Помоги проекту - поделись книгой:
Подобное доверие людей, надежды, обращенные к нему, создают в герое, живой частице народа, особую жизнестойкость, остроту зрения, исторический оптимизм. В часы Смоленского сражения Захар слышит голоса из прошлого, видит картины осады и подвиг мещанина Белавина. А когда он же, израненный и почти умирающий, лежит на краю минного поля — фашисты заставили его, пленного, тащить бороны через это поле, — в нем рождается великая уверенность: «…Он узнавал в себе нечто иное и готов был задохнуться от подступавшего к самому сердцу безжалостного острия — ведь если он, мужик в самой силе, ничего не мог, то что говорить о детишках, о бабах? Он был сейчас беспомощен и слаб, в любую секунду жизнь его могла оборваться, но именно
Роман «Имя твое» (1977) был написан одновременно с появлением повестей Валентина Распутина «Последний срок» и «Прощание с Матерой», повести Виктора Астафьева «Последний поклон» и его же романа «Царь-рыба», чуть позднее повести Виктора Лихоносова «Люблю тебя светло», некоторых рассказов и повестей Василия Белова, то есть тех произведений, которые выдвинули деревенскую прозу — в определенный момент — в центр внимания критики. В этих произведениях произошло, отмеченное сразу же критикой, качественное изменение природы деревенской прозы: в ней ослабел в известной мере интерес к событийной экономической и социологической стороне жизни села, к «производственным» узелкам сюжета, углубился интерес к моральным проблемам, к сдвигам и изменениям в нравственном фундаменте деревенской жизни.
В круг этих же вопросов вводит читателя и роман «Имя твое». Всем — от директора завода Чубарева, академика Лапина, секретаря обкома Петрова (его «голос» как бы из небытия доносится до Брюханова со страниц тетради-дневника!), — всем важна возвышенная связь времени, залог прочности всех дел, всех завоеваний. В связи с этим в романе еще более возрастает значение главного героя. В связи с Захаром — он фактически и живой человек, и легенда — происходит множество событий, «развязывающих» давно завязанные узелки. О порог дома Захара — в леспромхозе на Каме или снова в Густищах — бьются волны высоких, трагедийных страстей.
Вот бывший бендеровец Загреба… Он и здесь, на Севере, терроризировал всю округу… Но власть его не полна, не «природна», не действительна, пока еще есть в мире Захар. Он ищет ответа на муки совести у Захара:
«— К тебе люди тянутся, ты в передовиках ходишь, а люди тянутся к тебе, хотя здесь передовиков не любят. Значит, ты зачем-то им нужен. Зачем же?»
Дело не только в защите Захаром несчастной, многодетной, униженной Загребой семьи Брылика… Захар убивает в самом Загребе убеждение, на котором держится его самоуверенность, власть над людьми. Террор страха, «расцвет» низменных инстинктов, бандитская мораль «умри сегодня ты, а завтра я» — на всем этом держится царствие Загребы. Оно все — от мира сего в его худшем исполнении. Но доволен ли сам Загреба, устойчив ли он хоть временно?
«— Пожар у меня все по ночам в голове, Дерюгин… мозг горит. Неужели все только приснилось — надежды, счастье, сказочные страны, все рассыпалось падучей звездой? Теперь только тьма, комарье, — передернул плечами Загреба, — медвежатина, бандиты, грязь…»
Другой моральный поединок, совсем уж без физического действия со стороны Захара сгубивший полицая Макашина, — встреча Захара с этим недобитым, давним недругом нового мира. Макашин, спрятавшийся от суда, сжившийся с маской, умело скрывший ото всех свое прошлое и даже покоренный, «смиренный» той добротой, которую к нему, мнимому окруженцу, проявляют лесорубы, сплавщики, вдруг увидел портрет Захара Дерюгина, ударника лесопогрузки, в малоизвестной газете. И в нем тотчас же родилось «неутихающее желание встречи с ним». Макашина тянет к Захару как к свидетелю его предательства, измен, его спора с эпохой. Он является к Захару с одной целью — увидеть и его в ничтожестве, увидеть и Захара песчинкой, гонимой историей…
Макашин знает одну школу человеческих успехов… «Скажи, ну чем ты лучше меня сейчас, что выиграл? Глотку драл, с людьми зверем был, — говорит он Захару, — выселял их куда-то на Север, сколь за ту стужу на тебе проклятий да слез понавешено… И что? По твоему рвению тебе бы в министрах, самое малое — в генералах щеголять, а ты вон лес рубишь, всякое самое дерьмовое начальство тебе бог и царь… Ну чем тебе лучше против меня?»
Захар, выслушав Макашина, отослал его за «правдой» в Густищи, к народу… Он раскрыл ему глаза на неизгонимый страх, боязнь возмездия, в его же душе. Это страх, взращенный в Макашине не в тюрьме, не в ссылке, а среди доверявших ему людей. И Захар спокойно, угадав раздавленность Макашина именно слепым доверием людей, говорит:
«— Счастливый я для жизни… Я в это счастье потрохами прирос. На кой же черт мне в каких-то генералах ходить? Да я по своему этому счастью любого маршала выше — вот чего тебе не понять».
Столкновения и драмы в душах героев, рождения внуков и гибель Николая Дерюгина в космосе, сложная судьба Аленки, в душе которой, заслоняя и Брюханова, и Хатунцева, живет образ молодого разведчика-партизана Алеши, искания художника Рославлева — все это необычайно раздвинуло рамки повествования в романе. Романы Петра Проскурина «Судьба» и «Имя твое» — произведения сложной реалистической структуры. Главный принцип, подчиняющий себе и процесс сюжетосложения, формирования стиля, искусства портрета, диалога, особенно очевидный в «Имени твоем», можно определить, вероятно, так: Петр Проскурин стремится «повествовать, рассуждая» и одновременно — «рассуждать, повествуя»… Этот метод рассуждающего повествования приводит к известной свободе перехода образа (того же Захара), картины (той же степи с ее глубинными зовами, группы берез с ее «песней берез») в общую, отвлеченную мысль и, наоборот, рождению образов, сцен, картин из общей мысли, из раздумья, в достаточной мере отвлеченного. Уже сейчас очевидны выигрышные моменты движения художнической мысли Петра Проскурина — одного из мастеров современного русского романа. Ему удалось создать собирательный образ народа, живущего, сражающегося и, самое главное — глубоко осознающего себя в бурном и изменчивом мире. В сущности, Захар Дерюгин при всем изобилии невероятных, парадоксальных деяний, падений и взлетов предстает в современном литературном процессе как живое воплощение безграничных возможностей народа-созидателя, народа-творца.
У «звездного порога» — как называется последняя глава «Имени твоего» — перед новыми свершениями, обещанием их, является и небольшая, полная пронзительной силы любви к матери, к Родине, великой и «малой», деревенской, повесть «В старых ракитах» (1980); в предчувствии новых забот и открытий остановился сейчас талантливый писатель. Но остановка — не прекращение развития, движения мысли. Многообразие тревог, глобальность помыслов и задач — от порога деревенской избы до звездного порога, стремление запечатлеть человека в его необыденных связях с миром — все эти черты, присущие Петру Проскурину, талантливому певцу современности, весь пройденный им путь, делают его работу в будущем все более интересной массовому читателю.
КОРНИ ОБНАЖАЮТСЯ В БУРЮ
Роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В июне было много солнца, с утра и до ночи оно стояло в небе, и в нагретой сырости появились тучи гнуса, он облеплял все живое, и олени уходили на открытые, ветреные места, у людей распухали и горели лица.
От низин несло холодом, там еще лежал нерастаявший, ноздреватый снег, а на возвышенностях уже запестрели цветы: карликовый камчатский лавр, подснежник, голубика, жимолость; косяки уток носились над разбухшими протоками и речками, густо шел на нерест в залитые водой травянистые места плодовитый карась. На сопках, наполовину белых, холодно искрились в синей высоте еще не тронутые снега; тайга у их подножий была испещрена недолговечными ручьями, в смолистом, словно промытом дождями воздухе стойко удерживались запахи прели и сырости.
Было воскресенье, на делянах лесорубов стояло затишье, молчали передвижные электростанции и тракторы, не было видно людей; когда на одной из дорог раздались голоса, проворная белка стрелой взметнулась по старой лиственнице на самую вершину, сердито фыркнула, торопливо замелькала по голым сучьям, иногда останавливаясь и замирая, присматриваясь к движущимся внизу людям, но они были заняты лишь собой, в их движении не было ничего угрожающего, и зверек скоро успокоился и стал чиститься. Александр, заметив его, тут же забыл и опустил глаза; он был высок и несколько сутуловат от возраста, лица его пока не касалась бритва, и во всем облике проглядывало много детского, неустоявшегося. Помахивая веткой, он шагал рядом с девушкой, осторожно обходившей непросохшие места, и не обращал, казалось, на нее никакого внимания, но это было не равнодушие, а скорее близость, когда люди, находясь рядом, понимают один другого почти без слов. И действительно, стоило ей слегка задуматься, как он тотчас спросил:
— О чем ты?
Он уловил в ее глазах растерянность.
— Никак не могу представить, что мы уже взрослые, Сашка… Ты вот уже окончил школу, мне остался один год…
— Да, — улыбнулся он неопределенно, — говорят, выпущенная из клетки птица долго не решается улететь.
— Человек не птица, и все же…
— Что? — спросил он, с любопытством взглянув ей в лицо.
— Непривычно как-то. Десять классов — и ты взрослый человек.
— Удивительное открытие!
— Смеешься!
— Приходится… Да ты погоди! — Он взял ее за руку. — Я ведь шучу. Зачем мне смеяться? Вот я недавно слышал от Генки Калинина, что ты меня любишь, ему вроде бы сестренка сказала.
С его стороны это была всего лишь шутка, но она сразу посерьезнела, она и раньше чувствовала перемену, назревавшую в их отношениях, только когда все это началось? Жили рядом, думала она, с усилием хмурясь, росли на глазах друг у друга, вместе учились, и всегда им было друг с другом интересно и свободно, а вот с некоторых пор он стал глядеть как-то иначе, словно бы со стороны, словно что-то отыскивая в ней и оценивая, и все это начинало ее тревожить, хотя и само смутное, не совсем приятное чувство беспокойства было ей приятно. А он старается делать вид, будто все остается по-прежнему, и они продолжают приглядываться друг к другу и ищут, все время ищут встреч. Видеться хотя бы мельком, хотя бы издали стало какой-то непреодолимой потребностью; вот и сейчас в его шутливых словах опять чувствуется желание отвлечь ее от главного, и в голосе у него неуверенность, почти просьба, а глаза странно вызывающи.
— Перестань, — негромко попросила она.
— А все же?
Молча посмотрев на него, она резко повернулась, и он едва успел удержать ее, схватив за локоть.
— Ведь да? Это ведь правда? Генка…
— Оба вы с Генкой идиоты. Вам бы…
— Ну ладно, кончено и забыто, Ирка, — сказал он, — я ведь тоже понимаю, что у тебя отец директор леспромхоза, а я… Ну кто такой я? — спросил он насмешливо, и она, быстро взглянув на него, с досадой отвернулась.
— Знаешь, Сашка, перестань, — сказала она медленно. — Ты меня всякими глупостями не удивишь, да ведь только к чему они?
Чуть приотстав, он нагнулся за еловой веткой, но девушка чувствовала на себе его взгляд, и это сердило ее и несколько волновало.
— Подожди, Ирина, — окликнул он другим, более спокойным, тоном, — давай лучше к озеру сходим, красотища там сейчас, воды полно, на зорях карась балует. Ты знаешь, Раскладушкин туда недавно ходил, пятьдесят штук принес.
Свернув на влажную, еле обозначавшуюся тропку, ведущую вглубь, они пошли друг за другом молча, девушка впереди, Александр — за нею, тропинка была слишком узка и неудобна. Все так же, не выпуская из рук еловой лапы, не отрываясь, он смотрел на шагавшую впереди девушку, и опять, в который раз уже, на него нахлынуло радостное ощущение силы, ему захотелось подхватить ее на руки, и даже мускулы напряглись и стало трудно дышать. Только бы подхватить на руки, подумал он, весь настороженный, подхватить, чтобы она испуганно обняла его за шею, почувствовать ее руки, интересно, обидится она или нет?
Словно подслушав его мысли, Ирина оглянулась.
— Что ты?
Он с усилием заставил себя отвести глаза в сторону, пристально посмотрел на острую вершину молоденькой елочки.
— Я-я? Ничего. Подумал вот… Кем бы хотел меня отец увидеть после школы? Ты же знаешь, у меня ведь отца совсем не было. Нет, быть он, конечно, был, но я его совершенно не знаю. Мать не любит рассказывать, говорит, что погиб во время войны, в сорок четвертом. А вообще-то она на этот счет неразговорчива.
— Ты только об этом думал сейчас? — спросила Ирина, делая удивленное и непонимающее лицо; она молча развела руками, улыбнулась. — Тебе, Сашка, в артисты бы…
— Куда уж, — сумрачно усмехнулся он. — Мы как-нибудь попроще проживем, наши идеалы: бревно — рубль, рубль — бревно. Правда, выражаясь так, я теряю в твоих глазах, но что поделаешь?
Тропинка, идущая по мягкой, мшистой почве, затейливо петляла по тайге то в обход валежины, то по молодому подлеску; между деревьями по земле ходил легкий ветерок, и в его шум дятел сыпал частую дробь.
Александр остановился.
— Ирина… Постой, Ирина!
Таким тоном он никогда еще не разговаривал с нею; и она, удивленно оглянувшись, споткнулась о корень и в следующую минуту оказалась у Александра на руках; ахнув, она испуганно обхватила его за шею и совсем близко, рядом увидела его светлые, показавшиеся огромными глаза.
Он хотел поцеловать ее в губы, но она резко откинула голову, и он прижался губами к ее шее, чуть ниже уха, и ей показалось, что вдруг установилась полнейшая тишина, и в первый момент она замерла от неожиданности, затем, вывернувшись у него из рук, отпрянула в сторону и прижалась к толстому стволу. Не отрывая от нее глаз, Александр медленно приближался, и она, забыв обо всем на свете, вскрикнула:
— Сашка!
Он остановился, поглядел на нее, моргнул и сел на валежину, спиной к Ирине, и она, постояв немножко, неуверенно пошла к нему; толстый слой мха скрадывал ее шаги, но он услышал и глухо сказал:
— А может, я тебя люблю…
— Да, любишь, — ответила она после долгой паузы, и ее голос прозвучал по-детски обиженно. — Любят, наверное, не так.
Прикрывая шею тонкими смуглыми пальцами, она наглухо застегнула воротник блузки, отодвинулась, и Александр медленно встал; они смотрели прямо в глаза друг другу.
— Нет, — внезапно произнесла она враждебно и четко и сейчас же смягчилась, повторила: — Нет, Саша, ты подумай, к чему это?
— Мне девятнадцатый год, я окончил школу и могу работать.
— Ну что школа, — прервала она, втайне довольная переменой разговора. — Десять классов сейчас ерунда, всего-навсего грамотный дворник.
— А это? — Александр выставил вперед большие исцарапанные руки, растопырил пальцы. — А это? Или ты хочешь сказать, что тут пусто? — шлепнул он себя по лбу и замолчал, приглядываясь к темневшему из-за воротника блузки пятну. — Знаешь, ей-богу, я не хотел, — проговорил он глухо. — Сам не понимаю, как получилось.
— Ладно уж. Вот если только отец заметит, влетит мне. Послушай, Сашка, не смей больше этого делать, ты, пожалуйста, руки не распускай. Никогда не смей, — повторила она резко, сдерживая неожиданное смятение в себе; ей больше всего хотелось сейчас уйти от него, остаться одной, сесть где-нибудь, и поглядеть в небо, и подумать, что происходит; но уж была какая-то особая нить, связывающая их иначе, чем это было часом раньше, и она понимала, что, если чересчур резко натянуть ее, будет и больней, и нехорошо, и неприятно.
Ближе к озеру настороженность у них возросла, им вдруг послышался чей-то голос, они остановились, прислушиваясь и выжидая.
— Дела, — пожал Александр плечами и решительно двинулся вперед; Ирина взяла его за руку, и они, прижавшись друг к другу, осторожно раздвинули кусты и переглянулись. У самой воды, по неширокой галечной отмели быстро и нервно расхаживал невысокий человек, он временами останавливался, кажется, о чем-то вслух рассуждал с собою, и со стороны это выглядело нелепо.
— Это ведь Павлыч, — сказал Александр удивленно. — Ты смотри, как он важно вышагивает, вот дела-то.
— Пьяный, наверно, — вслух подумала Ирина. — Пойдем, не надо к нему подходить, пьяный он нехороший, такой злой, ругаться начнет. Ну его…
— Подожди, надо же узнать, в чем дело, — остановил ее Александр. — Какой он злой, несчастный он, я у него всегда книги беру. Все свои деньги он на водку да на книги тратит. Знаешь, таких книг и в городе, пожалуй, не встретишь. Чудак-человек, чего это ему вздумалось забрести в такую глушь?
— Бывает же, хочется человеку одному побыть, — сказала Ирина. — Если не пьяный, тем более нечего ему мешать, у меня отец тоже любит один бродить. Подожди, — взглянув снизу ему в лицо, она поправила свисшую на лоб и растрепавшуюся прядь светлых волос; как раз в это время Васильев опустился на гальку и замер, зажав ладонями уши, ему словно мешала стывшая вокруг таежная тишь, отражавшаяся от спокойно светившейся темной поверхности озера, окруженного со всех сторон большими мшистыми деревьями. Где-то недалеко в ненасытной истоме закричала утка, и Васильев озабоченно поднял кудлатую голову, прислушался, затем взял удочку и, помедлив, взмахнул ею.
— Нет, он не пьяный, — сказал Александр, — я все-таки выйду.
Легко раздвинув заросли, он выбрался на песок и медленно пошел к Васильеву, сидевшему к нему спиной; он знал, что Ирина не любила и боялась этого человека, но сам он был привязан к Васильеву с детства и остро переживал частые его запои; этот человек не был похож на остальных, и одно это делало его в глазах мальчика интересным, он то смотрел на Васильева волчонком, то тянулся к нему, а когда Васильев, живший рядом, однажды взял его на колени, то он сразу притих, впервые почувствовав руки мужчины. Таким мог бы быть и отец, подумал он тогда, чувствуя дрожь сильных, сжимавших его рук.
Так и началась их дружба; все это как-то сумбурно и сразу вспомнилось Александру, но не смогло перебороть его радостного настроения и того, что Ирина близко и он только что поцеловал ее; он подошел к Васильеву по мягкому песку, скрадывавшему звуки шагов, но Васильев все равно почувствовал и оглянулся, и Александр увидел его пустые, безразличные глаза.
— А тебя чего сюда занесло? — спросил Васильев с холодным удивлением, почти враждебно.
— Дело было, — отозвался Александр. — Здравствуй, Павлыч.
— Здравствуй. Уж если пришел, садись, покурим, а?
— Спасибо, не хочу тебе мешать.
— Ну если не хочешь, уходи, — сказал Васильев и отвернулся, все время подергивая удилище, и Александр видел, как плясал на воде пробковый поплавок; вот уж действительно старик не в духе, подумал он, словно тебя ледяной водой окатило. Что это с ним опять?
— А может, все-таки побыть с тобою? — неуверенно предложил он; Васильев лишь сильнее дернул удилище и остался сидеть, так же выставив широкую спину.
— Уйди, ради бога, Сашка, — сказал он неожиданно, — ты же знаешь, я, часом, сам себе не рад.
Помедлив, Александр вернулся к Ирине, и они побрели назад, долго шли молча и оживились у самого поселка, лишь встретив идущего куда-то хромого Раскладушкина — полнеющего мужчину лет сорока пяти, с бабьим, лишенным растительности лицом, над которым почти в открытую смеялись, потому что в последних числах каждого месяца от него уходила жена и Раскладушкин дня три-четыре разыскивал ее, обходя участок за участком, расспрашивая каждого встречного. Наконец ей надоедала холостяцкая жизнь, она давала себя найти, и оба возвращались домой успокоенные, примиренные и утомленные: она — бурно прожитой неделей, он — треволнениями долгих бесплодных поисков.
Проходя мимо, Раскладушкин молчаливо кивнул Александру, задержался взглядом на Ирине и, вздохнув с видом все понявшего человека, захромал дальше.
— От него вчера опять Марфа сбежала, искать отправился, — сказал Александр без тени улыбки на лице. Сумбурная и нелепая жизнь Раскладушкина предстала перед ним в каком-то ином виде, и он пожалел его за выпавшую на долю безалаберную судьбу и за непрестанные насмешки от старых и малых.
Игреньск — небольшой поселок, в центре — магазин, клуб, столовая, три небольшие улицы, вокруг — поредевшая, но все еще дружная тайга, которая в осенние дожди и ветра темнела и начинала гудеть. Зимой на поселок часто обрушивались метели, в сильные морозы деревья звонко постреливали, на крышах домов, у печных труб, находили глухарей. Весной было много воды, и через улицы перекидывали высокие дощатые мостики. Летом по таежным дорогам днем и ночью шли тяжело груженные лесовозы. За какой-нибудь месяц работы Александр врос в беспокойную шоферскую жизнь, привык к специфическим запахам бензина и масла, к грязной диспетчерской, ночным рейсам и узким, неудобным дорогам. Правда, ему дали старенькую газогенераторную машину, но для начала и это было неплохо; в первые же дни Александр открыл, что изношенный, залатанный газген стяжлив, хотя на него порой находили непонятные приступы: он останавливался, окутываясь удушливым дымом, и его нельзя было заставить сдвинуться с места самым героическим усилием. Нужно было просто оставить его на время в покое, пока где-то в его трубах и переходах не восстановится равновесие; тогда он вдруг мгновенно заводился и бодро тянул вперед до следующего каприза.
Заканчивая последний рейс, Александр, то и дело прибавляя газу, как раз вспомнил об этом; сегодня Ирина обещала побродить вместе по тайге; она встретилась ему утром с ведром воды и в ответ на его слова походить перед вечером вдвоем скупо улыбнулась и, не останавливаясь, кивнула.
Сдав машину сменщику, скуповатому украинцу Ивану Шамотько, Александр отправился домой, поглядывая на стекла окон, обращенные к западу и отсвечивающие густым багрянцем. По улице, поднимая пыль, наперегонки бегали ребятишки и собаки; мать встретила его у крыльца; она чистила карасей на ужин, и крупная карасиная чешуя, облепившая ей руки, отсвечивала медью; устало отерев лоб тыльной стороной ладони, она отложила нож и сказала:
— Рано что-то сегодня.
Не останавливаясь, Александр прошел в дом, и губы женщины тронула слабая улыбка, ну вот, ну вот, сказала она себе, все идет как надо, и то, чего была лишена она сама, даст бог, будет щедрее отпущено сыну, так в жизни и получается.
Она посмотрела на остановившегося у калитки Головина, сразу чувствуя себя стесненно и неловко, и, сердясь на него, стала поправлять платок, стараясь не загрязнить его руками.
— Здравствуй, Трофим Иванович, — сказала она и, как всегда при встречах и разговорах с ним, вся сжимаясь, уходя в себя и жалея, что в какой-то момент их простые, дружеские отношения кончились, и нужно притворяться и скрываться, и, самое главное, что это все ни к чему. Дети ведь стали совсем взрослыми, и ей нечего ему сказать; он ведь умный мужик и сам хорошо все понимает. Ничему между ними не быть, знает, а не хочет остановиться, будут бабы зря языки чесать, и перед Сашкой стыдно, он теперь понимает.
Досадуя на себя, что не удержалась и высказала свое волнение, Нина Федоровна, пряча нездоровые, темные пятна под глазами, опустила голову, нащупала клейкий от рыбной слизи черенок ножа, выловила в ведре толстого золотистого карася и положила его на доску перед собой.
— Как мой там, справляется с машиной? — спросила она внезапно, не поднимая головы и ловко соскабливая с рыбины чешую.
— Да хлопец смышленый, кажется, — сдержанно отозвался Головин.
— Ирину в институт думаешь отправлять?
— Очевидно, через год, вот и подошло время, один остаюсь.
— Ненадолго.
— Почему?
— Еще спрашиваешь, ваш брат долго не выдержит.
— Интересно, зачем и кому это нужно такое воздержание?
— Тш-ш, — прервала она, увидев вышедшего на крыльцо сына; Александр, приглаживая встрепанные волосы, сказал:
Поделиться книгой: