Львовский пейзаж с близкого расстояния

Спустя несколько дней за ним опять пришли. Провели в тот же кабинет. Кроме хозяина был там еще один. Держался приветливо.

— Ну, что вы решили?

— Давайте работу.

— Пойдете с ним. Он все объяснит. У него будете работать. — Хозяин кабинета встал, показал, разговор закончен.

Перешли в другую комнату, поменьше. Человек представился по имени отчеству, предложил присесть. Угостил Беломором, но Фриц курил свои Карпаты. Задымили.

Работа оказалась по специальности Фрица, точнее не придумаешь. Граница неподалеку. Через нее везли в Союз автомобили со всей Европы. Офицеры, кому по чину, считали своим долгом вернуться домой с машиной. И тут вышло указание, машины без документов конфисковать. Прямо на окраине Черновцов, за кладбищами (православным и еврейским) в районе Хореча образовалась огромная стоянка этих машин.

— Знакомые для вас места. — Заметил собеседник вскользь. — Ваш полк где-то там стоял.

Видно, познакомились с его биографией обстоятельно. Действительно, место было Фрицу знакомо, там была толока — луг, на котором их полк устраивал маневры. Лошади возили пушки. Теперь этот луг был сплошь забит машинами.

— Так вот, — сказано было Фрицу. — Вы знаете западные машины? Знаете. Ваша задача — собирать из всего, что там есть, машины, чтобы работали безотказно и могли возить руководство. Вот этим и займитесь.

— Это как? Я что — главный?

— Считайте, я ваш хозяин, вернее, начальник, потому что хозяев теперь нет. Вы — мой главный инженер. Сейчас поедем на место. Поглядите, что есть. Прикиньте, что нужно. Список представите мне. И начнем работать.

Съездили, поглядели. Начальник (это выяснилось позже) оказался инструктором обкома партии. Он за это дело отвечал. Обращался с Фрицем очень бережно и предупредительно. Буквально, желания угадывал. На нем — административная часть, техническая — на Фрице. И Фриц тут же проявил инициативу. Около вокзала была кустарная автомастерская. Там работал некто Рева — механик одного с Фрицем возраста, прекрасно разбирающийся в машинах. Фриц к нему зашел.

— Слушай, надо организовать бригаду по ремонту автомобилей.

— Сколько человек?

— Пять-шесть, но таких, чтобы разбирались, и слесарей столько же.

— Сколько будешь платить?

— Не знаю, я не начальник.

— Так не пойдёт, надо знать реально.

— Пошли со мной, договоришься, будешь бригадиром.

Начальник Фрица насчет оплаты был не в курсе, но решил вопрос немедленно. Спустя три дня бригада была сформирована. Всего пятнадцать человек. Завезли инструмент, сапоги, фуфайки, оборудовали ямы для осмотра и ремонта. Работа пошла.

Первым был даймлер. Почти новый, кузов помят, кабина внутри чистая. Начали с него. Технической документации никакой, потом собрали целую библиотеку, буквально, на все машины Европы. А пока подгоняли на глаз. Запчастей хватало, а везли еще. Но нужно, конечно, знать, где, какой аккумулятор, где на двенадцать вольт (как в довоенном понтиаке Фрица), где на шесть, как в этом даймлере. Завезли бензин, стали разбирать мотор. От грязи отмыли, почистили, собрали заново. И мотор заработал, как новый.

Когда первая машина ожила, какой был восторг. Ура. Все хотели прокатиться. Нет, первым пусть едет дядя Федя. Дядя Федя — это Фриц, и он же — Федор Борисович. Люди в бригаде подобрались сплошь славянские, Фридрих Бернгардович для них оказалось непривычно, особенно, когда выпивши. Посадили дядю Федю за руль, первый раз за многие годы. Конечно, пришлось еще дорабатывать, подруливать, подтягивать. Но, главное, машина пошла, как новая. Даймлер отправили в Киев. Потом Фриц узнал, прямо в ЦК. За месяц собрали шесть-восемь машин для Киева. Председатель Киевского горсовета Давыдов много лет ездил на такой. Пошли заказы из провинции, на тамошние обкомы. Здесь уже позволялось подхалтурить. То есть, собирали на совесть и отправляли, а все остальное (окончательная доводка, резина) уже там, на месте. Зарплата была неплохая, к тому же питался теперь Фриц в обкомовской столовой. Пришло время получать паспорт. Теперь (под защитой обкома) Фриц чувствовал себя уверенно. Обзавелся подругой.

Дело расширялось, разрасталось в большое авторемонтное предприятие. В распоряжении Фрица появилась полуторка, постоянно приходилось что-то подвозить. Бензина сколько хочешь. Как человек свободный, Фриц мог передвигаться по Черновцам и ближним селам. Поддерживал постоянную связь со старым другом Аркадием. Повод для поездки легко находился. Рядом с селом была большая лесопилка, ездили за деревом для строительства нового цеха.

Директором лесопилки был еврей Гольдштейн, адвокат по профессии. До войны имел дело с лесом, как Фриц с Папой Римским (слова Фрица). Но пристроился и справлялся. Человек был неглупый и оборотистый.

— Ты — сынок Гольдфрухта? Боже мой! Что ты хочешь?

— Нужны доски.

— Какой вопрос?! Сколько?

Загрузили машину. Выписали наряд. И каждый месяц Фриц ездил за деревом — досками, столбами. Как-то заночевали у Аркадия. Дом стоял на горе повыше дороги (шляха). Хороший довоенный дом, как строили раньше на Буковине. Погода летняя, Фриц спал на веранде. Шофер и грузчик в кузове на соломе, машину загнали за дом. Ночь была безлунной. Сквозь сон слышно было движение по шляху, приглушенный шум. Что такое? Утром Аркадий плечами пожал. Наверно, солдаты, пограничники… Позже выяснилось, через село шли бандеровцы. Старший брат Аркадия воевал у них. Село укрывало партизан.

Тогда Фриц этого не знал. Утром отправились на лесопилку. Выехали за село, на лесную дорогу. Тут солдаты, ребята, в основном, восточного вида: казахи, узбеки. Дальше нельзя. Оцепление. Разворачивайтесь. Потом выяснилось, что за день до того на лесопилке повесили двух прикомандированных — главного механика и еще кого-то. Гольдштейна на месте не оказалось. У него была причина, но, как выяснилось позже (в сугубо личном разговоре с Фрицем), ему посоветовали в городе задержаться на два-три дня.

Повернули назад. Только отъехали, на дорогу выскочил человек в гражданском — пиджак, сапоги. Глаза безумные… — Подвезите до города. За мной бандеровцы охотятся.

В кузове был рабочий. Свой человек. Фриц лишнее не спрашивал. — Лезьте наверх, садитесь вон там, в угол, брезентом прикройтесь. И помалкивайте. Вы — немой и глухой. Пиджак снимите, вот вам рабочая куртка.

Проехали немного, буквально триста метров, опять — стой. На этот раз хлопцы с автоматами:

— Що, панове? Куди їдемо?

— Додому.

— А що везете?

— Нічого. По дерево їхали, але туди не пустили. Кордон стоіть.

— Ясно. А що, не бачили тут нікого?

— Ні.

— А хто ці люди?

— Шофер, грузчики.

— Ну, добре. Курити у вас є?

— Нема.

— Ну, то у нас є, беріть…

Проехали село, еще несколько километров. Остановились. Человек в кузове встать не может, обмочился. — Никогда не забуду, вы мне жизнь спасли.

Кто такой, непонятно. Просил дать фамилии. Он доложит. Фриц категорически отказался. Забудьте. Довезли до города, Человек сошел, а они поехали дальше.

Переезд в Киев. Фриц наладил образцовое производство. Автомобильный бизнес при всей его неразвитости (а, может быть, благодаря ей) пользовался повышенным интересом. Фриц стал уважаемым человеком. Занял приличное положение — мужчина при зарплате, хорошем питании. После лагеря он вперед не загадывал. Получал удовольствие от жизни. Тридцать лет, прекрасный возраст, жизнь начала складываться.

И тут пришел озабоченный начальник. Вызвал Фрица, оглядел и совсем загрустил. — Сдавай дела, Борисыч. Поедешь в Киев.

— Как, что… Какой Киев?

— Ничего не знаю. Велено передать. Чемоданчик собери. Завтра утром жди машину, отвезут тебя на вокзал. А пока расскажи ребятам, где, что, чтобы они без тебя не дров не наломали.

— Я еще паспорт не получил. Куда ехать? — Фридрих Бернгардович пытался возражать. Куда? Зачем? Начальник только рукой махнул. Он был расстроен хуже некуда. На Фрице держалось все производство, в том числе, его директорское благополучие. Видно, приказ поступил из таких мест, с которыми не спорят.

Как это все понимать? Был ли Фридрих Бернгардович завербован? Или, что называется, на крючке? Похоже, что так. Как иначе, после его путешествия в Бухарест? Потому и приказали ему, как человеку подневольному. Но если так, почему через администрацию, а не напрямую, лично? Впрочем, и тут можно объяснить. Фридрих Бернгардович уже занял положение, имел вес, исчезать непонятно и неожиданно — это не его вариант. А так все делалось официально… В общем, аргументов хватает на все случаи.

Вечер ушел на прощание с подругой. Фриц чувствовал, вернется нескоро. Мысль о возможном аресте не беспокоила, если бы хотели, забрали внезапно. На следующее утро за ним заехали, отвезли, простились вежливо, вручили билет и командировку от обкома партии. Сказали, что в Киеве встретят. Прямого поезда до Киева не было. Предстояла пересадка. Поезда пришлось ждать долго. Доехал, наконец. Никогда раньше в Киеве не был. Без паспорта, с одним чемоданчиком. На перроне подошел человек. Очень худой. Вы такой-то? Как ваше имя, отчество? Пойдемте со мной. Куда? Не волнуйтесь, пойдемте. Вышли на привокзальную площадь, там ждала эмка. Проехали недалеко, на улицу Чкалова. Старый многоэтажный дом в самом начале улицы, неподалеку от Евбаза (еврейского базара), так он тогда назывался, теперь — площадь Победы. Прошли в квартиру, двухкомнатную, почти пустую. Стол и несколько стульев. Дух табачный, атмосфера казенная. Выбирайте комнату, располагайтесь. Спутник назвался товарищем Ревенко. По имени, отчеству до нынешних дней точно не запомнились. Странно, но, допустим, Иван Иванович. Сели ужинать. Иван Иванович бутылку достал. Что не пьете? Совсем? Не хотите, как хотите. Минеральную воду? И, действительно, принес откуда-то. — А теперь отдыхайте, утром поедем на вашу новую работу.

Так все и было. Пришла за ними та же машина, сели они с Иваном Ивановичем и проехали к большому серому зданию. Совета Министров. Пропуска готовы, в его пропуске вклеена фотография с его Дела. Таинственное это дело ходило за ним тенью многие годы, то никак себя не обнаруживая, деликатно, то всплывая грозно.

Поднялись на свой этаж, восьмой, как позже выяснилось Обстановка произвела впечатление. Давно Фриц такой не видел. Беженец, пленный, лагерник, сейчас с дороги он еще в баню не успел. А тут ковры, мебель. В большой комнате сидит молодой человек. По левую руку — телефоны и по правую. Маг и волшебник. Поднялся из-за стола. Вы такой-то? Подождите, вас сейчас примут. Ведут в другой кабинет, намного больше первого (то была приемная). Хозяин сравнительно молодой, лет сорок пять. Встал, стол обошел, поздоровался за руку.

— Вы меня не знаете, я вас знаю. Я езжу на вашей машине, она мне очень нравится. Так что позвольте поблагодарить. Я хочу с вами работать, и думаю, как вас использовать. Присаживайтесь. Расскажите о себе.

Проговорили часа полтора. Где Фриц учился, откуда знает автодело. Какие машины предпочитает. О Кембридже пару слов. Очень приличный человек оказался, прекрасный русский язык, а когда узнал, что Гольдфрухту румынский ближе, сам перешел на румынский. Несколько фраз, с трудом, но все-таки.

Сенин Иван Моисеевич. Заместитель председателя Совета Министров. Обращался к Фридриху Бернгардовичу исключительно на вы. Вызвал секретаря. Подготовьте товарищу Гольдфрухту кабинет, завтра он выходит на работу.

Иван Моисеевич занимался хозяйством всей Украины. Коротченко в ЦК сидел, а Сенин трудился практически. Не успел Гольдфрухт выйти из кабинета, а секретарь уже торопится. Забежал вперед, зовет за собой, осматривать кабинет. Какой? Сами подскажите. Тут несколько свободных. Показывает. Один, другой. Впрочем, решили за него, настолько Гольдфрухт от всех этих событий был не в себе. А тут еще вопросы. Какой стол, какой шкаф, какой сейф. И все это сразу на карандаш и в блокнот. Ковер нужен? Ковер? Это он уже записывает. Конечно, нужен.

Опять объявился Ревенко. Собственно, он никуда не отходил, но держался незаметно в присутствии высокого начальства. Особенное свойство у людей, можно сказать, талант, вроде бы, есть он, и нет его. Садятся они опять в эмку (Гольдфрухт потом узнал — машина для нижних чинов) и едут в Центральный универмаг. Там по лестнице уверенным шагом, и прямо к директору. Женщина директор. Ревенко ей объясняет. Этот человек был в плену, вернулся, есть правительственное задание — одеть его, как следует. Женщина кивнула, вызвала своих. Какой размер? Фриц размера не знал, в счастливые времена ему портной шил, а в лагере размером он не интересовался. Теперь обмеряли всего, принесли, что нужно, дали выбрать. Взяли костюм, обувь, рубашки. И поехали в баню, прежде чем все это надеть. Специально для них открыли воду, дали пар. Боже мой, какое блаженство. Потом вспомнили, галстук забыли. А куда без галстука? Поехали, выбрали галстуки, сразу несколько. Ревенко — добрый волшебник. Неплохой человек, наверно, чахоточный, худой очень. Фриц спустя несколько лет при обстоятельствах, о которых будет рассказано, могилу его на Байковом кладбище обнаружил. Приехали в гостиницу. Ниже старого здания гостиницы Украина была тогда еще одна небольшая гостиница — Первомайская. Здесь Гольдфрухту дали номер. На первое время, пока осмотрится. Вот такой необычный день.

Была еще одна деталь, которую Гольдфрухт от меня утаил (или просто упустил?), зато изложил подробно в том бракованном интервью. Утром того самого дня, еще до триумфального посещения Совмина они заехали в дом на Владимирской. В Управление МГБ.

Там с Фрицем побеседовал полковник. Для начала ему вручили советский паспорт, прописанный по улице Рейтарской с указанием дома (номер тридцать) и квартиры. Гольдфрухт еще и улицы такой не видел, не то, что адреса. Но это на будущее, а пока — отдыхайте в гостинице. Ну, и… мы для вас постарались, надеемся, что и вы проявите сознательность.

Фриц упирался: — Не знаю, чем могу быть полезен.

— Ну, что вы, замечательный вы человек. Вы нам подходите. В лагере вели себя хорошо и о сестре заботитесь. Мы в курсе, где она и как. Если все будет, как надо, сможете с ней связаться, и мы поможем.

От этих слов Гольдфрухту стало тоскливо, но зато спокойно. Он понял, что привязан крепко. Будущую работу ему объяснили так. Украина была во время войны оккупирована. Местный народ проявил себя с лучшей стороны, но нашлись и пособники. Сами знаете, что такое репрессии. Во время войны ко многим людям они применялись. К пленным, к партизанам, к евреям, ко множеству других людей. В частности, в южных областях — Одесской, Николаевской, которые были заняты румынами. Мы должны восстановить справедливость, найти и покарать виновных. И вы нам в этом поможете. Мы понимаем (это полковник Гольдфрухту объясняет), что вы много страдали, и семья ваша пострадала, но это не потому, что мы так хотели или Советская власть желала вам зла, так сложились исторические обстоятельства. Вы были офицером вражеской румынской армии. Да, мы знаем, вы не воевали. Но обстановка была такая. Теперь вы — советский человек, вот паспорт. Мы вам доверяем. И вы должны выполнить эту работу, попытаться выявить этих пособников, на которых мы укажем. Вам притворяться не нужно. Задание вы получите. А пока езжайте, устраивайтесь на работу. Наш товарищ Ревенко будет вас постоянно сопровождать. Если что, обращайтесь к нему. Это, знаете, на первое время. Увидите, он вам понадобится. Вот сейчас отведет вас в столовую и накормит, как следует. Вы поешьте, вам еще целый день по делам и по делам. И паспорт, паспорт не забудьте.

Вот так Фридрих Бернгардович оказался в Совете Министров. На следующий день с утра поехали с Ревенко на новую работу. Секретарь уже ждал, провел в кабинет, на двоих, в том числе, стол Гольдфрухта. На дверях табличка — Отдел транспорта. Другим оказался железнодорожник. Каждый занимался своим делом, даже при желании, переговариваться было непросто. Очень большой кабинет.

Задача была, организовать сообщение между городами Украины на многие годы вперед, там, где нет железнодорожного, наладить автобусное. Поэтому такой отдел — один отвечает за железные дороги, другой (Гольдфрухт) — за автобусный, колесный транспорт.

Нужно брать командировку, ехать на место, смотреть и принимать решение. Все организовать заново в условиях послевоенной разрухи. Средств на все не хватает, а местное начальство, конечно, заинтересовано грести под себя. Потому нужен человек из центра, который сможет беспристрастно оценить ситуацию, распределить технику, запустить ремонтную базу, продумать обеспечение бензином. Такая досталась Гольдфрухту работа.

Автобусы делал Кременчуг и Львов (это попозже). Главное было максимально эффективно проложить маршрут. Причем продумать на годы вперед. Выходило это так. Гольдфрухт изучал транспортную проблему на карте, потом выезжал на место и следовал сам по трассе, оценивал, может ли пройти автобус, и как лучше. Принимал решение, согласовывал с местным начальством (не без конфликтов)…

Первый выезд был в Харьков, затем в Одессу, так он объездил весь восток и юг Украины. Нигде на Украине он прежде не бывал и теперь знакомился со страной, как бы с чистого листа. Везде был, кроме Сум, не знал даже, что есть такой город. Так что за Сумы (как Фридрих Бернгардович теперь шутит) он не отвечает. Работой его были довольны, в то время разрабатывался Генеральный план послевоенного восстановления Украины, автобусное сообщение было его важнейшей частью — прокладка дорог, строительство автостанций, пунктов техобслуживания. Соображения Гольдфрухта, как правило, принимались во внимание. Он отработал на совесть.

Киев восстанавливали. На Крещатике две машины не могли разъехаться, везде руины. На углу Прорезной — склад кирпича. Гольдфрухта по дороге на работу останавливали. Чего с пустыми руками, поднесите носилки… Таково было общее правило. Убрали развалины, восстановили дороги, взялись за троллейбусные маршруты. Этим Гольдфрухт занимался непосредственно.

Тут будет кстати упомянуть такой эпизод. В Черновцах до войны жил некий доктор Хайн. Сначала был адвокатом, а потом построил фабрику тканей. Сам изготавливал, сам продавал. Ткани для детской, для рабочей одежды, не самые модные, но нужные для любой семьи. Пришли Советы, он остался. Его арестовали. Вместе с женой и младшей дочерью, старшая к тому времени вышла замуж и уехала в Южную Америку. Всех забрали и отправили в Сибирь. Жена умерла. Руками делать Хайн ничего не умел. Адвокат в сибирском селе никому не нужен, хоть судьба В.И.Ленина этот тезис опровергает. Но, видно, Хайн с наследием Владимира Ильича знаком не был, по крайней мере, в деталях. Он пошел своим путем (смотри жизнеописание Володи Ульянова), научился изготавливать щетки для одежды и обуви, и так жил.

Вызывает как-то Сенин Гольдфрухта: — Вы ведь из Черновцов, знали такого Хайна?..

— Что-то слышал.

— Тут, — Сенин объясняет, — такая история. У этого Хайна была фабрика, ее демонтировали, привезли в Киев, оборудование немецкое. Куда, что, никто не знает. Стоят ящики без дела. Хозяина нет, навели справки, говорят, отправили его в ссылку. Но и там его нет. Может, вы что-то знаете?..

Фриц помнил, в школе училась с ним девочка Лиля Хайн. Ничего более определенно сказать не мог. Месяца три спустя ехал в трамвае, тогда от площади Сталина (ныне Европейской) и до Контрактовой (Красной) площади пустили первый трамвай. У него и номер был — первый. И из трамвая Гольдфрухт увидел Хайна. Тот не сильно изменился. Пока Фриц выскочил на остановке, Хайна уже не было. Фриц стал искать. По работе были возможности. Узнал, что на улице Саксаганского есть база легкой промышленности, там начальником Хайн. Секретарша, нет, нет, вы не записаны. Красное удостоверение ее убедило. Сидит в кабинете Хайн, но не тот. (Этот Хайн потом получил большой срок за махинации). Фриц продолжил поиски и нашел. Есть такой Хайн, занимает комнату на Подоле и работает мастером на шелковом комбинате. Тоже на Подоле, тогда еще в Дарнице не выстроили. Фриц пришел на комбинат. Где Хайн? Вот он. Только он по-русски плохо разговаривает. Сидит печальный Хайн в старом кителе, Фрица узнал, заплакал. Он — старший мастер, делает галстуки и помогает налаживать свою фабрику. Оказывается, его уже без помощи Гольдфрухта нашли. Но отпустили из Сибири одного, дочь там оставили. Теперь он ходит, просит. А ему говорят, скажите спасибо, что мы вас отпустили. Он плачет, тогда верните меня назад в Сибирь, к дочери. Тоже не хотят. На следующий день Гольдфрухт пошел к Сенину. Вы знаете, я нашел. Сенин отвечает, мы тоже его нашли. — Да, — говорит Гольдфрухт, — это не все… И рассказывает, как с этим Хайном бездушно обошлись. Сенин тут же отреагировал, направил дочери вызов или еще какую-то бумагу. Факт тот, что дочери выдали паспорт (ссыльным паспорт не полагался), разрешили приехать к отцу в Киев. Хайна со временем перевели на Дарницкий комбинат. Дали однокомнатную квартиру. Район в Дарнице, где теперь улица Строителей, назывался прежде Аварийным городом. Гольдфрухт с ними часто встречался. Хайн считался хорошим специалистом, но имел одну странную для нашего человека привычку. Раз в месяц он садился за стол и писал письмо с жалобой, что у него, честного гражданина Хайна по ошибке отобрали личную фабрику, выстроенную на трудовые деньги.

Дела секретные и сердечные. В это время Фридрих Бернгардович получал и другие задания, более таинственного свойства. Об этой лунной стороне своей жизни он, рассказывая мне, поскромничал. Конечно, я не в претензии. А женщине, бравшей у него интервью, открылся. Почему так, объяснить не берусь. Рассказ на эту тему основан, в основном, на ее записи, увы, несовершенной. Но, с учетом того, что прочие детали повествования (интервью-ерше и мне) совпадают, можно предположить, что и здесь история достоверна.

Знало ли Совминовское начальство об агентурной деятельности бывшего барона? Его основная работа (хотя какую из них следует считать основной?) подходила для этого очень удачно. Частые разъезды, командировки, возможность оправдать неожиданное отсутствие — лучше придумать было нельзя. К деятельности такого рода не следует вот так, с порога относиться предосудительно. Работа направлена на службу интересам государства. Тем более, не каждый, рвущийся в дело, подходит для романтической профессии. Добровольные стукачи здесь не в счет, им всегда находится занятие. В мнениях о рыцарях плаща и кинжала существуют серьезные разногласия, но наиболее пространные суждения больше замешаны на демагогии. Первая теща Гольдфрухта (об этом речь впереди), когда отношения накалились, выскакивала на улицу и кричала в спину зятю с непередаваемым темпераментом: — Вот он, шпион. Держите. Вот он, шпион.

С тещей, как всегда, крайний случай. Но кому прикажете верить? Фридрих Бернгардович действительно был похож на шпиона, каким его рисовало бесхитростное (но бдительное) воображение. Каждое время создает свои образы. И если кого-то следовало задержать, то именно Фридриха Бернгардовича. Он же — Федор Борисович, и, тем более, дядя Федя. Импозантный Фридрих Бернгардович очень смахивал на чуждый элемент, а когда открывал рот, так и подавно.

В общем, если совминовское начальство и знало (не иначе, как знало!), то относилось без предубеждения и с пониманием. Это проявилось во время болезни Фридриха Бернгрардовича, мы еще увидим. Было еще одно обстоятельство. Агентурная работа требовала безотлагательных командировок (отлучек). Буквально, в тот же день. Звонили, высылали машину и нужно было ехать. Очевидно, этому требовались объяснения, и только секретная служба могла служить достаточным оправданием. А как могло быть иначе в ту героическую эпоху? Советский народ мог гордиться таким шпионом.

Разные поручения по роду агентурной деятельности Фридриха Бернгардовича можно классифицировать (по крайней мере, я попытался) и выделить следующие. Он мог внедриться в подозрительную среду, где предполагалось сотрудничество с оккупантами. Его могли подсадить в камеру с подозреваемыми в шпионаже или контрабанде (именно один такой эпизод плачевно для него закончился). Он принимал непосредственное участие в боевой операции (было и такое). И, наконец, работал с иностранцами во время торгово-промышленных контактов. Это была самая приятная работа — легкая, немного авантюрная. Хотелось бы добавить к чертам Фридриха Бернгардовича снобизм, это кое-что бы объяснило, но как раз снобизма за ним не замечалось, хоть Фридрих Бернгардович за собой следил и даже шейный платок дома носил. У них — европейцев это выглядит естественно, не бросается в глаза и не требует дополнительных объяснений.

Первая командировка была в Николаевскую область и успеха не принесла. Предложили проехать в поселок Яткино, найти некоего гражданина. Еврей, между прочим, что указали при разработке плана операции. То ли самого гражданина подозревали в сотрудничестве с румынскими оккупантами, то ли он должен знать, кого-то еще, кто сотрудничал. Легенду придумали. Фриц проехал станцию, пришлось возвращаться. Поселок во время войны сгорел, начал отстраиваться. Люди еще жили в землянках. Нашел адрес. А нужный человек давно выехал. Куда? Вроде бы, в Бердичев. На этом задание закончилось. Фриц вернулся в Николаев, пошёл в Управление и доложил. Какие будут распоряжения? Езжайте домой. Фридрих Бернгардович остался недоволен. Разгильдяйство. Почему нельзя сначала проверить, уточнить, а уже потом направлять агента. Что это за работа? Он и далее позволял себе брюзжать, отмечал и как бы коллекционировал случаи полицейской тупости. Его можно было понять. Даже для просвещенной публики такое настроение оказалось заразительно. Что тогда спрашивать с Фридриха Бернгардовича, который через всю жизнь пронес патриотизм только к одному месту — досоветским Черновцам.

Вообще, работа была бестолковой и пользы от Фридриха Бернгардовича (по его рассказам) оказалось немного. Легенда была такая. Он только освободился из лагеря, рекомендовали обратиться именно к этому человеку, и вот он здесь.

Кто-то посылал его к такой-то матери (его дословное выражение). Другие бежали на него доносить. В местном Управлении были на этот счет предупреждены и знали, как себя вести. В Николаеве был по-настоящему опасный случай. Поступили агентурные данные на человека, который, вроде бы, сотрудничал с румынской жандармерией. Была известна фамилия сержанта этой жандармерии, через которого строились отношения. Послали Гольдфрухта проверить. Село оказалось под Николаевом, километра за три, пришлось идти пешком. Страшным человеком оказался этот подозреваемый — затравленный и подозрительный. Фриц обратился по-румынски: —Такой-то, от фельдфебеля такого-то.

— Откуда его знаешь? — Сам смотрит волком.

— Знаю. Его сейчас нет в Румынии. Он дальше, у наших друзей. Привет передает. И спрашивает, может ли тебе помочь?

— Пойдем в сарай. — В сарае берёт топор. — А теперь говори, кто тебя послал?

— Такой-то.

— Я его не знаю. Ты адрес перепутал.

— Нет, адрес точный.

— Сейчас тебя отправлю по этому адресу навсегда.

— Я здесь не причем. Я — румын. Меня послали, я пришел. Говоришь, нет такого, значит, нет.

Топор опустился. — Ночевать у тебя есть где? Нет? Сегодня переночуешь, а завтра с утра уходи. И чтобы я тебя больше не видел.

Вернулись в хату. Поели, выпили (у Фрица была бутылка). Хозяин показал, где лечь, но Фриц почти не спал, лежал настороже, опасался за жизнь. Через час к хозяину кто-то явился. Переговаривались негромко, но Фриц слышал. — Кто к тебе пришёл? А зачем он пришёл?

Утром Фриц ушел. В дороге привязался мужичок. Фриц по голосу опознал ночного гостя. Вроде бы, попутчик. Шли вместе до Николаева. Расспрашивал Фрица, кто, откуда, почему русский язык плохой. Так Фриц и не понял, кто такой, то ли его проверяют, то ли хозяина.

В сарае могли убить. Фриц по глазам видел, хозяина лихорадило. А случались эпизоды почти комические и даже трогательные. В Полтаве ему велели зайти к девушкам — сестричкам, лет двадцати пяти. Во время войны у них сложились сердечные отношения с югославскими офицерами.

Нужно было представиться другом этих югославов, спросить, не нужно ли что передать. Женщины встретили очень сердечно и несколько дней Фрица не отпускали. Он отрекомендовался командировочным из Киева, так оно на самом деле и было. Днем занимался автобусным хозяйством, а вечером шел в гости. Сначала вспоминали югославов (одна даже всплакнула), потом внимание переключилось на самого гостя. В Управлении над ним посмеялись. — Как вам наши полтавчанки? Горячие девчата?

Пользы, как она понималась теми, кто его направлял, от работы Фрица не было никакой. Если кто и сотрудничал с немцами и румынами, в разговорах с ним это никак не проявилось. Ни одного человека он не сдал. Не было повода, а если бы и был… Фридрих Бернгардович на этот счет не распространялся. Отвечал за него Ревенко. Встречал Фрица после командировки, принимал отчет. Он же и заботился. Фриц привык к гостинице, вернулся как-то, а ему говорят. — Идите к себе домой. Вы же прописаны. По Рейтарской 35. — И выдали ключ.

Двухкомнатная квартира на четвёртом этаже. Без мебели, пустая. Печку нужно топить углём, ни угля, ни дров нет. Хорошо, что лето. Фриц обратился к Ревенко. Дали кровать, стол и стулья. Но бывал он там — на первой киевской жилплощади не часто, обе службы — явная и тайная требовали постоянных разъездов.

Его хотели послать в Западную Украину. Внедрить к бандеровцам. Фриц возражал, он — еврей, те не поверят. Ему резонно напоминали, он — румын, профессиональный военный, таких бандеровцы уважают. Фриц упёрся категорически. Вопрос решил полковник, который командовал агентурой. Приказал использовать Фрица только в восточных областях Украины.

Как-то он спокойно трудился по своей мирной профессии — разрабатывал транспортные маршруты. Звонок был прямо на рабочее место, в кабинет Совета Министров. Чрезвычайная ситуация. Немедленная готовность с вещами, машина за ним уже вышла. Никаких возражений и отговорок. Старая привычка, с довоенных времен, у Фрица всегда был наготове небольшой чемодан. Привезли его в аэропорт Жуляны, по дороге выдали командировочные, посадили в самолет до Львова. Там встретили, отвезли к ужгородскому поезду. Запомнилась картинка. Два офицера в синих шапках — молодые симпатичные и немного под хмельком трепались, едут организовывать выборы. Эти сволочи, фашисты не хотят голосовать. Мы им покажем. Хлопали себя по кобуре. Социальные преобразования давались с большим трудом. В Ужгороде Гольдфрухта определили в гостиницу, а с утра пришел человек: