понтийского государства. Через тринадцать веков зарождающейся Трапезундской империи придется повторить тот же путь и испытать горечь такого же поражения. Но следствием его станет не ликвидация понтийского государства, а формирование его в исторических границах, где консолидирующую роль, как и в античности, будет играть понтийский эллинизм.
2. Византийский Понт
С выделением Восточно-Римской (Византийской) империи Понт вошел в ее состав. Этнический состав населения Понта в его историко-географическом понимании (как области примерно от Ионополя, чуть западнее р. Галис, до реки Акампсис[459]) радикально не изменился. Его основу сохраняли греки и эллинизированные местные племена, значительная часть которых была картвельского происхождения. Феодорит Киррский (393–457) различал лазов, саннов (чанов) и авасгов, подчинившихся римлянам как три разных племени[460]. Прокопий корректирует мнение античной историографии о расселении чанов, указывая, что в его время они жили не на побережье, а в глубине материка, по соседству с армянами, в то время как лазы (отождествляемые Прокопием по сути с колхами) жили по берегам Фасиса[461]. Лишь часть чанов проживала на территории империи, другая же — за ее пределами. Отношения с этими чанами были, судя по сочинениям византийских авторов, далеко не всегда мирными. Византийцы посылали им деньги, чтобы они не нападали на их землю, но это не всегда помогало, и чаны время от времени совершали грабительские набеги на византийские и армянские земли, в том числе и на регион Понта, например, в 505/06 г.[462] Большего византийцы достигли включая отряды воинственных чанов в свои войска и добившись значительных успехов в их христианизации[463]. На рубеже IV и V вв. интенсифицировалась экспансия лазов в северном и восточном направлениях, что также, особенно со второй половины V в., усилило внимание Византии к Лазике[464]. Юстин I (518–527) короновал царя лазов в Константинополе, предварительно крестив его, что было сочтено враждебным актом со стороны персидского шаха Кавада, считавшего Лазику подвластной ему территорией, и привело к началу длительной борьбы Византии и Ирана за эти земли[465]. Для укрепления византийских гарнизонов в Лазике Юстиниан I (527–565) пополнял их пленными болгарами, разгромленными в Иллирике в 539/40 г. полководцем Мундом[466].
Значительные перемены происходили в административном устройстве южночерноморского региона. С конца IV в. в результате реформ императоров Валента (364–378) и Феодосия Великого (379–395) в рамках префектуры Востока существовал Понтийский диоцез с провинциями (епархиями) Вифиния, Пафлагония, Еленопонт, Понт Полемониак, Галатия Первая и Вторая, Каппадокия и Армения Первая и Вторая. Трапезунд и Керасунт, вместе с Неокесарией, Команой и Полемонием принадлежал к 5 городам провинции Понта Полемониака. Амасия, Амис и Синоп, а также Ивора (совр. Иверёми), Зила (Зиле), Салтон Залихион (Везиркёпрю) были включены в состав Еленопонта, в то время как города внутренних областей — Севастия (Сивас), основанный Помпеем Никополь, Колония (Шебинкарахисар), Сатала (Садаг) и Севастополь (не Сухуми, а небольшой город юго-западнее древнего Дазимона (Токата), на месте турецкого селения Сулусарай) входили в провинцию Армения Первая[467]. В Трапезунде в V в. стоял Первый понтийский легион, что само по себе придавало городу особую роль как в обороне, так и в жизни восточных границ империи[468]. Осознавая особое стратегическое значение провинций Армении и Понта Полемониака, император Юстиниан I назначает туда единого военного командующего с титулом
