Леонард Коэн. Жизнь целиком!

Сильвия Симмонс

Леонард Коэн. Жизнь

© 2012 by Sylvie Simmons

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Пролог

Он учтив, элегантен, по-старомодному вежлив. Он кланяется тебе при встрече, встаёт, когда ты уходишь, заботится о твоём удобстве, а сам на неудобство не жалуется; его чувства выдают только греческие чётки-комболои, которые он перебирает в кармане. Если требуется откровенность, он, по натуре человек сдержанный и застенчивый, принимает вызов с достоинством и юмором. Он осторожно выбирает слова, как поэт или политик: с привычкой к точности, с хорошим слухом на их звучание, с талантом и вкусом к уклончивости и таинственности. Он всегда умел наводить тень на плетень. При этом, когда он говорит (и когда поёт — тоже), в его тоне есть что-то заговорщицкое, как будто он сообщает тебе сокровенную тайну.

У него стройная фигура — ничего лишнего, — и он ниже ростом, чем можно было бы подумать. Он опрятен и подтянут. Ему, наверное, не составило бы труда носить форму. Сейчас на нём костюм — тёмный, в тонкую полоску, с двубортным пиджаком. Даже если он не сшит на заказ, а куплен в магазине, на вид этого не скажешь.

— Душа моя, — говорит Леонард, — я родился в костюме [1].

Рождённый в костюме

Когда я с тобой

я хочу быть героем

каким я хотел быть

когда мне было семь лет от роду

идеальным человеком

который убивает

Почему я пишу (Избранные стихотворения 1958–1968)

У занимающей почти целый квартал синагоги водитель сворачивает с главной улицы и, миновав церковь Апостола Матфия на противоположном углу, начинает подниматься на холм. На заднем сиденье машины женщина — двадцати семи лет, привлекательная, с крупными чертами лица, элегантно одетая — и её новорождённый сын. Они едут по красивым, ухоженным улицам, украшенным продуманно и аккуратно посаженными деревьями. Большие каменные и кирпичные дома, кажется, вот-вот обрушатся под весом собственной солидности, но нет: они взмывают вверх по крутому склону, словно парят над землёй. Поднявшись до середины холма, водитель поворачивает в переулок и останавливается перед последним домом: Бельмонт-авеню, 599. Дом большой, массивный, строгий, в английском стиле; суровость его тёмного кирпича спереди смягчает белая ограда веранды, а сзади — парк Мюррей-Хилл, четырнадцать акров лужаек, деревьев и цветов, из которого открывается обширный вид: с одной стороны на реку Святого Лаврентия, с другой — на центр Монреаля. Водитель выходит из машины, открывает заднюю дверь, и Леонарда по белым ступенькам вносят в родной дом.

Леонард Норман Коэн родился 21 сентября 1934 года в Госпитале королевы Виктории, огромном сером каменном здании в Уэстмаунте — богатом районе Монреаля. Согласно больничным записям это произошло в 6:45 утра, в пятницу. С точки зрения истории — аккурат между Великой депрессией и Второй мировой войной. Можно подсчитать, что Леонарда зачали между Ханукой и Рождеством — холодной, субарктической зимой, на которые никогда не скупился его родной город. Детство его прошло в доме костюмов.

Нейтан Коэн, отец Леонарда, был состоятельным канадским евреем и владел компанией «Фридмен», производившей и продававшей дорогую одежду. Фирма особенно славилась парадными костюмами, и сам Нейтан любил одеваться по всей форме, даже если обстоятельства этого не требовали. В костюмах, как и в архитектуре, он любил строгий английский стиль, носил гамаши, для красоты — бутоньерку. Позже, из-за болезни, обзавёлся тростью с серебряным набалдашником. Мать Леонарда, Маша Коэн, была на шестнадцать лет моложе мужа. Она была дочерью раввина из Российской империи и только недавно иммигрировала в Канаду. Вскоре после своего приезда в Монреаль в 1927 году она вышла замуж за Нейтана. Через два года родился их первый ребёнок — дочь Эстер.

На старых фотографиях с Машей Нейтан — коренастый мужчина с квадратным лицом и квадратными плечами. Маша стройнее и выше его на голову, она вся состоит из округлых, плавных линий. В выражении её лица есть что-то девичье и одновременно королевское, а Нейтан — застывший и замкнутый. Конечно, в то время глава семьи именно так и должен был выглядеть на фотографиях, но Нейтан в любом случае был более сдержанным человеком, более англичанином, чем его жена из России — сердечная и эмоциональная.

Ребёнком Леонард — пухлый, коренастый, с квадратным лицом — был копией отца, но с возрастом он стал больше походить на Машу: вытянутое лицо, густые вьющиеся волосы, опущенные уголки тёмных, глубоких глаз. От отца он унаследовал рост, опрятность, хорошие манеры и любовь к костюмам. От матери — харизму, меланхолию и музыку. Занимаясь делами по дому, Маша всегда пела, чаще всего на русском и на идиш, а не по-английски; это были сентиментальные старые народные песни, которые она слышала в детстве. Она пела хорошим контральто, под аккомпанемент воображаемых скрипок, переходя от радости к печали и от печали к радости. Впоследствии Леонард назовёт мать «чеховской» женщиной [1]. «Она и смеялась, и плакала от души» [2], - рассказывал Леонард; эти чувства быстро сменяли друг друга. Маша Коэн не была подвержена ностальгии, она мало говорила о стране, из которой уехала. Но она хранила прошлое в песнях.

Население Уэстмаунта состояло из богатых англоканадцев-протестантов и евреев — канадцев во втором или третьем поколении. В городе, где жители разного происхождения не перемешивались друг с другом, иудеи и протестанты оказались близкими соседями просто потому, что не были ни французами, ни католиками. До «тихой революции», начавшейся в 60-е годы, и до того, как французский стал единственным официальным языком Квебека, на французском в Уэстмаунте говорила только прислуга. У Коэнов была горничная Мэри — католичка ирландского происхождения, а также няня, которую Леонард и его сестра так и называли — няней, и чернокожий садовник по имени Керри, который к тому же выполнял обязанности шофёра. (У Керри был брат, выполнявший такую же работу в доме Хорэса, младшего брата Нейтана.) Привилегированное положение семьи Коэна — не секрет. Леонард никогда не скрывал, что родился в достатке, не отвергал своего воспитания, не отрекался от семьи, не менял имени и вообще не пытался выдать себя за кого-то, кем не являлся. Он рос в состоятельной семье, хотя в Уэстмаунте, разумеется, были семьи и побогаче: в отличие от особняков Верхнего Белмонта, большой дом Коэнов был двухквартирным, а их шофёр сидел за рулём «понтиака», а не «кадиллака».

Тем не менее мало кто мог сравниться с Коэнами по именитости: это была одна из самых выдающихся еврейских семей в Монреале. Коэны были строителями синагог и основателями газет. Они организовывали и возглавляли многочисленные еврейские филантропические общества. Первым из предков Леонарда, ступившим на канадскую землю, был его прадед Лазарь Коэн. В 40-е годы XIX века, когда Лазарь появился на свет, его родная Литва была частью Российской империи. Он преподавал в иешиве в городе Волковышки (с 1917 года — Вилкавишкис), которая была одним из самых строгих учебных заведений для раввинов в стране. На третьем десятке Лазарь решил попытать счастья в других странах, оставив дома жену и новорождённого сына. Он недолго пробыл в Шотландии, а затем сел на корабль до Канады и поселился в городке Мэберли в провинции Онтарио, где прошёл путь от заведующего складом лесоматериалов до владельца угольной компании «Л. Коэн и сын». Этим сыном был Лайон, отец Нейтана, который вместе с матерью присоединился к отцу спустя два года после его отъезда. В конце концов семья обосновалась в Монреале, где Лазарь возглавил меднолитейный завод и основал успешную фирму, занимавшуюся землечерпательными работами.

В 1860 году, когда Лазарь приехал в Канаду, евреев там было мало. В середине XlX века в Монреале их не было и пятисот человек. К середине 1880х годов, когда Лазарь стал президентом Конгрегации Шаар Хашомаим, их насчитывалось уже более пяти тысяч. Погромы в России вызвали волну эмиграции, и к концу XIX века число евреев в Канаде удвоилось, а Монреаль стал еврейской столицей Канады, и фигура Лазаря с непокрытой головой и длинной, белой, библейской бородой была хорошо знакома всем в общине. Он не только построил синагогу, но и основал и возглавил несколько организаций для помощи настоящим и будущим еврейским иммигрантам и даже ездил представителем монреальского отделения Еврейского колонизационного общества в Палестину (где купил землю ещё в 1884 году). Младший брат Лазаря Цви Хирш Коэн, также вскоре приехавший в Канаду, стал впоследствии главным раввином Монреаля.

В 1914 году, когда президентом Шаар Хашомаим после своего отца стал Лайон Коэн, в Монреале уже жило около сорока тысяч евреев, и это была крупнейшая община в городе. В 1922 году синагога переехала в новое, более крупное здание в Уэстмаунте — длиной почти в целый квартал, в нескольких минутах ходьбы от дома на Бельмонт-авеню. Двенадцать лет спустя Нейтан и Маша внесли имя своего единственного сына в книгу регистрации актов о рождении корпорации английских, немецких и польских евреев Монреаля. Леонард получил своё еврейское имя — Элиезер, что значит «Бог есть его помощь».

Лайон Коэн пошёл по стопам отца: он был очень успешным бизнесменом, занимался одеждой и страхованием, а также вёл активную общественную деятельность — ещё не достигши двадцатилетнего возраста, стал секретарём Англо-еврейского общества. Впоследствии он основал еврейский культурный центр и санаторий, возглавлял проекты по оказанию помощи жертвам погромов. Лайон занимал видные посты в Обществе барона де Гирша, Еврейском колонизационном обществе и первой сионистской организации в Канаде. От имени своей общины он ездил в Ватикан на аудиенцию к Папе. Он был одним из основателей первой англо-еврейской газеты в Канаде, Jewish Times, и время от времени писал для неё статьи. В шестнадцать лет Лайон написал пьесу «Эстер», поставил по ней спектакль и сам сыграл в нём.

Леонард не знал деда — Лайон умер, когда его внуку было два года, — но между ними была связь, которая с годами только усилилась. Принципы Лайона, его трудовая этика и вера в «аристократию интеллекта» [3], как он всегда говорил, были в полном согласии с собственными взглядами Леонарда.

К тому же Лайон был убеждённым патриотом Канады. Когда началась Первая мировая война, он объявил набор добровольцев — призывал евреев Монреаля вступать в армию. Первыми записались два его сына, Нейтан и Хорэс (младший, Лоренс, был слишком юн). Лейтенант Нейтан Коэн, личный номер 3080887, стал одним из первых офицеров еврейской национальности в Канаде. Леонард любил смотреть на фотографии отца в форме. Но война подорвала здоровье Нейтана, его состояние периодически ухудшалось: возможно, именно поэтому он, хотя и был старшим сыном старшего сына, не стал в свою очередь президентом конгрегации и вообще сделал не так уж много для продолжения семейных традиций. Хотя официально он и возглавлял компанию «Фридмен», её делами в основном занимался Хорэс. Нейтан не был ни интеллектуалом, ни богословом. На бар-мицву он получил в подарок роскошное издание великих поэтов — Чосера, Вордсворта, Байрона, — но кожаный переплёт оставался нетронутым, пока эту книгу не вытащил из тёмного шкафа Леонард. По его словам, Нейтан предпочитал журнал «Ридерс Дайджест», но «у него была утончённая душа; он был джентльменом» [4]. Что касается веры, Нейтан был «консервативный иудей, не фанатик, не раб идеологии и догмы, и его жизнь целиком состояла из домашнего быта и жизни общины». Разговоров о религии в доме Нейтана не было, и думали о ней тоже немного. «О ней говорили не чаще, чем рыба говорит об окружающей её воде» [5]. Религия была просто традиция своего народа.

Отец Маши, раввин Соломон Клоницки-Клайн, был известным талмудистом и директором религиозной школы в литовском городе Ковно (теперь — Каунас), примерно в полусотне километров от родного города Лазаря. Кроме того, он был автором двух книг — «Лексикона омонимов еврейского языка» и «Тезауруса талмудических толкований», — которые заслужили ему прозвище Сар Ха-Дикдук, то есть «Король грамматиков». Когда из-за преследований евреев жить в Литве стало невозможно, он уехал в Соединённые Штаты, где ещё раньше поселилась и вышла замуж за американца одна из его дочерей. Маша отправилась в Канаду, где устроилась работать медсестрой. Когда истекло её разрешение на работу, он обратился за помощью к своему американскому зятю и так узнал о переселенческом комитете Лайона Коэна. Соломон и Лайон стали друзьями, благодаря чему Маша и Нейтан познакомились и затем поженились.

В детстве Леонард знал дедушку Клайна в основном по рассказам, потому что тот большую часть времени проводил в США. Маша рассказывала, что люди приходили за сотни километров, чтобы послушать деда. Ещё она рассказывала о его славе превосходного наездника: это Леонарду особенно нравилось. Ему было приятно, что он родился в семье, состоявшей из таких важных людей, но он был совсем юн, и интеллект не мог тягаться с физической силой. Леонард собирался поступать в военную академию. Нейтан дал своё разрешение. Леонард хотел сражаться на войне и получать награды, как делал отец, пока не стал инвалидом, которому иногда бывало трудно подняться по лестнице и за которым ухаживала мама, когда он не мог ходить на работу и оставался дома. В детские годы Леонарда Нейтан часто болел. Но у мальчика были доказательства, что отец когда-то был воином. У Нейтана в прикроватном шкафчике со времён войны хранился пистолет. Однажды, когда дома никого не было, Леонард проскользнул в родительскую спальню, открыл шкафчик и достал револьвер. Он был большой, 38 калибра, на стволе гравировка: имя отца, его звание и номер полка. Мальчик сжал его в ладошке и вздрогнул, поразившись тому, какой он увесистый, ощущая кожей холодный металл.

В доме номер 599 по Бельмонт-авеню деловито, по заведённому порядку кипела жизнь: это и был центр вселенной юного Леонарда. Вокруг этого центра располагалось всё, что могло ему понадобиться или захотеться. Его дяди и кузены жили неподалёку. Чтобы попасть в синагогу, куда Леонард ходил с семьёй каждое субботнее утро, а также по воскресеньям — в воскресную школу — и ещё два дня в неделю — на уроки иврита, — надо было просто спуститься с холма. Так же можно было попасть в обе его обычные школы — начальную школу Розлин и Уэстмаунтскую среднюю школу. Прямо за окном спальни Леонарда находился Мюррей-Хилл-парк, где он резвился летом, а зимой, как и все остальные дети Нового Света, делал «снежных ангелов»: ложишься в нетронутый снег и машешь руками и ногами, оставляя следы крыльев и ангельского одеяния.

Еврейская община Уэстмаунта была очень сплочённой. Кроме того, евреи были меньшинством в этом районе англо-протестантов. Которые, при всей своей влиятельности, тоже были меньшинством в Монреале — столице провинции Квебек, населённой главным образом франко-католиками. Которые, в свою очередь, были меньшинством в Канаде. Все чувствовали себя в каком-то смысле аутсайдерами, и все чувствовали свою принадлежность к чему-то важному. Это была «романтическая, конспиративная атмосфера», рассказывал Леонард, место «крови, почвы и судьбы». «В этой обстановке я вырос, — говорит он, — и в ней я чувствую себя очень естественно» [6].

Община, к которой принадлежал Леонард, располагалась на другом конце города от рабочих кварталов улицы Сен-Урбен, в которых селились евреи-иммигранты из Восточной Европы и происходит действие романов Мордехая Рихлера, и может показаться, что она была наглухо закрыта от внешнего мира, но это было, конечно, не так. Крест на холме Мон-Руаяль, привычка горничной Мэри то и дело креститься, празднование Пасхи и Рождества в школе — всё это было фоном жизни юного Леонарда, как и свечи, которые вечером в пятницу, перед Шаббатом, зажигал его отец, как и величественная синагога под холмом, где со стен на него пристально смотрели огромные портреты деда и прадеда в тяжёлых рамах, напоминая ему о том, в какой выдающейся семье он родился.

В своих воспоминаниях Леонард говорил об «интенсивной жизни семьи» [7]. Коэны часто собирались вместе: в синагоге, на работе и — раз в неделю — дома у его бабки по отцовской линии. «Каждую субботу, около четырёх часов, её преданная горничная Марта вкатывала в комнату сервировочный столик с чаем, маленькими сэндвичами, пирожными и бисквитами», вспоминает Дэвид Коэн, старший (на два года) кузен Леонарда, с которым тот был особенно дружен. «Тебя никогда не приглашали, и ты сам не спрашивал, можно ли прийти: ты просто знал, что в этот день она принимает. Звучит очень старомодно, но это было замечательно». Бабушкина квартира была в одном из великолепных домов на Шербрук-стрит рядом с Этвотер-авеню — там заканчивались все парады и шествия в Монреале. «Пока политическая ситуация в Монреале не стала напряжённой, — рассказывает Дэвид Коэн, — мы очень любили праздник Иоанна Крестителя111 и любовались им из огромного красивого окна в её гостиной». Бабка была настоящей викторианской дамой, но «хотя это вызывает мысли о чём-то древнем и старомодном, она была в курсе всего нового». Она производила сильное впечатление на Леонарда, который позже опишет чаепития в её доме в своём первом романе The Favourite Game («Любимая игра»).

В той же книге Леонард изобразит старших мужчин в семье как серьёзных людей строгих правил. Но были среди них и нестандартные личности. Например, кузен Лаззи — Лазарь, старший брат Дэвида. По словам Леонарда, Лаззи был «светским человеком и был хорошо знаком с хористками, ночными клубами и артистами» [8]. На одно поколение назад был Эдгар, кузен Нейтана, — бизнесмен со склонностью к литературе. Много позже, в 1970 году, Эдгар Х. Коэн опубликует книгу «Либертинка: портрет Нинон де Ланкло», биографию куртизанки, писательницы и музы XVII века, любовницы Вольтера и Мольера, которая сначала прожила некоторое время в монастыре, а потом организовала школу галантных манер для молодых французских дворян[2]. По словам Дэвида Коэна, Леонард и Эдгар были «очень близки».

Леонард жил в комфорте и безопасности в трудное и опасное время. За несколько дней до его пятого дня рождения Германия вторглась в Польшу и началась Вторая мировая война. По эту сторону Атлантического океана тоже не всё было спокойно: в 1942 году по бульвару Сент-Лоренс, который местные жители называли главной улицей и который отделял английскую часть Монреаля от французской, прошла антисемитская демонстрация, организованная группой франко-канадских националистов; некоторые из них поддерживали коллаборационистский режим Виши во Франции. Одна из самых смехотворных претензий этой организации к евреям заключалась в том, что те будто бы захватили бизнес пошива одежды с целью заставить юных франкоканадских скромниц носить «неприличные платья в нью-йоркских стилях» [9]. Демонстранты разбили витрины в нескольких магазинах и закусочных, принадлежавших евреям, и написали на стенах оскорбительные слова. Но семилетний мальчик из Уэстмаунта, который сидел у себя в комнате и читал комиксы про Супермена, жил в другом мире. «Европа, война, социальная война, — говорит Леонард, — всё это как будто никак не затрагивало нас» [10].

В беззаботные детские годы он делал всё, что от него требовалось — мыл руки, вёл себя прилично, переодевался к ужину, хорошо учился в школе, был принят в хоккейную команду, начищал ботинки и аккуратно ставил их на ночь под кроватью, — и не тревожил окружающих признаками святости или гениальности. Или меланхолии. У Нейтана была любительская кинокамера, и на снятых им плёнках можно видеть весёлого мальчика: вот он, счастливо улыбаясь, едет по улице на трёхколёсном велосипеде, вот они с сестрой идут, взявшись за руки, вот он играет со своей собакой, чёрным скотчтерьером по кличке Тинки. Сначала мать хотела назвать пса по-русски — Товарищ, но отец сказал, что не потерпит этого. Как он хорошо знал, Маша и так — из-за своего происхождения, акцента, ошибок в английском языке, бурного темперамента — была экстравагантной фигурой в маленькой англо-канадской еврейской общине. «Испытывать сильные чувства по какому-либо поводу и вообще привлекать к себе внимание считалось чем-то неподобающим», — рассказывал Леонард. «Нас учили соблюдать благопристойные манеры», — вспоминает кузен Дэвид.

Затем, в январе 1944 года, в возрасте пятидесяти двух лет умер отец. Леонарду было девять. Он опишет эти события приблизительно четырнадцать лет спустя в двух неопубликованных рассказах — «Церемонии» и «День рождения моей сестры» [11]: «Эту новость сообщила нам няня». Сев у кухонного стола и сложив на коленях руки, няня сказала Леонарду и Эстер, что сегодня они пропустят школу: ночью их отец скончался. Мать спит, так что пусть ведут себя потише. Похороны состоятся на следующий день. Леонард пишет: «Тогда меня озарило: “Но, няня, завтра это невозможно, у сестры же день рождения”».

На следующий день в девять утра в доме появились шестеро мужчин. Они вынесли гроб в гостиную и поставили его рядом с кожаным диваном. Маша велела горничной вымыть все зеркала в доме. К полудню стали приходить люди — члены семьи, друзья, работники фабрики; входя в дом, они отряхивали снег с ботинок и пальто. Гроб не был закрыт крышкой, и Леонард заглянул внутрь. Нейтан лежал в нём в серебристом талите, с белым лицом и чёрными усами. Леонарду подумалось, что у отца недовольный вид. Дядя Хорэс, который вместе с Нейтаном управлял компанией «Фридмен» и прошёл с ним войну, прошептал Леонарду: «Мы должны быть как солдаты». Вечером Эстер спросила Леонарда, хватило ли ему духа взглянуть на покойника; оказалось, что они оба это сделали, и обоим показалось, что усы его были накрашены. Оба рассказа заканчиваются одними и теми же словами: «Не плачь, сказал я ей. Думаю, в тот момент я был на высоте. Ну пожалуйста, это же твой день рождения».

В романе «Любимая игра» Леонард описал эти события в третий раз. Этот рассказ получился более уравновешенным: во-первых, за время, прошедшее между теми отбракованными текстами и первым романом, его писательская манера стала гораздо более зрелой; во-вторых, в романе действующее лицо — вымышленный персонаж, что сообщило рассказу некоторую дистанцию (правда, Леонард подтвердил, что в действительности всё происходило именно так, как описано в книге) [12]. На сей раз история заканчивается так: мальчик берёт галстук-бабочку из спальни отца, делает надрез и прячет внутри клочок бумаги, на котором он предварительно что-то написал. На следующий день он устраивает собственную церемонию: хоронит галстук с бумажкой в ямке в саду, под снегом. Впоследствии Леонард скажет, что тогда он впервые что-то написал, но уже не помнит, что это было: он «много лет копался в саду, пытаясь найти её. Может быть, я всю жизнь только этим и занимаюсь: ищу ту бумажку» [13].

Это такая символичная картина — Леонард впервые делает из письма обряд, — что трудно не поддаться искушению понять слова из интервью 1980 года буквально, хотя, вероятно, это одна из множества ярких цитат, которыми Леонард неизменно снабжает журналистов. Детей часто влечёт к мистике, к тайным церемониям. Пусть Леонард и говорил, что в детстве не имел «никакого особенного интереса к религии», не считая того, что «пару раз сходил послушать хор» [14], он хорошо помнил, что он коэн, священнослужитель, потомок Аарона (брата пророка Моисея) по отцовской линии, человек, рождённый совершать обряды. «Когда мне рассказали, что я коэн, я поверил. Я не решил, что это какая-то необязательная информация, — рассказывал он. — Я хотел жить жизнью этого мира. Я хотел быть человеком, поднимающим Тору… Я был маленьким мальчиком, и всё, что говорилось об этих вещах, отзывалось во мне» [15].

И всё же ребёнком он не выказывал особенного интереса к синагоге, основанной его прадедом. В еврейской школе ему, по собственному признанию, было «скучно», и это подтверждает Уилфрид Шукат, раввин Шаар Хашомаим с 1948 года. Учеником Леонард «был нормальным», рассказывает он, «но учение не было для него самым интересным. Важнее была его личность и то, как он всё интерпретировал. Он был очень творческим».

Когда умер отец, Леонард не плакал; он пролил больше слёз, когда несколько лет спустя умер пёс Тинки. «Я не испытал глубокого чувства утраты, — сказал он в интервью в 1991 году, — может быть, потому что всё моё детство он много болел. Его смерть казалась естественной. Он ослаб и умер. Может быть, у меня холодное сердце» [16].

Действительно, ещё начиная с лета Нейтан часто оказывался в Госпитале королевы Виктории. Даже если потеря отца и правда слабо подействовала на Леонарда, ему всё-таки было уже девять лет: такое событие не могло пройти бесследно. Что-то в глубине души должно было случиться — может быть, первое осознание скоротечности жизни или какая-то печальная умудрённость, трещина, сквозь которую проникли неуверенность или чувство одиночества. Леонард говорил и писал о том, что в этот важный момент жизни он ярче всего ощутил смену своего положения. Когда отец лежал в гробу в гостиной, дядя Нейтан отвёл его в сторонку и сказал, что теперь он, Леонард, — мужчина в доме и отвечает за женщин — за мать и четырнадцатилетнюю сестру Эстер. «Я ощутил гордость, — писал Леонард в «Церемониях». — Я чувствовал себя принцем какой-то любимой народом династии. Я был старшим сыном старшего сына» [17].

2

Женский дом

Подростком Леонард увлёкся гипнозом. Он приобрёл тоненькую, карманного формата книжечку анонимного автора с длинным названием «25 уроков гипнотизма: как стать высококлассным оператором», снабжённую экстравагантной аннотацией: «Самый совершенный, полный, легкодоступный и исчерпывающий КУРС в мире, охватывающий Науки Магнетического Целительства, Телепатии, Чтения Мыслей, Ясновидения, Месмеризма, Животного Магнетизма и Родственных Наук». На обложке, под рисунком, грубо изображавшим даму викторианской эпохи, на которую наводит чары всклокоченный усатый господин, Леонард чернилами написал своё имя, своим лучшим почерком, после чего приступил к изучению.

Оказалось, что Леонард обладает прирождённым талантом к месмеризму. Почти сразу же добившись успеха с домашними животными, он переключился на домочадцев — первым подопытным стала горничная. Следуя его указаниям, молодая женщина села на кожаный диван. Леонард придвинул себе стул и, как предписывалось в книге, медленно, мягким голосом велел ей расслабить мышцы и смотреть ему в глаза. Взяв карандаш, он стал медленно водить им у неё перед лицом, туда-сюда, туда-сюда, и сумел погрузить её в транс. Автор книги писал, что его учение надлежит использовать лишь в образовательных целях; пренебрегая этим указанием (а может быть, напротив, следуя ему), Леонард велел горничной раздеться.

Какой, должно быть, потрясающий это был момент для подростка, какой успешный сплав эзотерической премудрости и сексуального влечения — сидеть рядом с обнажённой женщиной, в собственном доме, и знать, что он сам устроил всё это, просто благодаря таланту, прилежанию, мастерству и силе воли. Вывести горничную из транса оказалось не так просто, и Леонард запаниковал. Он в ужасе воображал, что мать придёт домой и застанет их так — впрочем, это чувство надвигающейся катастрофы, отчаяния и беспомощности делало всю ситуацию ещё более леонард-коэновской.

Вторая глава этой книжки была написана словно нарочно для певца и артиста, которым позже станет Леонард. В ней автор учил избегать и тени легкомыслия: «Ваше лицо должно быть решительным, твёрдым и уверенным. Во всех своих действиях будьте спокойны. Пусть голос ваш становится всё тише и тише, пока не дойдёт почти до шёпота. Сделайте паузу. Поспешив, вы потерпите неудачу» [1].

Лет через пятнадцать Леонард так опишет этот эпизод в романе «Любимая игра»: «Ему ещё никогда не приходилось видеть женщину настолько обнажённой… Он одновременно был поражён, счастлив — и страшился всех духовных властителей этого мира, какие только есть во вселенной. Он сел, чтобы как следует всё рассмотреть. Он так давно ждал, когда увидит это. Увиденное не разочаровало его тогда и никогда не разочаровывало впредь»

[2]. Хотя описанные чувства принадлежат вымышленному персонажу, трудно представить себе, чтобы они не были собственными чувствами Леонарда. Много лет спустя он повторит: «Думаю, мужчина никогда не может забыть первый раз, когда он увидел обнажённую женщину. Над ним стоит Ева — утро, капельки росы на коже. И я думаю, что это — главное содержание игры мужского воображения. Все печальные приключения в порнографии, в любви, в песнях — лишь ступени на пути к этому святому видению» [3]. Интересно, что горничная Коэнов играла на укулеле — этот инструмент в глазах персонажа романа превратился в лютню, а сама девушка, чего и следовало ожидать, в ангела. А всем известно, что обнажённый ангел держит ключи от портала в рай.

* * *

«Леонард постоянно жаловался на отсутствие девушек. На то, что не может найти девушку, — говорит скульптор Морт Розенгартен. — И его жалобы всегда были всерьёз». Розенгартен — самый давний друг Леонарда, послуживший прототипом Кранца, лучшего друга главного героя «Любимой игры». Он говорит слабым шёпотом, еле слышным на фоне гудения аппарата искусственной вентиляции лёгких: эмфизема. Он вспоминает: «Не забывайте, что в то время разделение по половому признаку было очень сильным. В школе мальчики занимали одну часть здания, а девочки — другую, и между нами не было никаких контактов, а так как своим поведением мы выбивались из общества наших сверстников в Уэстмаунте, то соседки с нами тоже не общались — у них была своя дорога. С моей точки зрения, Леонарду повезло: он что-то знал и понимал про женщин, потому что жил в женском доме — с матерью и сестрой, Эстер. А я совсем ничего не знал о женщинах: у меня был только брат, а мама секретов своего пола не выдавала. В общем, нам оставалось только ныть и жаловаться».

Розенгартен живёт в потрёпанном двухэтажном домике с ванной на кухне, который стоит в ряду таких же точно домиков (т. н. блокированная застройка) неподалёку от Португальского парка и бульвара Сент-Лоренс. Сорок лет назад, когда он поселился здесь, это был район рабочих и иммигрантов. Несмотря на некоторые признаки джентрификации (дорогие магазины, кафе), здесь до сих пор сохранились старые еврейские забегаловки с пластиковыми столами, куда Морт с Леонардом в своё время частенько захаживали. По сравнению с их привилегированной домашней жизнью в Уэстмаунте это был другой мир. Морт вырос в Верхнем Бельмонте, в полукилометре от дома Коэнов в Нижнем Бельмонте, — это была уже следующая ступень достатка. Розенгартены были тогда очень богаты. От того богатства мало что осталось, но в то время их семье принадлежало два «кадиллака» и усадьба в Восточных кантонах, в ста километрах от города. Леонард и Морт свели знакомство и подружились на нейтральной территории, в летнем лагере, когда Морту было десять лет, а Леонарду девять — в июне 1944 года, через пять месяцев после смерти отца Леонарда.

Коэны давно привыкли ездить на море в штат Мэн, но летом 40-го и 41-го Канада уже находилась в состоянии войны с Германией, а США ещё не присоединились к союзникам, и из-за введённых ими валютных ограничений канадцам было выгоднее отдыхать у себя дома. Одним из самых популярных мест для отдыха были Лаврентийские горы, к северу от Монреаля. По словам писателя Мордехая Рихлера, это был «настоящий еврейский парадиз, Катскилл131 по сходной цене» [4] — с большими отелями и небольшими гостиницами, где мужчины в кипах беседовали друг с другом на идиш, стоя напротив знака, запрещавшего евреям заходить на поле для игры в шары. Для сверстников же Леонарда существовало множество летних лагерей у озёр вокруг городка Сент-Агат-де-Мон. Лагерь под названием «Гайавата» предлагал юным отдыхающим обычное меню — свежий воздух, дортуары в маленьких коттеджах, общие душевые комнаты, декоративно-художественные кружки, спортивные площадки, комары, — но, как говорит Розенгартен с глубоким и искренним чувством, «он был ужасен». «У них была одна цель: гарантировать родителям, что с тобой не случится никакого, даже самого маленького приключения. Меня ссылали туда несколько лет подряд, а Леонард съездил только на одно лето; его мать нашла потом более разумно устроенный лагерь, где детей учили плаванию и гребле на каноэ» — а Леонард хорошо плавал и любил это делать. Счёт от лагеря «Гайавата» (лето 1944 года) подтверждает нелестный отзыв Розенгартена о предлагавшихся там развлечениях: выделенные Леонарду на отдых деньги были потрачены на сладости в местной лавочке, канцелярские принадлежности, почтовые марки, визит к парикмахеру и билет на обратный поезд [5].

Семьи Леонарда и Морта были схожи не только социальным положением. Оба они росли без отца (отец Леонарда рано умер, отец Морта часто отсутствовал), и у обоих матери не вписывались в стандарты уэстмаунтской еврейской общины 40-х годов. Мать Морта родилась в семье рабочих и считала себя современной женщиной. Мать Леонарда иммигрировала из России и была значительно моложе своего покойного мужа. Машиного акцента и бурного темперамента было, может быть, и недостаточно, чтобы обособить её от других женщин этого маленького сообщества, но ведь вдобавок она была привлекательной, всегда вызывающе нарядной молодой вдовой. Впрочем, по-настоящему близкими друзьями Леонард и Морт стали четыре года спустя, когда стали ходить в одну школу.

Средняя школа Уэстмаунт-Хай выглядела так, словно однажды сбежала в Канаду из Кембриджа ночным рейсом, устав веками формировать умы вышколенных английских мальчиков. Это было окружённое роскошными лужайками массивное здание из серого камня, украшенное гербом с девизом на латыни: Dux Vitae Ratio (Разум — предводитель жизни). На самом деле заведение было сравнительно новое: эту протестантскую школу основали в 1873 году, и сначала она занимала гораздо более скромное здание; впрочем, это всё равно была одна из старейших английских школ Квебека. Когда Леонард посещал её, евреи составляли между четвертью и третью всех учеников. В Уэстмаунт-Хай царил дух то ли терпимости, то ли безразличия: евреи и протестанты общались между собой и ходили друг к другу на вечеринки. «На еврейские праздники мы отдыхали, а на христианские веселились, — говорит Рона Фельдман, одноклассница Леонарда. — Многие из нас пели в хоре и играли в рождественских спектаклях». Няня Леонарда, водившая его в школу каждое утро (и неважно, что, как отмечает Морт Розенгартен, «им надо было пройти всего один квартал; в семье у Леонарда было принято делать всё как полагается»), была католичкой и раньше брала его с собой в церковь. «Я люблю Иисуса, — говорил Леонард. — Всегда любил, даже ребёнком». И прибавлял: «Я держал это при себе; я не хотел встать в шуле и заявить: Я люблю Иисуса» [6].

В тринадцать лет Леонард достиг возраста бар-мицва — совершеннолетия согласно традиции иудаизма. На глазах у целого батальона Коэнов, дядьёв и кузенов, он взобрался на подставку для ног (иначе ему не было видно страниц) и впервые в жизни читал Тору в синагоге, которую основали и возглавляли его предки. Раввин Шукат, готовивший Леонарда к бар-мицве, вспоминает: «Там присутствовали многочисленные родственники, но Леонарду было тяжело, так как среди них не было отца», который должен был произнести традиционное благословение141. Впрочем, из-за войны каждый утратил кого-то или что-то. «Было нормирование, некоторые товары продавали по карточкам, например, мясо, — вспоминает Рона Фельдман, — в школе продавали сберегательные марки, а некоторые классы соревновались друг с другом — кто купит больше сберегательных марок в неделю. С нами училась одна девочка, переехавшая к нам по программе эвакуации детей, и у всех были знакомые, чьи родственники воевали за границей — в пехоте или в ВВС». Когда война закончилась, появились кошмарные фотографии узников концлагерей. По словам Морта Розенгартена, война «была чем-то очень важным для нас» (то есть для него и Леонарда). «Она сильно повлияла на наше мироощущение».

Лето 1948 года — между окончанием школы Розлин и началом учёбы в Уэстмаунт-Хай — снова прошло за городом. На этот раз Леонарда отправили в лагерь Ваби-Кон, и оттуда в его личном архиве сохранились некоторые памятные вещи, в том числе сертификат, вручённый ему за пройденный курс плавания и правил безопасности в воде, и некий документ, написанный аккуратным детским почерком и подписанный самим Леонардом и шестью его товарищами. Мальчики заключили пакт: «Мы должны не драться и стараться лучше ладить друг с другом. Мы должны больше ценить то, что имеем. Мы должны быть благороднее, лучше переносить неудачи и не терять бодрости духа. Мы не должны помыкать друг другом. Мы не должны использовать грязные выражения» [7]. Ребята даже составили список наказаний за нарушение договора — например, пропустить ужин или лечь спать на полчаса раньше.

В этой мальчишеской серьёзности и идеализме есть невинность в духе детских книг Энид Блайтон. Но в своей спальне в доме на Бельмонт-авеню Леонард думал о девушках: вырезал фотографии моделей из маминых журналов и смотрел в окно на то, как в Мюррей-Хилл-парке ветер вздувает юбки у женщин или восхитительно облепляет ими их бёдра. Он внимательно изучал напечатанную на последних страницах комиксов рекламу упражнений по методу Чарльза Атласа*51, обещавшую слабым мальчикам вроде него обрести мускулы, которые помогут им завоевать женские сердца. Для своих лет Леонард был небольшого роста. Он научился сворачивать бумажные салфетки и подкладывать их в ботинки, чтобы казаться выше. Его беспокоило, что он ниже своих товарищей, а некоторые одноклассницы были выше его на целую голову, но он начал понимать, что девушек можно привлекать «историями и разговорами». В «Любимой игре» его альтер эго «начал думать о себе как о Маленьком Заговорщике, Хитроумном Карлике» [8]. По воспоминаниям Роны Фельдман, Леонард на самом деле был «невероятно популярен» у одноклассниц, хотя из-за его небольшого роста «большинство девушек считало его скорее очаровательным, чем по-мужски привлекательным. Я помню только, что он был очень приятен в общении. У него была та же улыбка, что и сейчас, как бы полуулыбка, немного застенчивая, и когда он улыбался, это было так искренне — было одно удовольствие видеть, как он улыбается. Думаю, его все любили».

* * *

С тех пор как Леонарду исполнилось тринадцать, он полюбил два-три раза в неделю совершать ночные прогулки по городу — в полном одиночестве, выбирая улицы, где кипела ночная жизнь. Пока не открылся морской путь Святого Лаврентия, позволивший кораблям из Атлантического океана доходить до самого Верхнего озера, Монреаль был важным портом: в него прибывали океанские грузовые суда, а привезённые ими товары затем отправлялись вглубь материка — речными судами до Великих озёр или поездом на запад. Ночной Монреаль был городом матросов, грузчиков и пассажиров круизных лайнеров, и перед ними приветливо открывали свои двери бесчисленные бары, вопреки закону работавшие и после трёх часов ночи. В газетах каждый день можно было увидеть анонсы концертов на Сент-Кэтрин-стрит, которые начинались в четыре часа утра и заканчивались перед самым восходом солнца. Там были джазовые клубы, блюзовые клубы, кинотеатры, бары, где играли исключительно квебекский кантри-энд-вестерн, и кафе с музыкальными автоматами — их репертуар Леонард вскоре выучил наизусть.

О своих ночных вылазках Леонард писал в неопубликованном тексте конца 50х (точной датировки нет) под названием «Сердце музыкального автомата: отрывок из дневника». «Когда мне было 13 лет, я занимался всеми вещами, которыми занимались мои друзья, пока не ложились спать, а затем проходил километры по Сент-Кэтрин-стрит, влюблённый в ночь, вглядываясь в кафетерии с мраморными столиками, где мужчины сидели в пальто даже летом». В этом описании юношеских прогулок есть мальчишеская невинность: он изучает витрины магазинов с сувенирами и безделушками, «чтобы составить опись фокусов и шуток — резиновых тараканов, машинок, которые жужжат при рукопожатии». Гуляя, он воображает себя мужчиной за двадцать, «одетым в плащ, скрывающим пронзительный взгляд под низко надвинутой потрёпанной шляпой, с сердцем, таящим историю несправедливости, с благородным лицом человека, неспособного на месть, он идёт ночь напролёт по какому-то промокшему бульвару, оставляя за спиной сочувствие публики <…> любимый двумя или тремя прекрасными женщинами, которым он никогда не достанется». Леонард как будто описывает персонажа комикса или детективного фильма — к этому времени он уже завзятый синефил. Он даже снабжает рассказ цитатой из Бодлера, но после этого ему хватает трезвости прибавить: «Написанное смущает меня. Я в достаточной степени юморист, чтобы увидеть молодого человека, начитавшегося Стендаля, склонного видеть себя в драматическом свете, подолгу гуляющего, чтобы сбить мешающую эрекцию. Может быть, мастурбация была бы более эффективна и не так утомительна» [9].

Юноша медленным шагом проходил мимо проституток, но, несмотря на мольбу в его глазах, девушки не обращали на него внимания и окликали взрослых мужчин, предлагая им то, чего Леонард уже хотел больше всего на свете. Надо полагать, в то время его воображение колоссально разыгралось, пьянящее чувство возможности смешивалось в нём с чувством одиночества, ему стала знакома тоска. Морт Розенгартен через некоторое время стал сопровождать своего друга в этих ночных вылазках. Он вспоминает: «Леонард выглядел очень юным, и я тоже. Но в барах нас обслуживали — а девушек с тринадцати лет. Тогда всё это было очень открыто и коррумпировано. Бары часто контролировала мафия, надо было заплатить кому-то, чтобы получить лицензию, и то же самое было в тавернах — те же бары, но подавали там только пиво и обслуживали только мужчин, женщинам вход был закрыт. Таких заведений было множество: у них была самая дешёвая выпивка. Даже в шесть утра там было не протолкнуться. Леонарду не приходилось выходить из дома тайком: у нас обоих в семье никто из-за такого не беспокоился, не требовал отчёта — куда мы пошли. Но еврейская община Уэстмаунта была очень небольшим, закрытым от мира, чинным сообществом с очень сильной групповой идентичностью, все молодые люди друг друга знали. Поэтому он ходил на Сент-Кэтрин-стрит — в поисках того, чего мы никогда не видели или чего нам не позволялось делать».

В это же время начало расширяться представление Леонарда о музыке. С одобрения матери он стал брать уроки фортепиано — без особого интереса или способностей, но мать поддерживала почти все его начинания, а уроки фортепиано были стандартным занятием для молодого человека. В начальной школе Леонард уже играл на тонетте — детской блок-флейте из бакелита, так что фортепиано не было его первым инструментом, но занятия его продолжались недолго. Играть упражнения, которые учительница, мисс Макдугал, задавала ему на дом, было скучно и одиноко. Гораздо больше ему понравилось играть на кларнете в школьном оркестре, куда пришёл и Морт: он тоже спасался от фортепиано и выбрал тромбон. В школе Леонард вообще вёл активную жизнь: был избран президентом ученического совета, входил в правление театрального клуба и был одним из издателей ежегодного альманаха Vox Ducum, которому, вероятно, принадлежит честь быть первым периодическим изданием, опубликовавшим рассказ Леонарда. Рассказ назывался «Убей или будь убит» и увидел свет в 1950 году.

Розенгартен вспоминает: «Леонард всегда очень хорошо говорил и умел выступать на публике». В отзыве из лагеря Ваби-Кон (август 1949 года) отмечалось: «Ленни — лидер в своём коттедже, все товарищи по коттеджу относятся к нему с уважением. Он самый популярный мальчик в смене, со всеми дружелюбен, [и] его любят все сотрудники»161. В то же время школьные товарищи вспоминают Леонарда как застенчивого мальчика, занятого уединённым делом — поэзией — и стремящегося скорее избежать внимания к своей персоне, чем получить его. Нэнси Бэкол, близкая подруга Леонарда, знавшая его с детства, вспоминает его в то время как «незаурядного человека, но особенным, тихим образом. Это кажется противоречивым: для него естественно быть лидером, но одновременно он остаётся невидимым. Его мощь и сила действуют на глубине». Действительно, в натуре Леонарда публичность любопытным образом сочеталась с приватностью, но, судя по всему, эта смесь работала. Во всяком случае, со временем она никуда не делась.

* * *

Большой взрыв в жизни Леонарда, когда поэзия, музыка, секс и духовные устремления впервые столкнулись в нём и сплавились в единое целое, произошёл в 1950 году, на шестнадцатом году жизни. Он стоял перед букинистической лавкой, рылся в ящиках и вдруг наткнулся на «Избранные стихотворения Федерико Гарсиа Лорки». Листая страницы, он нашёл «Газеллу об утреннем рынке» [10].

От этих строк у Леонарда стали дыбом волоски на руках. Он уже знал это ощущение — его вызывала в нём красота и сила священных текстов, которые читали в синагоге, ещё одном вместилище тайн. Лорку — испанца, гомосексуала, открытого противника фашизма — убили члены националистической милиции, когда Леонарду было два года. Но Леонарду «вселенная, которую он открывал, казалась очень знакомой», его слова рисовали «ландшафт, по которому ты, как тебе казалось, шёл один» [11]. Частью этого ландшафта было одиночество. Как Леонард пытался это объяснить три с лишним года спустя, «когда что-то было высказано определённым образом, казалось, что оно объемлет вселенную. Не только моё сердце, но все сердца были захвачены этим, и одиночество рассыпалось в пыль, и ты ощущал себя страдающим существом посреди страдающего космоса, и это страдание было в порядке вещей. Не просто в порядке вещей — только так ты и мог объять солнце и луну». По словам Леонарда, он «подсел» [12].

Лорка был не только поэтом, но и драматургом и собирателем испанских народных песен, стихи он писал мрачные, мелодичные, элегические и эмоционально интенсивные, он был честен и в то же время создавал о себе миф. Он писал так, словно музыка и поэзия суть одно и то же дыхание. Через его любовь к цыганской культуре и меланхоличный склад ума Леонард узнал печаль, романтику и гордость фламенко. Через его политическую позицию Леонард узнал печаль, романтику и гордость Гражданской войны в Испании. Оба эти знакомства были ему чрезвычайно приятны.

Леонард начал писать всерьёз. «Я хотел как-то отозваться на эти стихи, — рассказывал он. — Каждое стихотворение, которое трогает тебя, это зов, требующий ответа, и ты хочешь ответить своей собственной историей» [13]. Он не пытался копировать Лорку («Я бы не осмелился», говорил он). Но Лорка как будто дал ему разрешение найти свой голос, а также научил, что с ним делать, — «никогда не жаловаться всуе» [14]. В последующие годы на вопросы журналистов о том, что побудило его заняться поэзией, Леонард давал более практический ответ: он хотел привлекать женщин. Женщин манило подтверждение своей красоты в стихах, и до появления рок-н-ролла поэты имели на это монополию. Но в реальности для юноши его возраста, поколения и происхождения «всё оставалось в моём воображении», говорит Леонард.

«Мы не могли насытить свой голод. Тогда было не так, как теперь, если у тебя была девушка, вы не спали вместе. Я просто хотел обниматься» [15].

В те же пятнадцать лет, когда Леонард открыл для себя поэзию Лорки, он купил в ломбарде на Крейг-стрит испанскую гитару за двенадцать канадских долларов. Прежде он пробовал играть на укулеле (как загипнотизированная девушка в «Любимой игре»), и благодаря этому у него почти сразу получилось взять несколько простейших аккордов на первых четырёх струнах гитары. Игре на укулеле — как и гипнозу — он учился по книжке, а именно по знаменитому самоучителю 1928 года, который написал музыкант по имени Рой Смек, прозванный «Кудесником струн». «Я упомянул об этом в разговоре с кузеном Лаззи, который был очень добр ко мне после смерти отца: он брал меня с собой на бейсбол, мы смотрели игры «Монреаль Ройалс» — первой команды Джеки Робинсона. Однажды он сказал мне: «Рой Смек будет играть в El Morocco (был такой ночной клуб в Монреале), хочешь с ним познакомиться?» Я не мог пойти на концерт, потому что несовершеннолетнего не пустили бы в ночной клуб, но он отвёл меня к Рою Смеку в номер в отеле, и так я встретился с великим Роем Смеком» [16].

В 1950 году, отправляясь в очередной летний лагерь (Кэмп-Саншайн в Сент-Маргерит), Леонард взял гитару с собой. Там он начал петь фолк-песни171 и впервые обнаружил, какие возможности музыкальный инструмент открывает перед ним в плане социализации.

— В пятнадцать лет вы всё ещё ездили в летний лагерь?

— Я был вожатым. Это был еврейский общинный лагерь для детей, чьи родители не могли себе позволить более дорогие лагеря, а директором они наняли американца, который совершенно случайно оказался социалистом. Только что началась война в Корее, и он был на стороне северян. В то время только социалисты играли на гитаре и пели фолк-песни: они чувствовали, что идеология обязывает их учить эти песни и исполнять их. Так у нас появился экземпляр «Народного песенника». Знаете такой? Отличный сборник, с аккордами и табулатурами^, и тем летом я много раз сыграл его целиком вместе с Элфи Магерманом, племянником директора: у него была надёжная социалистическая репутация (его отец организовал профсоюз) и собственная гитара. Я начал учиться гитаре тем летом, снова и снова играя этот песенник от корки до корки. Меня очень трогали тексты этих песен. Многие из них были переписанными заново стандартными фолк-песнями. Например, ««Боевой гимн Республики» социалисты переделали так: «В наши руки отдана власть сильнее, чем накопленное ими золото, сильнее, чем мощь Адама, даже помноженная на миллион. Из пепла старого мира мы создадим мир новый, ибо союз даёт нам силу. Солидарность навсегда! Солидарность навсегда! Солидарность навсегда! Ибо союз даёт нам силу»т. Там было много песен уоббли — вы слышали о таком движении? «Индустриальные рабочие мира», международный рабочий профсоюз. Чудесные песни. ««Одна девушка, член профсоюза, ничуть не боялась ни громил, ни глупых подлецов, ни штрейкбрехеров, ни помощников шерифа и их облав… Нет, вы не испугаете меня, я — с профсоюзом». Прекрасная песня.

Если по длине ответа на вопрос можно судить о степени энтузиазма, то Леонарда энтузиазм буквально переполнял. Через пятьдесят лет после поездки в Кэмп-Саншайн он цитировал песенник наизусть1101. В 1949 или 1950 году гитара ещё не имела тех сильных визуальных ассоциаций и ореола сексуальности, которые приобретёт впоследствии, но Леонард быстро заметил, что девушек игра на гитаре ничуть не отталкивает. На групповой фотографии из летнего лагеря юный Леонард всё ещё мал ростом, пухловат и одет так, как никому не следует появляться на людях: белые шорты, белая рубашка-поло, чёрная обувь, белые носки, — но рядом с ним сидит шикарная блондинка, которая касается его колена своим.

Вернувшись домой в Уэстмаунт, Леонард продолжил интересоваться фолк-музыкой: Вуди Гатри, Лед Белли, канадские фолк-певцы, шотландские баллады, фламенко. Он вспоминает: «Именно тогда я начал находить музыку, в которую влюбился» [17]. Однажды он увидел, как у теннисных кортов в Мюррей-Хилл-парке черноволосый юноша играет на гитаре тоскливую испанскую мелодию. Вокруг него собралась стайка женщин. Таинственным образом «он приманивал их» своей музыкой [18]. Леонард и сам был очарован. Он стоял и слушал, а потом, улучив момент, спросил у юноши, не возьмёт ли тот его в ученики. Юноша оказался испанцем и по-английски не понимал ни слова. Перейдя на ломаный французский и активно жестикулируя, Леонард сумел получить телефонный номер пансиона в центре города, где остановился испанец, и тот пообещал, что придёт дать урок по адресу Бельмонт-авеню,

599.

В свой первый визит испанец внимательно осмотрел гитару Леонарда и признал её неплохой. Настроив её, он сыграл быструю последовательность аккордов в стиле фламенко: Леонард никогда не думал, что этот инструмент может издавать такие звуки. Вручив гитару хозяину, испанец дал понять, что теперь его черёд играть. У Леонарда теперь не было ни малейшего желания сыграть одну из разученных им фолк-песен, и он отказался, объяснив, что играть не умеет. Юноша поставил пальцы Леонарда на гриф и показал ему несколько аккордов. Затем он ушёл, пообещав вернуться на следующий день.

На втором уроке испанец объяснил, как играть аккордовую прогрессию в стиле фламенко, показанную им накануне, а на третьем уроке Леонард начал осваивать приём тремоло1111. Он прилежно занимался, стоя перед зеркалом и стараясь держать гитару так, как её держал учитель. На четвёртый урок учитель не пришёл. Леонард позвонил в пансион, и ему ответила хозяйка, сообщившая, что юного гитариста больше нет в живых: он совершил самоубийство.

«Я ничего не знал об этом человеке: ни почему он приехал в Монреаль, ни почему стоял в тот день у теннисных кортов, ни почему покончил с собой, — рассказывал Леонард шестьдесят лет спустя перед аудиторией из высокопоставленных членов испанского общества ^, - но эти шесть аккордов, этот гитарный паттерн — основа всех моих песен и всей моей музыки» [19].

В 1950 году в домашней жизни Леонарда произошли перемены: его мать вышла замуж во второй раз, за фармацевта по имени Гарри Остроу. «Очень приятный, непрактичный человек, настоящий миляга», — таким вспоминает его кузен Леонарда Дэвид Коэн. С отчимом Леонард, по-видимому, не сблизился, но они хорошо относились друг к другу. По странному совпадению второй муж Маши тоже вскоре получил неутешительный диагноз. У матери все мысли были заняты заботой о тяжело больном человеке, сестре уже исполнилось двадцать, и она тоже обращала мало внимания на брата-подростка — в результате Леонард оказался предоставлен самому себе. В свободное от уроков и прочих школьных дел время он либо писал стихи у себя в спальне либо — всё чаще — слонялся по Монреалю вместе с Мортом.

Морту уже исполнилось шестнадцать, в этом возрасте закон уже позволял водить машину, и он брал один из двух семейных «кадиллаков», спускался с холма и подъезжал к дому Леонарда. «Одним из наших любимых занятий было часа в четыре утра кататься по улицам Монреаля, особенно по старым кварталам, мимо гавани и дальше на восток, там, где нефтеперерабатывающие заводы», — вспоминает Розенгартен. «Мы искали девушек — мы думали, что в четыре утра по улицам ходят прекрасные девушки, которые ждут не дождутся встречи с нами. Конечно же, там не было ни души». Они катались даже в самые снежные ночи, по пустым улицам — включали печку и ехали на восток, в сторону Восточных кантонов, или на север, в сторону Лаврентийских гор, и Морт, сидя за рулём «кадиллака», прорезал в снегу чёрную линию, словно Моисей, тренирующийся перед тем, как провернуть свой знаменитый трюк с Чермным морем. Они разговаривали о девушках и вообще обо всём на свете.

«Они были ничем не связаны. Они могли испробовать все возможности. Они за доли секунды проносились мимо деревьев, которые росли сто лет. Они мчались через города, где люди проводили всю свою жизнь… А в родном городе их семьи росли, как виноград… Они бежали от большинства, от настоящей бар-мицвы, настоящей инициации, от реального и беспощадного обрезания — от несвободы и тоскливой рутины, которую им уготовило общество, этот нацелившийся на добычу коршун». Так Леонард описывал свои ночные поездки с Мортом в художественной форме. «Пустынное шоссе. Лишь они двое пустились в бега, и это знание делало их дружбу ещё крепче».

3

Двадцать тысяч куплетов

Улицы вокруг университета Макгилла носили имена выдающихся британцев — Пиля, Стэнли, Мактэвиша1131, - а корпуса его были построены из крепкого шотландского камня крепкими суровыми шотландцами. Дух Оксбриджа витал в его великолепной библиотеке и Корпусе искусств, на куполе которого реял флаг университета: его приспускали, если кто-то в университете умирал. Просторный прямоугольник его территории был обсажен тонкими высокими деревьями, не сгибавшимися под весом даже самого обильного снега. Пройдя через железные ворота, человек оказывался среди зданий викторианской эпохи — в некоторых из них были устроены общежития для студентов. Если бы кто-то сказал, что в Макгилле находится центр управления всей Британской империей, ему было бы вполне простительно поверить. В сентябре 1951 года, когда Леонард (в свой семнадцатый день рождения) начал учиться в Макгилле, этот университет был городом в городе — лучшим городом девятнадцатого века во всей Северной Америке.

За три месяца до того Леонард закончил школу Уэстмаунт-Хай. В альманахе Vox Ducum, который он помогал издать, есть две его фотографии. Одна из них — групповой снимок; шестнадцатилетний Леонард в центре первого ряда, широко улыбается, внизу — непривычно фамильярная подпись: «Лен Коэн, президент ученического совета». Вторая, более формальная фотография (костюм, взгляд в никуда), помещена рядом с его личной анкетой. По традиции школьных альманахов анкета начинается с воодушевляющего афоризма: «Мы не можем победить страх, но мы можем поддаться ему таким образом, чтобы стать больше его». Из дальнейшего мы узнаём, что Леонарду ненавистнее всего («автомат с газировкой»), какое у него хобби («фотография») и любимое развлечение («пение хором на переменах»), а также его цель в жизни — стать «Всемирно Известным Оратором». Свой образ («прототип») Леонард определил так: «маленький человек, который всегда рядом». В заключение следует внушительное резюме его деятельности в школе: президент ученического совета, член редколлегии альманаха Vox Ducum, член Клуба Меноры1141, Клуба искусств, Клуба текущих событий и Юношеской ассоциации иврита, а также чирлидер [1]. Анкета рисует портрет шестнадцатилетнего юноши, щедро наделённого как уверенностью в себе, так и необходимой канадцу склонностью к самоиронии. Но в целом — амбициозный молодой человек. Такому прямая дорога в Макгилл, главный англоязычный университет Квебека.

Вначале Леонард взял общий курс искусств, затем изучал математику, бизнес, политологию и юриспруденцию. На самом деле, по своим собственным словам, он читал, выпивал, играл музыку и старался пропускать как можно больше лекций. Судя по среднему баллу при окончании университета (56,4 %), в этом случае он не старался, как ему бывало свойственно, преуменьшить свои заслуги. Успехи Леонарда в его любимом предмете, английской литературе, были весьма скромны, и с французской литературой дела обстояли не лучше: как вспоминает его приятель Арнольд Стайнберг (ныне — канцлер Макгилла), этот курс они выбрали, «потому что мы слышали, что по нему легко сдать экзамен. Я провалился, а Леонард практически не знал французского языка.

Мы никогда не относились к нему серьёзно». В программу этого курса не входили ни Бодлер, ни Рембо. Целый год студенты штудировали пьесу о русском аристократе и его жене, которые эмигрировали в Париж после революции и устроились работать прислугой во французской семье. Пьеса, которую написал Жак Деваль, называлась русским словом «Товарищ» — так мать Леонарда когда-то хотела назвать скотчтерьера Тинки1151.

Подобное равнодушие к языку, на котором говорила половина города, было распространено далеко не только в кругу друзей Леонарда. Англоговорящие жители Монреаля (особенно в привилегированном Уэстмаунте, внутри которого одним из самых привилегированных мест был университет Макгилла) почти не соприкасались с франкоканадцами, если не считать горничных — деревенских девушек, устремившихся в Монреаль во время Великой депрессии 30-х. Отношение общества к двуязычию (не имевшее, впрочем, религиозной подоплёки) не слишком отличалось от мнения Ма Фергюсон, первой женщины-губернатора Техаса: «Раз английский язык достаточно хорош для Иисуса, то он достаточно хорош для всех»1161. В то время французский язык был для монреальцев-англофонов таким же иностранным языком, каким он является для любого английского школьника, и преподавали его англоговорящие учителя, потому что франкоговорящие педагоги не могли работать в английских школах (и наоборот).

«Французы были невидимыми, — рассказывает Морт Розенгартен. — В то время в Монреале было два департамента школьного образования, католический (французский) и протестантский (английский), и евреи, у которых одно время был собственный департамент, решили сотрудничать с протестантами. Дети не просто ходили в разные школы — у них были разные расписания, так что они даже не оказывались на улице в одно и то же время, и ты никогда с ними не встречался. Это было очень странно».

Морт и Стайнберг уже провели в Макгилле год, изучая, соответственно, искусство и бизнес, когда Леонард появился в университете. Как и в школе, в Макгилле главные успехи Леонард делал в общественной деятельности. Словно готовясь к роли дедушки Лайона, он вступал в различные комитеты и общества и возглавлял некоторые из них.

Как и все студенты Макгилла, Леонард был автоматически записан в дискуссионный клуб. В дебатах он блистал. Он имел врождённый талант и вкус к точности в языке. Имея поэтический слух, Леонард с лёгкостью писал тексты, которые могли выражать его собственные мысли, а могли и не выражать их, но звучали убедительно или хотя бы складно и могли захватить аудиторию. Застенчивый характер совершенно не мешал Леонарду выходить на сцену и говорить перед людьми. Ораторское искусство — единственный предмет в университете, за который он получил высшую оценку. На первом курсе он выиграл для своей команды медаль Бови, на втором курсе стал секретарём клуба дебатов, на третьем — его вице-президентом, а на четвёртом — президентом.

Леонард и Морт вступили в еврейское братство Дзета Бета Тау1171, и Леонард очень скоро и в нём стал президентом. Подтверждающий его избрание сертификат датирован 31 января 1952 года — то есть всего через четыре месяца после начала учёбы [2]. Как и у других братств, у Дзета Бета Тау был свой хоровой канон, набор весёлых маршеобразных песен, какие лучше всего петь и слушать под хмельком, — и Леонард знал все слова. Студенческое братство, президентские посты — казалось бы, юноша с симпатиями к социализму и тягой к поэзии мог бы и не делать всех этих уступок истеблишменту, но, как отмечает Арнольд Стайнберг, Леонард «не противник истеблишмента и никогда им не был, хотя он никогда не делал всего того, что предписывает истеблишмент. Но это не делает его врагом истеблишмента. Из всех моих знакомых Леонард был больше всего склонен к формальности. Он не был сух с людьми: он очень обаятельно держался, совершенно очаровательно. Но в манерах, в одежде, в речи он был очень традиционным».

Характеристика из летнего лагеря описывала Леонарда как юношу чистого, опрятного и вежливого, и именно таким он и был. «Так нас воспитывали, — говорит его кузен Дэвид Коэн. — Нас всегда учили хорошо себя вести, говорить «да, сэр» и «спасибо», вставать, когда в комнату входит взрослый, и так далее». Что касается внешней элегантности, то уже тогда Леонард имел репутацию человека, всегда одетого «на все сто» (впрочем, сам он с обычной скромностью говорил, что одет «на все девяносто девять»). Морт тоже любил хорошие костюмы. Они оба выросли в семьях, где одеждой занимались профессионально, и могли потакать своему вкусу.