Леонард Коэн. Жизнь целиком!

Пиаф и Сэмми Дэвису — младшему1281. Помимо этого, у него был ансамбль, музыка которого не относилась к джазовому мейнстриму; они играли по ночам в клубах вроде Dunn’s Birdland на Сент-Кэтрин-стрит, который размещался над колбасной лавкой — чтобы туда попасть, надо было подняться по шаткой лестнице. Однажды в апреле 1958 года, когда в полночь Кэй вышел на сцену со своими музыкантами, с ними вместе вышел Леонард.

В зале в тот вечер было человек пятьдесят, и среди них был Генри Земель, студент из университета Макгилла, изучавший математику и физику. Он знать не знал никакого Леонарда Коэна, хотя в 60-е они станут близкими друзьями. «Было любопытно, — вспоминает Земель, — маленькое пространство, немногочисленная публика, тесная сцена. Леонард пел и читал стихи, но, насколько я помню, он больше пел, чем читал». Авива Лейтон, которая вместе с Ирвингом пришла на дебютное выступление Леонарда, чтобы поддержать друга, вспоминает: «Я не помню, чтобы он читал стихи, я помню, как он пел и играл на гитаре. Он взгромоздился на высокий табурет на трёх ножках и пел — свои собственные песни. Эта магия, которая у него была, как её ни назови, — она была видна в этом выступлении».

- Мори Кэй был очень талантливым пианистом и джазовым аранжировщиком. Он играл что-нибудь, а я импровизировал. Это, наверное, был первый раз, когда я…

- … выступал на сцене как певец?

- Ну меня время от времени приглашали читать стихи, но я никогда не находил в этом большого удовольствия, я никогда не испытывал особенного интереса к этой форме выражения. Но мне понравилось петь, скандировать свои тексты под музыку этих джазменов. Я меньше напрягался, и обстановка мне больше понравилась. [Улыбается.] Там можно было выпить.

- Импровизация была чем-то новым для вас? Вы больше известны хорошо подготовленными выступлениями.

- Когда-то мы с друзьями любили сидеть на ступеньках дома на Пил-стрит, где мы жили, когда учились в университете, а в одной, очень небольшой, части Монреаля, в чёрных кварталах, была популярна музыка калипсо1291 — там было несколько клубов, где звучала эта музыка, мы часто туда ходили, — и я импровизировал песенки в стиле калипсо — о прохожих на улице и так далее.

Выступая с джазменами, Леонард не только импровизировал, как битники в Гринвич-Виллидже, но и читал готовые произведения, в том числе «The Gift» («Дар») — новое стихотворение, которое он впервые предъявил публике во время своего дебюта в Dunn’s Birdland (а позднее напечатал в сборнике The Spice-Box of Earth).

- Этот вечер назывался «Поэзия и джаз», — вспоминает кузен Леонарда Дэвид Коэн. — Очень в духе пятидесятых. Леонард написал несколько стихотворений и каких-то блюзовых вещей, и я помню, как он читал со смертельной серьёзностью: Она преклонила колени, чтобы поцеловать моё мужество, или что-то в этом роде. Я чуть не лопнул от смеха, а девчонки говорили: «О-о, полный отпад!» Принесло ли ему это успех у женщин? Как говорится, не повредило.

Ещё Леонард свободно общался и шутил с публикой. Ирвинг Лейтон, как всегда, оказал моральную поддержку, объявив его прирождённым стендап-комиком.

С тех пор как Морт уехал в Лондон учиться на скульптора, Лейтон стал для Леонарда ещё более важным и нужным другом. Несколько раз в неделю Леонард приходил к Ирвингу и Авиве ужинать. После ужина они часто занимались тем, что «вскрывали стихотворение». Авива объясняет, что это значит: «Мы выбирали стихотворение любого поэта: Уоллеса Стивенса, Роберта Фроста, кого угодно, — и разбирали строчку за строчкой, образ за образом. Как поэт сделал эти образы? Что на самом деле значит это стихотворение? Как нам взломать его шифр? Поверьте мне, это стоило больше, чем докторская степень от Колумбийского университета». В некоторые вечера они шли в кино: по словам Авивы, и Леонард, и Ирвинг «обожали смотреть какой-нибудь треш», «а потом мы не ложились до рассвета, обсуждали фильм, анализировали его символизм и соревновались в том, кто заметил больше символов». Если они никуда не выходили, то «вкатывали в комнату такой старый чёрно-белый телевизор с антенной типа «кроличьи уши», поедали тонны сладостей — Леонард всегда приносил свой любимый десерт, огромный кусок сахара, выкрашенного под бекон, — и обсуждали увиденное до морковкина заговенья».

Официально Лейтон оставался женат на Бетти Сазерленд, но уже некоторое время открыто жил с Авивой. Эта ситуация всех более-менее устраивала, пока Авива не устроилась на работу учителем в частной школе для девочек, а в этом заведении не сочувствовали альтернативным жизненным укладам. Ирвингу и Авиве нужно было зарегистрировать брак, но Ирвинг не хотел разводиться и предложил решить проблему другим способом: он купит Авиве кольцо, они устроят фиктивную церемонию бракосочетания (на которой Леонард будет свидетелем), а она может легально поменять фамилию на Лейтон. Назначили дату, и троица заговорщиков встретилась в бистро рядом с квартирой Леонарда, чтобы отметить важное событие ланчем с шампанским, причём «на Ирвинге было какое-то ужасное пальто бутылочно-зелёного цвета, на [Авиве] — купленное в секонд-хенде белое хлопчатобумажное платье с помпонами по краю, и только Леонард, разумеется, был хорошо одет». Затем они все вместе отправились в ювелирный магазинчик на Маунтин-стрит за кольцом. «Я разглядываю кольца, — рассказывает Авива, — и вдруг слышу, как Ирвинг, стоя в противоположном углу магазина, говорит: «Я хочу купить браслет для жены. Она художница». Леонард, который просто понял, что мне приходится переживать, сказал: «Авива, я куплю тебе кольцо», — и так и сделал. Он надел мне его на палец и сказал: «Теперь вы муж и жена». А я подумала: за кем же я теперь замужем? Я рассказываю вам эту историю, потому что это было так типично для Леонарда. Уверена, он может быть невыносим, если вы захотите затащить в брак его самого, но в тот раз, как и всегда, он был идеален — внимателен, учтив, великодушен — настоящий человек чести».

* * *

Если бы какой-то детектив захотел представить себе, чем занимался Леонард и каково было его состояние души, одна из коробок в его архиве в Торонто могла бы дать этому детективу некоторые интересные улики. А может быть, они только запутали бы дело окончательно. Рядом с неопубликованным романом «Балет прокажённых» имеются: гитарная струна, водительские права, прививочный сертификат, рентген груди, листовка, сообщающая о провозглашении независимости Кубы, и библиотечный читательский билет. О каком бы преступлении ни говорили эти улики, оно, по-видимому, было совершено трубадуром, планировавшим пересечь океан и направиться, скорее всего, в экзотические места. Там же имеются заполненные Леонардом библиотечные формы заказов — и интересовали его публикации не менее загадочные, в частности, работы о плюсах, минусах и философских и практических аспектах голодания: например, статья Хайдера Роллинса «О некоторых случаях чудесного воздержания от пищи, описанных в англоязычных источниках» (в «Журнале американского фольклора», 1921 г.) и статья Говарда Марша с интригующим названием «Индивидуальные и половые различия, проявляющиеся при голодании» (в журнале Psychological Review, 1916 г.). Также Леонард запрашивал книги — «Психические расстройства у жителей городов» Роберта Э. Л. Фэриса и «Информация о венерических болезнях» Э. Г. Лайона. Ещё в архиве имеется эссе «Паттерны мужских объединений», отпечатанное на машинке на тонких, пожелтевших листочках. Автор эссе, Лайонел Тайгер из Университета Британской Колумбии, который вместе с Леонардом однажды был вожатым в летнем лагере, пишет о гомосексуальности среди мужчин, а также вообще о стремлении к общению с представителями своего пола, которое наблюдается в «спортивных командах, студенческих братствах, криминальных группировках, таких, как «Коза ностра», компаниях собутыльников, подростковых бандах и т. д. Этот список можно продолжать долго, — писал Тайгер, — но общим фактором является половая гомогенность и чувство мужской общности».

Ограничениями в еде Леонард в последующие годы будет весьма увлечён; по-видимому, его желание сбросить вес не уступало по силе желанию Маши, чтобы он поправился. Что же касается гомосексуальности, судя по всему, это было исключительно интеллектуальное любопытство к теме, которую битники сделали частью Zeitgeist. Когда в 1993 году британский журналист Гевин Мартин спросил Леонарда, был ли у того гомосексуальный опыт, Леонард сказал: «Нет». На вопрос, жалеет ли он об этом, он ответил: «Нет, потому что меня всю жизнь связывали очень близкие отношения с мужчинами. Некоторых мужчин я находил прекрасными. Мне знакомы сексуальные чувства, направленные на мужчин, так что не думаю, что я что-то упустил» [23]. Его дружеские отношения с мужчинами были и остаются глубокими и крепкими.

Летом 1958 года Леонард снова стал вожатым — в Лагере Припстайна «Мишмар», куда принимали в том числе детей с особенными образовательными потребностями. С собой он взял гитару и фотоаппарат. Домой он привёз серию фотографий женщин, с которыми познакомился там. Ню. Он долго жаждал женского внимания, и теперь навёрстывал упущенное.

«У Леонарда всегда было стремление к святости, [но] в то же время он был гедонистом, так же, как большинство поэтов и художников, — говорил Ирвинг Лейтон. — Дело в том, что художник посвящает себя доставлению удовольствия, и особенно — другим людям. И если, доставляя удовольствие другим, он найдёт что-то и для себя, тем лучше» [24].

Пока Леонард учился в Нью-Йорке, а Морт — в Лондоне, свою квартиру на Стэнли-стрит они сдавали в субаренду друзьям. Когда Морт вернулся в Монреаль, он устроил в квартире студию для своих занятий скульптурой, и они с Леонардом стали говорить о том, чтобы превратить это помещение в художественную галерею. Они вдвоём долгие часы ремонтировали квартиру и планировали, как там всё будет устроено. Они не хотели воспроизводить тихую, формальную атмосферу других монреальских галерей, которые, рассказывает Розенгартен, «все закрывались в пять часов, так что если человек работал в офисе, он уже не успевал туда прийти». Их художественная галерея, получившая название «Четыре пенни», каждый день работала до девяти-десяти часов вечера и закрывалась ещё позже по выходным и «ещё позже, если у нас был вернисаж», — говорит Розенгартен. В таких случаях вечеринки продолжались всю ночь. Одно из таких сборищ Леонард обессмертил в стихотворении «Last Dance at the Four Penny» («Последний танец в «Четырёх пенни»), в котором квартира на Стэнли-стрит и связанные с ней искусство, дружба, свобода, нонконформизм предстают крепостью, защищающей от жестокости внешнего мира — в Монреале и за его пределами.

Лейтон, мой друг Лазарович,

ни один еврей не сгинул,

пока мы вдвоём радостно танцевали

в этой французской провинции.

В галерее выставлялись работы художников, не принятых монреальским истеблишментом, в том числе жены Лейтона Бетти Сазерленд. «У нас всегда были лучшие из действовавших тогда молодых художников, а их работы было очень трудно найти, потому что [другие] галереи были в тисках своей истории и идей, — говорит Розенгартен. — Мы продавали книжки стихов, потому что больше никто их не продавал, и керамику, потому что её тоже больше никто не продавал». Галерея «Четыре пенни», по словам Нэнси Бэкол, стала «местом встречи, тихой гаванью для искусства, музыки и поэзии. В тёплые вечера мы поднимались на крышу и пели фолк-песни и песни протеста; Мортон играл на банджо, а Леонард на гитаре».

«Галерея, — рассказывает Розенгартен, — начинала работать. На неё стали обращать внимание критики. А потом в середине зимы был большой пожар, и дом сгорел. Дотла. На этом всё и кончилось, потому что страховки у нас не было. У нас тогда была огромная выставка, картины висели от пола до потолка — всё это погибло. У меня была маленькая восковая скульптура, которая чудом пережила пожар. Это была такая хрупкая вещь, и она единственная уцелела». Так история галереи «Четыре пенни» закончилась одновременно гибелью и кремацией.

Тем временем мать Леонарда попала в больницу, в психиатрическое отделение Института Аллана — с депрессией. Аллан, как местные называли больницу, располагался в великолепном особняке в верхней части Мактэвиш-стрит на холме Мон-Руаяль. Вид на город из его идеально аккуратного двора был даже лучше, чем из парка за домом Коэнов. Вспоминая эти события в

романе «Любимая игра», Леонард писал: «У психов лучший вид во всём городе»1301.

После того как Машин больной второй муж съехал из дома на Бельмонт-авеню и поселился во Флориде, а в доме обосновался больной Машин отец, неудивительно, что Маша со своим меланхолическим характером впала в депрессию. Неудивительно также, что вся тяжесть её характера обрушилась на единственного — и исправно её посещавшего — сына: она укоряла его за то, что он уделяет больше времени своим шиксам, чем родной матери, и тут же беспокоилась о том, как он заботится о себе и хорошо ли кушает.

Нет ничего странного и в том, что самого Леонарда охватили чувства неудовлетворённости, беспомощности и гнева — вызванные как Машиным, так и его собственным состоянием. Он уже знал, что унаследовал от матери наклонность к депрессии, и сам находился не в лучшем настроении. Каждый рабочий день с семи часов утра он работал в фирме покойного отца, выполняя ненавистную работу, а галерея, которую они создали с Мортом, в буквальном смысле слова пошла прахом. Но в то время как Леонард упрямо и без жалоб шёл дальше (по словам Морта, хорошо согласующимся с мнением остальных друзей Леонарда, «он не любил жаловаться, не был унылым; у него отличное чувство юмора, и депрессия не мешала ему шутить»), женщина, которая всегда поддерживала его и потакала ему, целыми днями отлёживалась в заведении, которое Леонарду напоминало загородный клуб. Наверняка он также испытывал страх — страх видеть мать беспомощной, страх перед ответственностью, которая к этому прилагалась, и перед тем, какое будущее его ждало в Монреале. Здесь, в городе, ради которого он оставил Нью-Йорк, стало неуютно и даже опасно.

Последним ударом стала статья Луи Дудека в канадском журнале Culture. В ней бывший учитель, издатель и сторонник Леонарда критиковал его творчество, называя его «кашей из классической мифологии» и «мешаниной символов». Лейтон немедленно бросился на защиту друга, назвал Дудека дураком, а Леонарда — «одним из чистейших лирических талантов, когда-либо родившихся в этой стране». Но было поздно. Хотя Леонард остался с Дудеком в хороших отношениях, было ясно, что он не может вечно оставаться «золотым мальчиком» монреальской поэзии. Пришло время двинуться дальше. Для этого ему были нужны деньги. Но работа в «Фридмене» уже стояла у него поперёк горла, а заработать сочинением стихов, он знал, было невозможно. Леонард ушёл с работы и посвятил своё время поискам стипендий и грантов.

Отвлекаясь только на написание стихов, рассказов и изредка — в качестве фрилансера — рецензий для «Си-би-си», Леонард часами заполнял формы и писал заявки в компании Лейтона. Он пытался получить деньги на путешествие в столицы Старого Света — Лондон, Афины, Иерусалим, Рим, — которое, по его словам, должно было дать ему материал для романа.

Весной 1959 года пришло два письма из Канадского совета по делам искусств: заявки Леонарда и Ирвинга были одобрены. Леонард получил грант — две тысячи долларов. Он сразу же подал документы на паспорт. В декабре 1959 года, вернувшись из Нью-Йорка после поэтического вечера в культурном центре 92nd Street Y (Леонард Коэн, Ирвинг Лейтон, Ф. Р. Скотт), Леонард сел на самолёт в Лондон.

Человек с золотым языком

Холодным серым утром, под начинающимся дождём, Леонард шёл по Хэмпстед-Хай-стрит, неся чемодан и бумажку с адресом. Приближалось Рождество, и в витринах магазинчиков поблёскивали украшения. Уставший от долгой дороги, Леонард постучал в дверь пансиона. Но комнаты для него не было. Ему смогли предложить только скромную раскладушку в гостиной. Леонард, который всегда говорил, что у него было «детство будущего мессии», согласился на раскладушку и на условия хозяйки: он должен был по утрам вставать раньше всех в доме, прибираться в комнате, приносить уголь, растапливать камин и затем выдавать в день по три страницы романа, для работы над которым, по его словам, он приехал в Лондон. С миссис Пуллмен шутки были плохи. Леонард, всегда тяготевший к аккуратности и порядку, с готовностью принял на себя вышеозначенные обязанности. Он умылся и побрился, а затем отправился в магазин и купил зелёную пишущую машинку «Оливетти» для работы над своим шедевром. По пути он заглянул в магазин «Бёрберри» на Риджент-стрит, где одевались зажиточные англичане, и купил синий плащ. Унылая английская погода не расстроила его. Всё было именно так, как должно было быть: он был писателем и находился в стране с многовековой (в отличие от Канады) литературной традицией — здесь жили Шекспир, Мильтон, Вордсворт, Китс. От пансиона до дома Китса, в котором тот написал «Оду соловью» и любовные письма Фанни Брон, можно было дойти пешком за десять минут. Леонард почувствовал себя как дома.

Несмотря на близость к центру Лондона, Хэмпстед походил на деревню — правда, деревня эта кишела писателями и мыслителями. Постоянными обитателями находившегося неподалёку кладбища Хайгейт были Карл Маркс, Кристина Россетти, Джордж Элиот и Рэдклифф Холл. Ещё когда Лондон задыхался от ядовитого смога, расположенный на холме Хэмпстед со своей обширной пустошью и сравнительно чистым воздухом привлекал чахоточных поэтов и чувствительных художников. Из компании Леонарда первым жителем этих мест был Морт, снимавший комнату у Джейка и Стеллы Пуллменов, пока учился в художественном колледже. Следующей была Нэнси Бэкол: она приехала изучать классический театр в Лондонской академии музыкального и драматического искусства и осталась работать журналисткой на радио и телевидении. Нэнси, как затем Леонарду, поначалу предложили временное место в гостиной и грелку, а потом Морт уехал и миссис Пуллмен, сочтя Нэнси достойной кандидатурой, отдала ей его комнату. Именно там она и находилась в декабре 1959 года, когда появился Леонард.

Бэкол, человек пишущий и преподаватель писательского мастерства, не может вспомнить времени, когда не знала Леонарда. Как и он, она родилась и выросла в Уэстмаунте. Они жили на одной улице и ходили в те же школы; её отец был педиатром Леонарда. «У нас было очень сильное коммьюнити, во многих отношениях замкнутое на самом себе, но он был необычным человеком для Уэстмаунта. Он читал и писал стихи, когда остальные интересовались только тем, кого пригласить на выпускной бал из воскресной школы. С очень раннего возраста он раздвигал границы». Особенно интересно было то, что Леонард не восставал против сложившегося порядка открыто; по замечанию

Арнольда Стайнберга, он казался совершенно нормальным, уважал учителей и не производил впечатления человека, который станет бунтовать.

«Здесь было противоречие, — говорит Бэкол. — Леонард был глубоко погружён в религию и тесно связан с синагогой через деда и благодаря своему уважению к старшим; я помню, как Леонард рассказывал, что его дед может проткнуть Тору булавкой и прочитать по памяти все страницы, которых она коснулась, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Но он был всегда готов задавать тяжёлые вопросы, нарушать конвенции, находить свой путь. Леонард никогда не был склонен нападать, атаковать или плохо говорить о чём-либо или о ком-либо. Его больше интересовало, что истинно, что правильно». Она вспоминает нескончаемые разговоры о своей общине, которые они вели с Леонардом в юности, — «что в ней было хорошо, чего не хватало, где, как нам казалось, люди не доходили до сути вещей». Потом Бэкол уехала в Лондон, но когда Леонард тоже поселился в доме Пуллменов, их разговоры возобновились, как будто никогда не прерывались.

Стелла Пуллмен, в отличие от большинства жителей Хэмпстеда, была из рабочего класса — «соль земли, очень прагматичная, земная англичанка», по описанию Бэкол. «Она работала у ирландца-дантиста в Ист-Энде; каждый день ездила туда на метро. Все, кто жил в доме, таскались туда раз в год — ставить пломбы. Она всех очень поддерживала — Леонард до сих пор говорит, что закончил книгу благодаря ей, потому что она назначила дедлайн, и это ему помогло, — но нельзя сказать, чтобы он или кто-то другой из нас произвёл на неё впечатление. «Каждый способен написать книгу, — говорила она, — так что работайте. Я не хочу, чтобы вы тут болтались без дела». Она прошла войну и не терпела всякой чепухи. Леонарду там было комфортно из-за этой простоты и безыскусности. Они со Стеллой прекрасно поладили. Стелла ему очень симпатизировала — но втайне; она хотела, чтобы никто, как она выражалась, «не возомнил о себе». Леонард неукоснительно выполнял свою часть уговора и каждый день писал по три страницы романа, который получил рабочее название «Красота в непосредственной близости». В марте 1960 года, через три месяца после его приезда в Лондон, черновик романа был готов.

По ночам, когда закрывался местный паб «Король Вильгельм IV», Нэнси и Леонард вместе исследовали Лондон. «Оказаться в то время в Лондоне было откровением. Это была совершенно другая культура, что-то вроде нейтральной полосы между Второй мировой войной и The Beatles. Время было невесёлое, денег у людей было мало, и мы познакомились с совершенно новыми для себя людьми — лондонским рабочим классом — а не забывайте, что начинали мы с Пита Сигера и всех этих рабочих песен. Мы встречались в час или два часа ночи, брели в Ист-Энд и общались с парнями в кепках, говорившими на кокни. Мы шли к ночным людям, которые пили чай в дешёвых забегаловках. Мы оба очень любили уличную жизнь, уличную еду, уличные развлечения, уличные манеры и ритуалы» — к этому же Леонарда влекло и в Монреале. «Если хочешь найти Леонарда, — говорит Бэкол, — ищи в маленьких кофейнях или рюмочных. Найдя какое-нибудь место, он будет ходить туда каждый вечер. Его не интересовали «модные тусовки» — его интересовала изнанка».

Работая на радио и телевидении, Бэкол познакомилась с сообществом иммигрантов из Вест-Индии и стала ходить в молодёжный клуб «Фламинго» на Уордор-стрит в Сохо. По пятницам в нём действовал «клуб в клубе» под названием «Ночная смена» — после официального закрытия, с полуночи, хотя все свои знали, что настоящее веселье начинается не раньше двух. «Вообще говоря, место было сомнительное, но там было волшебно, — рассказывала Бэкол. — Воздух был так пропитан травой, что ты как будто входил в картину, написанную дымом». Почти каждую пятницу Бэкол ходила туда с Гарольдом Паскалем, ещё одним монреальцем в Лондоне. Там были хорошие музыканты — калипсо-группы и белые исполнители ритм-энд-блюза131 и джаза, такие, как Зут Мани и Джорджи Фейм с группой The Blue Flames, — и замечательная публика, наполовину состоявшая из чёрных, что необычно для того времени: это были в основном иммигранты из стран Карибского бассейна, а также афроамериканцы из американских военных частей. Белая часть публики состояла из бандитов, проституток и богемных персонажей.

В первую же ночь, когда Нэнси привела Леонарда в клуб, там случилась поножовщина. «Кто-то вызвал копов. Все были укуренные и танцевали, — вспоминает она, — а потом приехала полиция. Не знаю, бывали ли вы в таких злачных местах, но, когда включают свет, лучше там не находиться. Все вдруг побелели. Это быстро закончилось, но все мы переволновались. Я беспокоилась за Леонарда, но он и бровью не повёл». Леонарду там очень понравилось. После очередного визита в клуб он писал сестре, Эстер: «Мне впервые по-настоящему понравилось танцевать. Иногда я даже забываю, что принадлежу к низшей расе. Твист — величайший обряд после обрезания, и ты можешь делать выбор между двумя культурами. Лично я предпочитаю твист» [1].

Закончив первый черновик романа, Леонард занялся своим вторым поэтическим сборником — The Spice-Box of Earth («Шкатулка с землёй»). Ещё в прошлом году он отобрал для него стихи и по рекомендации Ирвинга Лейтона отдал их в издательство McClelland & Stewart. Отдал буквально — приехал с другом в Торонто и вручил лично Джеку Макклелланду. Макклелланд возглавил фирму своего отца в 1946 году, в двадцать четыре года, и он был, по словам писательницы Маргарет Этвуд, «первопроходцем канадского книгоиздания в то время, когда многие канадцы думали, что у них нет своей литературы, а если и есть, то не очень хорошая и интересная» [2]. Леонард произвёл такое впечатление на Макклелланда, что тот моментально принял у него книгу.

Поэты не знамениты как хорошие продавцы, но Леонард планировал издание своей книги, как настоящий профессионал. Он даже давал издательству инструкции по оформлению и маркетингу. Обычно поэзию издавали в виде тонких книжек в твёрдой обложке, но, хотя такие книжки отлично подходят для изготовления гербариев, печатать их дорого, а значит, поднимается и цена в магазине. Книжка Леонарда должна иметь дешёвую и яркую мягкую обложку, и Леонард предложил сам заняться её оформлением. «Я хочу аудиторию, — сообщал он в письме Макклелланду. — Меня не интересует академия». Он хотел, чтобы его творчество было доступно «интровертным подросткам, влюблённым всех степеней тоски, разочарованным платоникам, тайным потребителям порнографии, монахам и папистам с волосатыми руками, франко-канадским интеллектуалам, неопубликованным писателям, любопытствующим музыкантам и т. д. — всем преданным поклонникам моего

Искусства» [3]. В целом — весьма точная и до сих пор актуальная характеристика его фанатской базы.

Леонард получил по почте список исправлений, и публикация была назначена на март 1960 года, но эта дата прошла.

В том же месяце Леонард оказался в Ист-Энде, куда он ездил к дантисту, у которого работала миссис Пуллмен: ему удалили зуб мудрости. Он шёл к метро под дождём — он скажет потом: «В Лондоне дождь шёл каждый день», что похоже на правду, но в тот день лило особенно сильно — это был холодный, косой зимний дождь, на котором специализируется английская природа. Он укрылся в ближайшем здании, в котором, как оказалось, располагалось отделение Банка Греции. Леонард не мог не заметить загорелого клерка в тёмных очках. Клерк рассказал Леонарду, что он грек и недавно ездил домой; по его словам, в марте там отличная погода.

Леонарда ничто не удерживало в Лондоне. Ему не надо было ни писать, ни рекламировать никакого проекта, что означало для него не только свободу, но и риск впасть в депрессию — короткие и тёмные зимние дни в Лондоне могли этому только поспособствовать. Обращаясь в Канадский совет по делам искусств, чтобы получить грант, Леонард писал, что планирует посетить разные столицы — не только Лондон, но и Афины, Иерусалим и Рим. Добравшись до Хэмпстед-Хай-стрит, он зашёл в бюро путешествий и купил билеты в Израиль и Грецию.

* * *

Авторы, пишущие о тайне жизни и мотивах поступков Леонарда Коэна, обычно оставляют тему выживания сидеть в тёмном углу, предпочитая танцевать с более привлекательными темами, такими, как секс, Бог и депрессия. Нельзя не признать, что эти три темы являются ключевыми для понимания жизни и творчества Леонарда, но главную пользу ему приносил инстинкт самосохранения, который есть далеко не у каждого писателя, или влюблённого, или человека, страдающего от депрессии, или духовного искателя — в общем, не у каждого человека, от рождения или благодаря воспитанию наделённого тонкой чувствительностью. Леонард был любовником, но когда дело доходило до выживания, он становился и бойцом.

В девять лет, после смерти отца, Леонард оставил себе из его вещей нож и служебный пистолет; первый рассказ, который он напечатал в четырнадцать лет в школьном альманахе, назывался «Убей или будь убит». Конечно, мальчикам нравятся пушки и гангстеры, и еврейским мальчикам, выросшим во время Второй мировой войны, есть что добавить к обыкновенной генетической предрасположенности, но всё же у Леонарда явно был бойцовский дух. В ответ на мой вопрос, кого он назвал бы своим героем, он сначала выкатил список поэтов и духовных учителей (Роши, Рамеш Балсекар, Лорка, Йейтс), снабдив его пояснением: «Я восхищаюсь многими мужчинами и женщинами, но не очень люблю слово «герой» — в нём содержится намёк на почитание, которое, пожалуй, чуждо моей природе». Однако на следующий день, обдумав вопрос, Леонард прислал электронное письмо. На этот раз он писал без оговорок: я забыл

мой герой — мохаммед али как говорится в рекламе часов «Таймекс», takes a lickin» keeps on tickin[4]

Леонард до сих пор сохранил этот бойцовский дух. Через несколько лет после этой переписки, обнаружив — ему было уже за семьдесят, — что бывший менеджер присвоил деньги с его пенсионного счёта, он стряхнул пыль с костюма, надел шляпу и отправился в кругосветное путешествие, чтобы заново сколотить состояние. Однако боги вручили ему не только инстинкт бойца, но и инстинкт беглеца. Когда надо было спасаться, Леонард часто полагался на этот второй инстинкт, чтобы сохранить, как он выразился, «здоровье своей души» [5].

Леонард не просто шутил, когда говорил, что у него было детство будущего мессии. С ранних лет он чувствовал, что совершит нечто особенное, и предполагал, что «войдёт в зрелость вождём других людей» [6]. Ещё он с детства знал, что будет писателем — серьёзным писателем. Из всех занятий, которые может выбрать себе чувствительный и склонный к депрессии человек, профессия серьёзного писателя — одна из самых опасных. Профессия актёра? Да, актёры выходят прямо к публике, но самое опасное для них — пробы. Получив роль, актёр получает маску, за которой может спрятаться. В писательстве же вся суть в том, чтобы открыться. «Не я, но поэты открыли бессознательное», — говорил Фрейд с заметной лишь профессионалу завистью. Вся суть в том, чтобы допустить у себя в голове шум и хаос и нырять в эти тёмные глубины в надежде добыть из них что-то гармоничное и прекрасное. Жизнь серьёзного писателя требует подолгу находиться в одиночестве; жизнь такого серьёзного, дотошного, самокритичного и склонного к депрессии писателя, как Леонард, — это одиночное заключение в своей личной турецкой тюрьме*331 со злыми собаками, которые загоняют тебя в угол.

В детстве опорой Леонарду служила доброта и забота женщин. В юности он находил поддержку в компании единомышленников, главным образом (но не исключительно) мужчин. Для него не представляло никакой трудности сняться с места и перебраться куда-нибудь ещё — он путешествовал налегке и не предавался сентиментальности. Но где бы он ни жил, он любил окружать себя друзьями — людьми, которые могли поддержать разговор, умели держать в руке стакан, а когда ему требовалось остаться в одиночестве и писать, умели держать рот на замке. В Афинах ничего этого не было. Но один лондонский знакомый, Джейкоб Ротшильд (будущий четвёртый барон Ротшильд, отпрыск знаменитой еврейской семьи банкиров), с которым Леонард однажды познакомился на вечеринке, рассказывал о маленьком греческом островке под названием Гидра, или Идра. Мать Ротшильда, Барбара Хатчинсон, собиралась снова выйти замуж — за знаменитого греческого художника по имени Никос Хаджикириакос-Гикас, у которого на этом острове был дом. Ротшильд предложил Леонарду приехать к ним в гости. На острове было мало людей, но там имелась целая колония художников и писателей со всего света. Генри Миллер жил там в начале Второй мировой войны и писал о «диком и обнажённом совершенстве» острова в «Колоссе Маруссийском».

Из Лондона Леонард сначала отправился в Иерусалим. Он впервые оказался в Израиле. Днём он осматривал достопримечательности, а вечерами сидел в кафе «Касит», где собирались «все, кто считал себя писателем» [7]. Там он познакомился с израильским поэтом по имени Натан Зах, который пригласил его погостить. Через несколько дней Леонард улетел в Афины. В этом городе он провёл всего один день и успел осмотреть Акрополь. Вечером он на такси приехал в Пирей и остановился на ночь в отеле рядом с портом. Рано утром Леонард сел на паром и отплыл на Гидру. В 1960 году у парома ещё не было подводных крыльев, и дорога заняла пять часов. Впрочем, там имелся бар. Леонард устроился со стаканом на палубе и нежился на солнце, глядя на скомканную простыню моря и выглаженное одеяло неба, пока паром не спеша проплывал между островами, рассыпанными по Эгейскому морю, как бусины.

Ещё только завидев Гидру на горизонте, Леонард влюбился в этот остров. Всё в нём выглядело как надо: и естественная гавань в форме подковы, и белёные домики на крутых холмах. Когда он снял очки и прищурился, остров стал похож на амфитеатр, а домики — на старцев в белых одеждах, сидящих на его рядах. У всех домов двери были обращены к порту, где, как на сцене, разворачивалась совершенно обыкновенная драма: на воде лениво покачивались лодки, на камнях спали кошки, юноши выгружали дневной улов рыбы и губок, старики с задубевшей на солнце кожей спорили и беседовали перед дверями баров. Пройдя по крутым улицам городка, Леонард заметил, что в нём нет машин. Вместо них по брусчатке от порта до самого монастыря пророка Илии ходили ослы, нагруженные корзинами — по одной на каждом боку. Это была как будто ожившая иллюстрация к детской Библии.

Это место, казалось, было организовано по древним законам гармонии, симметрии и простоты. На острове был только один городок, называвшийся просто Гидра. Его жители без лишних споров сошлись на том, что им достаточно двух цветов — синего (море и небо) и белого (дома, паруса и чайки, парящие над рыбацкими лодками). «Я действительно чувствовал, что вернулся домой, — скажет Леонард впоследствии. — Эта деревенская жизнь казалась мне знакомой, хоть у меня и не было опыта деревенской жизни» [8]. Возможно, Гидра казалась Леонарду такой знакомой и потому, что из всех мест, где ему довелось побывать, она больше всего походила на тот утопический мир, о котором он когда-то беседовал с Мортом в Монреале. Там было солнечно и тепло, и там собрались писатели, художники и мыслители со всего света.

Старейшинами в этой деревне экспатов были Джордж Джонстон и Шармиан Клифт. Джонстону было сорок восемь лет; это был красивый австралиец, журналист, который во время Второй мировой работал военным корреспондентом. Шармиан, его вторая жена, привлекательная тридцатисемилетняя женщина, тоже была журналисткой. Они оба писали книги и хотели целиком посвятить себя этому занятию. У них было двое, а затем и трое детей, и поэтому они искали место, где жить было бы недорого, но приятно. В 1954 году они нашли Гидру. Они оба увлечённо творили свой собственный миф и были прирождёнными лидерами. Их базой был магазинчик Кацикаса на набережной, заднее помещение которого, в полном согласии с местной простотой нравов, служило кафе и баром. Снаружи, у воды, тоже стояло несколько столиков, и это было идеальное место для экспатов — там они собирались и ждали двенадцатичасового парома, который привозил почту (каждый, казалось, ожидал получить чек) и новых людей — новые лица, новые собеседники, новые сексуальные партнёры. На острове было мало телефонов и мало электричества, а из-за этого не было телевизоров, и поэтому именно паром был связью с внешним миром, поставщиком новостей и развлечений.

Леонард познакомился с Джорджем и Шармиан практически немедленно. Он был не первым молодым человеком, приплывшим на Гидру с чемоданом и гитарой, но он сразу им понравился, а они понравились ему. Как и Лейтоны, Джордж и Шармиан были яркой, харизматичной, антибуржуазной парой. Кроме того, они уже несколько лет жили той жизнью, о которой мечтал Леонард: писали и не ходили на обычную работу. У них было очень мало денег, но на Гидре этих денег им хватало и на себя, и на троих детей, и жизнь их никак нельзя было назвать скудной. На ланч они ели свежие сардины, запивали их рециной, которую старик Кацикас отпускал им в кредит, и вовсю наслаждались теплом и солнцем. Они приютили Леонарда в первую ночь, а на следующий день помогли ему снять один из множества незанятых домов на холме и пожертвовали кровать, стул, стол и немного посуды.

Хотя Леонард вырос в достатке, для жизни ему хватало малого. Средиземноморский климат ему прекрасно подошёл. Каждое утро он вставал на рассвете, одновременно с местными рабочими, и принимался за дело. Он писал несколько часов, а потом перекидывал через плечо полотенце и по узким извилистым улочкам спускался к морю — искупаться. Потом, пока солнце сушило его волосы, он шёл на рынок за свежими фруктами и овощами и возвращался к себе на холм. В старом доме было прохладно. Он снова писал, сидя за деревянным столом, полученным от Джорджа и Шармиан, а когда становилось совсем темно и уже не хватало света керосиновой лампы и свечей, он снова спускался в порт — там всегда было с кем поговорить.

Этот ритуал, эта рутина и простота приносили ему огромное удовлетворение.

В такой жизни было что-то монашеское, но у этого монашества были некоторые преимущества: в колонии художников на Гидре практиковалась свободная любовь — они на несколько лет опередили хиппи. Кроме того, Леонард соблюдал шабат. По пятницам вечером он зажигал свечи, а по субботам не работал — надевал белый костюм и шёл в порт пить кофе.

Однажды в конце долгого, жаркого лета Леонард получил письмо. В нём сообщалось, что его бабка умерла и оставила ему в наследство полторы тысячи долларов. Он уже знал, что делать с деньгами. 27 сентября 1960 года, через несколько дней после своего двадцать шестого дня рождения, Леонард купил дом на Гидре. Дом был простой, белый, трёхэтажный, ему было двести лет, и он стоял среди других домов на седловине между городом и соседней деревушкой, Камини. Место было тихое, хотя и не очень уединённое — высунувшись из окна, Леонард почти что мог дотронуться до дома напротив, а за стеной сада начинался сад соседа. В доме не было ни электричества, ни водопровода — вода собиралась в специальной цистерне во время весенних дождей, а когда эта вода заканчивалась, ему приходилось ждать старика-водоноса, который раз в несколько дней проходил мимо со своим осликом. Но толстые стены дома были хорошей защитой от летней жары, в зимние холода можно было затопить камин, и ещё имелась просторная терраса, на которой Леонард курил; там пели птицы, а снизу их караулили кошки — в надежде, что какая-то из них свалится на землю. Пришёл священник и освятил дом: он поднял над дверью зажжённую свечу и сажей изобразил крест. Каждое утро к Леонарду приходила пожилая соседка, Кирия София: она мыла посуду, подметала полы, стирала бельё и вообще за ним ухаживала. Новый дом доставлял Леонарду чистое детское удовольствие.

* * *

— Я хочу сказать об одной вещи, которую многие не замечают, — говорит близкий друг Леонарда Стив Сэнфилд. — Жизнь в Греции и греческая культура сыграли огромную роль в жизни Леонарда и остались с ним до сих пор. Он любит греческую музыку и греческую еду, он неплохо — для иностранца — говорит по-гречески и никогда никуда не спешит: «Давай-ка выпьем кофе и поговорим об этом». Мы с ним оба носим комболои — греческие чётки; так делают только греки. Эти чётки не имеют никакого отношения к религии — комболои можно перевести с древнегреческого как «чётки мудрости», то есть когда-то люди использовали их, чтобы подумать и поразмышлять.

Сэнфилд подружился с Леонардом пятьдесят лет назад. Он скрывается под именем Стив в стихотворении Леонарда «Я вижу тебя на греческом матрасе» из книги 1966 года «Паразиты Рая» — он сидит в доме Леонарда на Гидре, курит гашиш и гадает на «Книге перемен»*341; он же — «великий мастер хайку» в стихотворении «Другие писатели» из сборника 2006 года «Книга тоски». Именно он познакомит Леонарда с его учителем дзена — Роси Дзёсю Сасаки. В 1961 году Сэнфилд сел на паром в Афинах и, следуя мимолётному порыву, высадился на Гидре — он тогда был «молодым поэтом в поисках приключений». Как и Леонард, он «влюбился» в это место. В портовом баре ему сказали: «Подожди, вот познакомишься с Леонардом Коэном — вы оба молодые еврейские поэты, он тебе понравится». И они не ошиблись.

Говоря о жизни на Гидре, Сэнфилд вспоминает свет, солнце, дух товарищества, эпикурейскую простоту жизни и особенную энергию, исходившую от тамошней компании художников и искателей истины. Их было немного, человек пятьдесят, и люди постоянно приходили и уходили. Джонстоны были, по словам Сэнфилда, «душой нашего общества. Они часто ссорились и использовали свою сексуальность как оружие, чтобы отомстить друг другу, и это очень всё усложняло, но вся жизнь иностранцев в городе вращалась вокруг них». Назовём некоторых других обитателей острова:

Энтони Кингсмилл — британский художник, блистательный рассказчик и бонвиван, с которым Леонард очень подружился; Гордон Меррик — бывший бродвейский актёр, репортёр и писатель, в 1947 году выпустивший свой первый роман «Гулящий ветер», об американском шпионе-гее; доктор Шелдон Холст — американский поэт, художник, радикал и психиатр, застолбивший территорию где-то между Тимоти Лири и Р. Д. Лэйнгом; и молодой шведский писатель Йёран Тунстрём, который тогда писал свой первый роман и сам стал прототипом Лоренцо из романа Акселя Йенсена «Йоаким» (1961) — правда, многие считают, что прототипом Лоренцо был Леонард.

«В те давние годы очень многие люди оказывались там, — говорит Сэнфилд, — например, Аллен Гинзберг и Грегори Корсо». Последний, ещё один поэт-битник, жил на соседнем острове и был тренером по софтболу. С Гинзбергом Леонард познакомился, когда ездил в Афины. Он пил кофе на площади Святой Агнессы и увидел знаменитого поэта за соседним столиком. «Я подошёл к нему и спросил, действительно ли он — Аллен Гинзберг, и он сел ко мне за столик, а потом приехал погостить в моём доме на Гидре, и мы подружились. Он познакомил меня с Корсо, — рассказывал Леонард, — и так мои отношения с битниками стали немного более близкими» [9].

Начало шестидесятых на Гидре было, по словам Сэнфилда, «золотым веком художников. Мы не были битниками, а хиппи ещё не изобрели, и мы считали себя международной богемой, путешественниками, потому что люди съезжались туда со всего мира, желая заниматься искусством. Атмосфера там была будоражащая, и она, мне кажется, действовала на всех, кто там оказывался. Происходила революция в литературе, происходила сексуальная революция, в которой, как нам казалось, мы победили, но на самом деле, наверное, проиграли, и некоторые из нас — Джордж Лиалиос, Леонард, я сам — начали интересоваться разными духовными учениями: тибетский буддизм, «И Цзин».

Джордж Лиалиос был важной фигурой в жизни Леонарда на острове. Он был старше Леонарда на девять лет, носил пышные чёрные усы и густую бороду и имел пронзительный взгляд; на вершине холма у него был большой дом, с семнадцатью комнатами. «Он был замечательный человек, загадочный человек», — говорит Сэнфилд. Разные люди называют его философом, музыкантом, наполовину аристократом, интеллектуалом. По словам самого Лиалиоса, он был «из Патр, родился в Мюнхене, родители — греки, семья вернулась из Германии в Афины в 1935 году. Учился на юридическом, три года служил в армии во время так называемой гражданской войны, потом учился музыке и композиции в Вене, с 1951 по 1960 г. Действительно имею наклонность к философии». Его отец был композитором и дипломатом, во время Второй мировой войны находился в Германии. Джордж прекрасно говорил по-гречески, по-немецки и по-английски. Они с Леонардом провели вместе много вечеров на Гидре, обычно в доме Леонарда. Иногда они вели очень серьёзные беседы. Часто они вообще не разговаривали — в полном молчании сидели в пустой комнате с белыми стенами; впоследствии Леонард будет так же сидеть с Роси.

Ещё один островитянин-иностранец, имевший большое значение в жизни Леонарда, — норвежский писатель Аксель Йенсен. Это был худой, серьёзный человек, который в свои почти тридцать лет опубликовал уже три романа, по одному из которых сняли фильм. Йенсен жил со своей женой Марианной и сыном, Акселем-младшим, по соседству с Леонардом — на вершине того же холма. Когда Сэнфилд впервые оказался на Гидре, он остановился у Йенсенов — те были в отъезде и сдавали дом. Гостиная этого дома была вырублена прямо в скале. Среди книг там имелись «И Цзин» и «Тибетская книга мёртвых».

Когда Марианна вернулась на остров, мужа с ней не было. «Она была самой красивой женщиной, которую я видел в своей жизни, — говорит Сэнфилд. — Я был поражён её красотой, и не я один». Леонард тоже был поражён. «Она вся светилась, — говорит Сэнфилд, — настоящая скандинавская богиня с маленьким светловолосым мальчиком, а Леонард был чернявый еврейский юноша. Это был сильный контраст».

Леонард влюбился в Гидру с первого взгляда. По его словам, там «всё, что ты видел, было прекрасно — каждый уголок, каждый фонарь, всё, чего ты касался, всё». То же самое случилось, когда он впервые увидел Марианну. В письме Ирвингу Лейтону он сообщал: «Марианна — само совершенство» [10].

* * *

«Наверное, очень трудно быть знаменитым. Все хотят от тебя кусочек», — говорит Марианна Илен со вздохом. И до и после Марианны у Леонарда были музы, но если бы среди них было устроено соревнование, первый приз — и уж во всяком случае, приз симпатий публики — достался бы именно ей. Только две из немузыкальных возлюбленных Леонарда удостоились фотографии на конверте его пластинки, и первой из них была Марианна — на обороте конверта его второго альбома, спартанского и интимного Songs from a Room. Марианна сидит за простым деревянным столом в комнате с белыми стенами; она положила руки на пишущую машинку Леонарда, повернула лицо к объективу и застенчиво улыбается, прикрытая только небольшим белым полотенцем. Эта фотография, которую многие молодые люди впервые увидели в непростом, особенно для молодых людей, 1969 году, стала для них воплощением некоего момента, некой потребности и тоски, которые остались с ними на всю жизнь.

Марианне семьдесят пять лет, у неё доброе круглое лицо с глубокими морщинами. Как и Леонард, она не любит говорить о себе, но слишком отзывчива, чтобы отказаться; видимо, именно так на свет появилась книга (на норвежском языке) о её жизни с Леонардом — она просто согласилась на интервью для документальной радиопередачи1351. Она точно так же стесняется своего (очень хорошего) английского языка, как раньше стеснялась своей внешности. Хотя одно время она работала моделью, она никогда не могла понять, почему Леонард называл её самой красивой женщиной, какую он когда-либо встречал. Пятьдесят три года назад, «двадцати двух лет, блондинка, юная, наивная и влюблённая», она, к огорчению своей традиционной семьи из Осло, сбежала с Йенсеном; они объездили всю Европу, купили в Германии старый «фольксваген» и добрались на нём до Афин. Их приютила пожилая женщина, и с её разрешения они оставили машину в её заросшем саду, а сами отправились путешествовать по островам. На пароме они познакомились с толстым красивым греком по фамилии Папас — он жил в Калифорнии и был хозяином кондитерской фабрики Papas. Они сказали, что ищут какой-нибудь остров. «Он посоветовал нам сойти на первой же стоянке; это была Гидра».

Была середина декабря, было холодно, лил сильный дождь. Они заметили, что одно кафе открыто, и побежали в него. Внутри горел неоновый свет, в середине комнаты работала печка. Они совершенно продрогли и сели рядом с печкой погреться. К ним подошёл грек, немного говоривший по-английски. Он рассказал им об ещё одной паре иностранцев, живущих на острове, — Джордже Джонстоне и Шармиан Клифт — и вызвался проводить их к ним. Так началась история жизни Йенсенов на Гидре. Аксель и Марианна сняли домик — без электричества, с туалетом во дворе; Аксель писал книги, а Марианна о нём заботилась. Когда закончилась зима, остров заполонили люди, и двое нищих, юных, красивых норвежцев стали получать приглашения на коктейли в богатых домах; Марианна вспоминает: «Одним из первых людей, с кем мы познакомились, был Аристотель Онассис1361». На Гидру приезжали самые разные люди. «Там были женатые пары, писатели, знаменитости, гомосексуалы, богатые люди, которым не нужно было работать, молодые люди, едущие в Индию или возвращающиеся из Индии, люди, убегавшие от чего-то или искавшие чего-то». Среди этих людей был Леонард.

За три года, которые Марианна провела на Гидре до приезда Леонарда, произошло много событий. Они с Акселем расстались, потом помирились и поженились. На аванс, полученный им за третий роман, они купили старый белый дом на вершине холма, у конца дороги к колодцам. Во время дождей улица превращалась в стремительную реку, которая по брусчатке неслась к морю. Жизнь Марианны с Акселем была бурной. Местные сплетничали о том, что Аксель много пьёт, и рассказывали, как, крепко напившись, он залезал на статую в порту и головой вперёд нырял в море. Марианна, по их словам, была хиппи, идеалистка. К тому же она забеременела. Рожать она поехала в Осло. Вернувшись на Гидру с сыном, названным в честь мужа, Марианна обнаружила, что Аксель пакует вещи; он объявил ей, что влюбился в одну американку и собирается с ней уехать. Именно в это время появился Леонард.

Марианна пришла за покупками в магазин Кацикаса, и вдруг в дверном проёме возник человек, сказавший: «Не хотите ли присоединиться к нам? Мы сидим во дворике». Она не могла толком разглядеть этого человека из-за солнца, светившего ему в спину, но у него был голос, который, по её словам, «не оставляет у тебя никаких сомнений в том, что он говорит. В нём была прямота и спокойствие, честность и серьёзность, но в то же время фантастическое чувство юмора». Выйдя на улицу, Марианна увидела его сидящим за столиком вместе с Джорджем и Шармиан в ожидании парома с почтой. Он был одет в штаны цвета хаки и выцветшую зелёную рубашку, «армейские цвета», а на ногах у него были дешёвые коричневые спортивные туфли, которые в Греции продавали повсюду. «Он выглядел как джентльмен, старомодно — но мы оба были старомодны», — говорит Марианна. Посмотрев ему в глаза, она поняла, что «встретила особенного человека. Бабушка, у которой я жила во время войны, говорила: «Однажды, Марианна, ты встретишь мужчину с золотым языком». В тот момент это обещание сбылось».

Они не сразу стали любовниками. «Хотя я влюбилась в него с первой же встречи, это было красивое, долгое кино». Леонард, Марианна и маленький Аксель встречались днём и ходили на пляж. Потом они шли обедать и отдыхать к Леонарду — так было ближе. Пока Марианна и ребёнок спали, Леонард сидел и смотрел на них — дочерна загорелые тела, белые, как кость, волосы. Иногда он читал ей свои стихи. В октябре Марианна сказала Леонарду, что собирается в Осло — оформить развод. Леонард сказал, что поедет с ней. Они на пароме добрались до Афин, взяли её машину, и Леонард отвёз их в Осло — три с лишним тысячи километров. По дороге они на несколько дней заехали в Париж. Марианна вспоминает, что испытывала в это время сильный стресс. А Леонард вспоминает «чувство, которое, как мне кажется, я тысячу раз безуспешно пытался воссоздать: ты взрослый человек, с тобой вместе — прекрасная женщина, и ты счастлив быть с ней рядом, перед тобой лежит весь мир, твоё тело загорело на солнце, и скоро ты собираешься отплыть на корабле» [11].

Из Осло Леонард улетел в Монреаль. Жить на острове было дёшево, но, если он собирался там оставаться, нужны были деньги. Вернувшись в съёмную квартиру на Маунтин-стрит, он написал Марианне письмо, в котором рассказывал о своих планах. Он подал заявку на новый грант от Канадского совета по делам искусств и был уверен, что заявку одобрят. Ещё он писал, что «очень усердно работает» с Ирвингом Лейтоном над несколькими сценариями для телевидения: «Наше сотрудничество идеально. Мы хотим превратить телевидение в настоящее искусство. Если наши сценарии станут покупать, а я думаю, что станут, мы получим много денег. А когда мы наладим связи, сможем писать пьесы где угодно». Леонард и Лейтон уже давно говорили о том, чтобы писать вместе, — ещё тогда, когда смотрели с Авивой телевизор, импровизировали диалоги и записывали их в блокнот с жёлтой линованной бумагой. Лейтон тоже бедствовал: за очередное революционное высказывание его уволили из школы, — поэтому за этот проект они взялись с большим усердием. «Мы с Ирвингом думаем, что за три месяца интенсивной работы сможем заработать сумму, которой нам хватит по меньшей мере на год. У нас останется девять месяцев на чистую поэзию». Второй поэтический сборник Леонарда, The Spice-Box of Earth, должен был выйти весной — это могло помочь ему пристраивать свои сценарии. Леонард сообщил Марианне, что планирует рекламный тур в поддержку книги и приглашает её поехать с ним. «На моём проигрывателе — Махелия Джексон*371, и я нахожусь прямо рядом с ней и лечу вместе с тобой в этом великолепии, снимая с солнца пелену, делая музыку изо всего». Да, Леонард умел писать письма. Также он отправил телеграмму — слов в ней меньше, но они оказались не менее эффективны: «Квартира есть. Не хватает только моей женщины и её ребёнка». Марианна собрала два чемодана и вместе с Акселем-младшим полетела в Монреаль [12].

6

Довольно павших героев

В Монреале Марианне было нелегко. Впрочем, ей нигде не было легко с тех пор, как один Аксель исчез, а другой появился. Марианна любила Леонарда, ей понравился город, и она поладила с его матерью, которую называет «прекрасной, сильной женщиной, которая была очень добра ко мне и моему ребёнку». Но она никого не знала в Монреале, и ей было нечего делать — только присматривать за сыном. Напротив, Леонард, казалось, знал всех, и дел у него было множество. Они с Ирвингом Лейтоном закончили две пьесы для телевидения, «Довольно павших героев» и «Огни над чёрной водой» (последняя затем была переименована в «Свет над тёмной водой»), и отправили их на студию вместе с ещё одной пьесой, «Ремесло», которую Леонард написал сам. Они нетерпеливо и без всякого сомнения ждали ответного письма с похвалой и деньгами, но ничего не получили.

С романом «Красота в непосредственной близости», который Леонард написал в Лондоне, дела обстояли не лучше. Как Леонард сообщал в письме писателю и критику Дезмонду Пейси, редакторы в McClelland & Stewart сочли книгу «отвратительной» и «скучной» и обозвали её «затянувшейся любовной связью с самим собой» [1]. Джек Макклелланд, казалось, не мог взять в толк, что на этот раз написал его блестящий молодой поэт — может быть, автобиографию? Леонард отвечал, что все события в книге (за исключением одного — смерть мальчика в летнем лагере во второй части романа) произошли в реальной жизни, но что главный герой, Лоренс Бривмен, не идентичен автору. Леонард и Бривмен «совершили много одинаковых поступков, но мы реагировали на них по-разному и поэтому стали разными людьми» [2]. Макклелланд отказался печатать роман, но это не уменьшило его энтузиазма по поводу второй книги стихов Леонарда. Публикация The Spice-Box of Earth была назначена на весну 1961 года. 30 марта издатель был готов передать Леонарду гранки для корректуры. Но Леонарда в Канаде не было — он был в Майами, откуда собирался вылететь в Гавану.

В том, что Леонард хотел увидеть Кубу, нет ничего удивительного. Лорка, его любимый поэт, провёл на Кубе три месяца, ещё когда она входила в сферу влияния США; он назвал её раем и с одинаковым воодушевлением говорил о её достоинствах и недостатках [3]. Недавно произошедшая там революция сделала Кубу ещё более привлекательной для Леонарда, которого давно интересовали социализм, война и утопии. Удивительно другое — время, которое он выбрал для этого путешествия. Леонард приехал в Монреаль для того, чтобы получить деньги, а не тратить их; приближалась дата выхода его долгожданной второй книжки, которая должна была привлечь к нему новое внимание публики; наконец, уезжая, он оставлял женщину, которая только что по его приглашению пересекла океан, чтобы воссоединиться с ним. К тому же это было просто опасное время. Отношения между Америкой и Кубой были натянутыми с тех пор, как силы Кастро сместили дружественное США правительство Батисты. Когда Леонард приехал в отель «Сибоней» в Гаване, Кастро и президент США Кеннеди мерились силами. Ходили слухи о возможной войне. Но это только превращало поездку в ещё более интересное приключение.

- Значит, вы поехали туда в поисках войны?

- Да, в поисках войны. Люди ставят себя в опасные ситуации из-за одного только ощущения своей трусости, которое заставляет их идти поперёк собственного же более глубокого понимания своей природы.

- Чтобы испытать себя?

- Чтобы испытать себя, и ещё в надежде найти какое-то противоречие в своём собственном глубоком убеждении.

- Звучит как что-то очень мужское.

- Ага. Глупое мужское развлечение.

В Гаване Леонард, как революционер, носил мешковатые грязно-зелёные штаны, рубашку цвета хаки и берет. В честь Че Гевары отпустил бороду. Вид у него был странный. В одном из четырёх стихотворений, написанных на Кубе, Леонард небезосновательно называет себя единственным туристом в Гаване («Единственный турист в Гаване обращается мыслями к дому» из сборника «Цветы для Гитлера»). В песне «Field Commander Cohen» («Командир Коэн»), написанной двенадцать лет спустя по мотивам поездки на Кубу, он, уже не основываясь на фактах, скажет о себе: «наш самый важный шпион, был ранен при исполнении служебного долга, сбрасывал кислоту на коктейльные вечеринки дипломатов». Одновременно он начал работу над новым романом под названием «Знаменитый гаванский дневник».

За два года жизни при новом политическом режиме город начал потихоньку разваливаться. В современных офисных зданиях в центре Гаваны были битые окна, через трещины в бетоне пробивались сорняки. В больших домах колониальной архитектуры, где раньше жили миллионеры, теперь поселились крестьяне, и их козы лениво жевали коричневую поросль, в которой только ботаник мог бы признать бывшие газоны. Но несмотря на то, что Кастро опрокинул столы заимодавцев, закрыл казино и отправил проституток на переквалификацию, в Гаване всё ещё была ночная жизнь и можно было найти женщин. Леонард их нашёл. Он до утра просиживал в одном из любимых баров Хемингуэя, «Ла Бодегита дель Медио», и — так же, как в Монреале, Нью-Йорке и Лондоне, — подолгу гулял по старому городу, положив в один карман блокнот, а в другой — охотничий нож.

В интервью, данном год спустя, Леонард говорил о своём «глубоком интересе к насилию». «Мне было очень интересно, что на самом деле значит — носить оружие и убивать других людей, — сказал он, — и как меня манил именно сам этот процесс. Так мы будем ближе к истине. Правда состоит в том, что я хотел убивать или быть убитым» [4]. До насилия и убийств дело не дошло, но Леонарда всё-таки арестовал отряд кубинских солдат, когда он поехал в курортный городок Варадеро: из-за армейской одежды его приняли за американского интервента. Он смог убедить солдат в своём канадском гражданстве, социалистических убеждениях и симпатиях к кубинской независимости, после чего, улыбаясь, сфотографировался с двумя солдатами: эту фотографию ему позволили взять себе в качестве сувенира.

Как порядочный турист, Леонард писал открытки. На открытке Джеку Макклелланду он пошутил, что, если бы его убили на Кубе, это послужило бы отличной рекламой книжке. Ирвинг Лейтон получил целых три открытки: на одной из них, с репродукцией картины Мунка «Крик», Леонард написал что-то об очередном мужчине, который с воплем ужаса бежит от женщины. Если он имел в виду себя и Марианну, то это любопытно: во-первых, он сам пригласил её в Монреаль, во-вторых, их отношения ещё не закончились. Но, стремясь к домашнему уюту, Леонард одновременно избегал его. Тосковать о любимой женщине — гораздо более утончённое занятие, чем сидеть у неё под боком.

15 апреля группа из восьми изгнанных в США кубинцев совершила авианалёт на три кубинских аэродрома. Пару дней спустя, в поздний час, когда Леонард писал, сидя за столом у окна своего гостиничного номера, в дверь постучали.

За дверью стоял мужчина в тёмном костюме. Он сказал Леонарду, что тот «должен срочно явиться в посольство Канады» [5]. Леонард, всё ещё одетый в хаки, проследовал за чиновником: командиру Коэну наконец-то пришла пора действовать.

Леонарда отвели в кабинет вице-консула. На вице-консула его появление, по-видимому, не произвело впечатления. Он сказал: «Ваша мать очень беспокоится за вас» [6]. Услышав о бомбардировках и о возможной войне, Маша позвонила родственнику, канадскому сенатору, и упросила его связаться с посольством на Кубе и потребовать, чтобы Леонарда разыскали и вернули домой. По дороге в посольство Леонард думал о причине этого внезапного вызова, но такое ему и в голову не приходило. Ему было двадцать шесть лет, и время для подобного вмешательства матери в его жизнь давно прошло. В то же время он уже был староват для романтического безрассудства и