Военные действия на востоке сопровождались большой строительной активностью. При Юстиниане по границам Понта, особенно в стране чанов, в Армении, а также в Лазике строились новые стратегические дороги, расчищались леса, возводились новые и укреплялись старые крепости, в труднопроходимых ущельях (клисурах) запирались проходы, дававшие доступ в контролируемые ромеями земли. Мощной крепостью на южных границах, близ стен которой персы потерпели сокрушительное поражение в 530 г, стала Сатала, заново отстроенная Юстинианом на месте существовавшего до V в. римского
На расстоянии одного перехода к северу от реки Акампсис, на побережье Грузии, Юстиниан построил крепость Петру, контролировавшую Западную Лазику и торговлю с ней. В определенной степени Петра взяла на себя ту распределительную и стратегическую роль, которая ранее принадлежала Трапезунду. Однако ее положение было трудным, в том числе и ввиду враждебности окружающего лазского населения. Осажденная персидским войском, Петра капитулировала в 541 г.[478], и роль основного военного форпоста и тыловой базы снабжения для войны в Лазике вновь вернулась к Трапезунду. Попытка персов доставить в Петру корабельный лес и сделать ее своим морским портом, способным противостоять византийскому флоту, окончилась неудачно из-за пожара[479]. Но и византийцам не удалось после длительной осады в 549 г. вновь овладеть Петрой, хотя в то время симпатии лазов склонились на их сторону и, кроме того, в составе их войск успешно действовали чаны Восточного Понта[480]. Лишь в 551 г. византийский полководец Бесса взял Петру, но ее укрепления были срыты, так как византийцы не рассчитывали удержать крепость[481]. Вплоть до вечного мира 561 г. Иран стремился заставить византийские войска отойти к Трапезунду, считая его рубежи естественными границами Византии[482]. Эта цель не была достигнута, и по мирному договору, заключенному на 50 лет, Лазика была оставлена в византийской сфере влияния[483]. Начиная с VII в. этноним лазы и топоним Лазика уже почти не употребляется в применении к территории Зап. Грузии, но под Лазикой, затем Лазистаном, понимают район Восточного Понта, от Трапезунда до р. Чорох[484].
Военно-политическая ситуация заставляла Юстиниана придавать особое значение Трапезунду и его области. В Трапезунде велась значительная градостроительная деятельность, был построен акведук Мученика Евгения, решивший проблему снабжения города водой и устойчиво функционировавший вплоть до начала XX в.[485] В Трапезунде и в Амасии были восстановлены пришедшие в упадок храмы[486]. В Трапезунде и в Ризе возводились новые крепостные стены и башни, строились и ремонтировались церкви и административные постройки, о чем свидетельствуют надписи времени Юстиниана. Традиция приписывала участие в этом и знаменитому полководцу Велисарию (видимо, безосновательно), а также епископу Трапезундскому Иринию[487]. В недавнем критическом исследовании эпиграфиста Д. Фейсселя было показано, что первая надпись над восточным входом в трапезундскую цитадель с торжественным титулованием императора Юстиниана Аламанским, Готским, Франкским, Германским, Антским, Аланским, Вандальским, Африканским и пр. относится к 546/47 г. и свидетельствует о возобновлении общественных зданий города попечением епископа Урания (не Ириния!). Другая надпись, 543/44 г., над дверью храма Св. Василия, признана не копией, но аутентичной, и свидетельствует о дарении императора-триумфатора. И наконец, третья не сохранившаяся ныне, над западными воротами крепости, относится к 550/51 г. и также удостоверяет возведение императором общественных зданий. Интересно, что в надписях используется местное летосчисление: «понтийский год» отсчитывался от октября 64 г. н. э., даты аннексии царства Полемона Римом[488].
В эпоху Юстиниана города Восточного Понта, Ризе и Атини, и другие, вплоть до Трапезунда, были многолюдными (χωρία τε πολυάνθρωπα)[489].
При новой реорганизации восточных провинций в правление императора Маврикия (582–602) Трапезунд стал столицей провинции. Великая Армения. В нее вошли также города Юстианополь, Камаха, Колония, Никополь, Сатала и Керасунт[490]. В первой половине VII в. значительных изменений в положении Трапезунда и Понта в целом не произошло. Роль города определялась его стратегическим значением военно-морской базы в борьбе Византии с Персией. Несмотря на тяжелые поражения византийских войск в 602–615 гг., захват персами Саталы, Феодосиуполя, Кесарии и других городов Восточной Анатолии, а также Галатии и Пафлагонии[491], императору Ираклию (610–641) удалось переломить ситуацию и к 627/8 г. полностью вытеснить персов из Малой Азии. По крайней мере дважды, в 622/3 и 626–628 гг., он посещал Трапезунд во время кампаний против Ирана. По всей видимости, это пребывание императора и его свиты не было кратковременным: войска оставлялись на Понте на зимние квартиры, а в самом Трапезунде императрица Мартина, сопровождавшая василевса в походе, ок. 622 г. родила мужу сына Ираклиона[492].
Разгромив Иран, Ираклий открыл дорогу на Запад новому страшному врагу империи — арабам. Натиск арабов на византийскую территорию, усилившийся после сокрушительного поражения ромеев в битве при Ярмуке (636 г.) не мог не сказаться на положении приграничных византийских провинций. В 640 г. арабы захватили Двин, в 641 г. — Евхаиту и вплотную подошли к Понту[493]. Разгромив византийские войска в Армении и преследуя их, арабы, возможно в 653 или 654 г. на короткий срок захватили и сам Трапезунд, взяв большое количество добычи и пленных, как о том писал армянский историк VII в. епископ Себеос[494]. Однако, как полагал еще Я. Фальмерайер, арабское завоевание способствовало увеличению населения Трапезунда из-за бегства туда христиан из завоеванных арабами областей и содействовало последующему процветанию города[495]. Он продолжал быть главным портом, связывавшим Кавказ с Византией[496]. Однако во второй половине VII — начале VIII в. положение Понта было более, чем тревожное. В 711 г. арабы взяли Камаху, в 712 г. — Амасию и Гангры. После отвоевания ромеями в 727 и в 732 г. Гангры вновь были дважды взяты арабами и разрушены, а вся Пафлагония опустошена[497]. В дальнейшем основные военные действия велись южнее, нередко вокруг Камахи, переходившей из рук в руки, но подчас арабы прорывались и к черноморским берегам, главным образом к Амастриде, Амису (например, в 794 г.) и Синопу (860 г.)[498]. В 863 г. эмир Мелитины Амр занял и разграбил Амис, пройдя с войском через западные области Понта, но в дальнейшем у местечка Посон севернее р. Галиса, на границах Понта и Пафлагонии был разгромлен и убит византийским стратигом Петроной при помощи войск нескольких фем[499]. Эта победа, достигнутая в немалой степени благодаря результатам военно-административных реформ конца VII–IX вв., обозначила перелом в пользу Византии. Однако на протяжении VIII–IX вв. агиографические источники многократно свидетельствуют об «исмаилитском» или «агарянском» полоне жителей понтийских и пафлагонских областей и тревожном положении во всем регионе, о жестокости варваров и о роли не только светской власти, но и предстоятелей местной церкви в защите населения от набегов. Именно такую роль сыграл, например, амастридский митрополит св. Георгий[500].
С 30-х — 40-х гг. IX в. определенную угрозу приморским городам Южного Причерноморья, особенно Пафлагонии, стали представлять морские походы варяго-русских дружин, как это было, например, в случае с временно захваченной и ограбленной ими Амастридой[501].
Фемная реформа, проводимая византийскими императорами начиная с VII в.[502], в числе прочих преследовала цель укрепления обороны византийских провинций, подчиняя их управлению стратига, как правило, в сане патрикия, реже — протоспафария, представлявшего особу государя на месте и командовавшего расквартированными в провинции войсками[503]. Стратиги контролировали и гражданское административное управление, в частности, сбор налога, димосия, в царскую казну[504]. Все понтийские земли вошли с середины VII в. в состав одной из трех малоазийских фем — Армениак[505], разделенной на новые небольшие военно-территориальные единицы — турмы во главе с турмархами. Халдия[506] была тогда одной из турм Армениака[507]. На первом этапе фемной реформы произошло несомненное возрастание роли стратигов, командовавших местными воинскими ополчениями из крестьян-стратиотов. Решая задачи обороны, реформа объективно усиливала также центробежные силы, проявлением чего, например, был воинский мятеж в феме Армениак в 790–793 гг, с трудом подавленный императором Константином VI[508]. С помощью стратига фемы Армениак Артавасда успешный переворот совершил в 717 г. основатель Исаврийской династии Лев III, а в дальнейшем тот же Артавасд пытался отстранить от престола Константина V и действовал в защиту иконопочитания против константинопольского правительства. В 792/93 г. войска фемы выступили против императрицы Ирины на стороне ее сына Константина VI и потерпели поражение[509]. Чтобы не допустить мятежей и усиления сил децентрализации, императоры, начиная с VIII в., стали делить фемы на более мелкие образования. Около 819/820 г. Лев V выделил фему Пафлагония[510]. К ней была отнесена и Амастрида. Река Галис, как указывает Константин Багрянородный, стала рубежом между ней и фемой Армениак[511]. Ранее 863 г. из старой фемы Армениак были выделены новые фемы: Харсиана, Армениак, Колония и Халдия (последняя — до 840 или, вероятно, даже до 824 г.)[512]. Столицей Халдии и ее стержневым пунктом[513] был Трапезунд, на востоке она граничила с Малой Арменией, на юге — с образованной, возможно, в конце правления императора Феофила (829–842), фемой Колония[514]. В состав фемы Халдия входили и укрепленные оборонительные районы — клисуры в долинах реки Акампсис (Чорох) и ее притока Мургули (Мургулсу)[515]. К рубежу ІХ–Х вв. стратиг фемы Халдия занимал 12-е место среди стратигов 26 византийских фем (для сравнения Армениак — второе, Пафлагония — 9-е, Колония — 8-е)[516]. С дальнейшим дроблением фем к концу X в. стратиг Халдии занимал 10-е место из 31, стратиг Колонии — 7-е, Пафлагонии — 8-е. В принципе соотношение не изменилось, и малоазийские стратиги были в первой половине списка высших военных администраторов империи[517]. Стратигу Халдии назначалось жалованье в 10 либр золота в год, что казалось бы малым (в сравнении с 40 либрами у стратига Армениака), если бы не одно добавочное обстоятельство: он также получал все поступления от таможенных сборов в Трапезунде, что было крупным довеском в период расцвета византийско-арабской торговли через Понт. Военными командирами, подчиненными стратигам, были архонты, получавшие свои титулы от императора и включаемые в тактиконы, но уже тогда имевшие широкую автономию в местном военном управлении[518]. Войско фемы Халдия арабские авторы ал-Гарми и Кудама ибн Джафар исчисляли в 4000 солдат, а ибн ал-Факих, с возможным преувеличением — в 10 000 человек[519]. Войско Пафлагонии оценивалось арабскими авторами в IX–X вв. от 5 до 10 тыс. человек[520].
Реформы императоров-иконоборцев, укрепление центрального аппарата империи, умаление роли стратигов через разукрупнение фем с ликвидацией угрозы арабского завоевания Малой Азии привели к консолидации Византийской империи, включая и ее понтийские области. Армениак, в частности, отказал в повиновении мятежнику Вардану Турку, восставшему против императора в 803 г.[521], а затем оказал сопротивление и другому мятежнику — Фоме Славянину (820–823)[522]. Вначале Фоме, видимо, опираясь и на отряды арабов, персов, ивиров, армян и авасгов, как о том пишет (быть может, не без преувеличений) император Михаил II, удалось подчинить Армениак и Халдию и даже разгромить стратига фемы Армениак[523]. Однако затем он, видимо, не удержался там, не пользуясь поддержкой населения этих фем и не имея опоры в войсках. Стратиг Армениака Ольвиан был последовательно на стороне Константинополя. Он сохранил контроль над портами Амиса и Синопа и вытеснил отряды Фомы[524].
Поделиться книгой: