Львовский пейзаж с близкого расстояния

— Твой друг, Никулеску. — Гольдфрухт назвал себя. Николеску присмотрелся и даже слезу пустил.

— Боже мой, что с тобой?

Оказалось, Никулеску — секретарь посольства. Провел к себе в кабинет. Вышел, привел посла. Посол был с русской фамилией Лаптев. Добрый, хороший человек. Пожал руку Фрицу, кишиневцу и ушел. Видно, дал какое-то разрешение. Никулеску выслушал, спросил, что может сделать? — Едем на родину. Еще десять человек сидит на вокзале со справками. Простые сельские парни, по-русски не понимают. — А что у вас есть? — Ничего… Никулеску позвал посольского хозяйственника, распорядился, дать какое-то белье, еду на два дня. Хозяйственник смотрел удивленно, но Фриц заговорил по-румынски, и он потеплел. Отвез на посольской машине на вокзал.

До этого Гольдфрухт переговорил с Никулеску один на один, и тот его огорчил. Оказалось, все, кто жил в Черновцах до войны, теперь советские граждане и никакого отношения к Румынии не имеют.

— А тебя как взяли? Границу переходил? Что, в форме? С пистолетом? Ладно. Будем считать, ты военнопленный. Учти, это только для тебя. — И Никулеску выписал Гольдфрухту справку от посольства, что он — румынский гражданин и дожидается разрешения на выезд в Румынию.

— В Черновцах будешь показывать, — сказал Никулеску, — может, пригодится. Встретимся в Румынии. Потому что, — и Николеску провел ладонью поперек горла, — мне уже вот так.

Деньги и продукты поделили между всеми. Дорога до Черновцов оказалась сплошным праздником. На станциях шумно торговали. Ехали долго, но никто не жаловался, в хорошем вагоне, сытые, довольные. И чувство у Фрица было такое, что, хоть отчасти, должно вернуться, казалось, безнадежно утраченное ощущение прежней жизни. Почти все сошли раньше. Поезд пришел в город утром, и Фриц с тощим мешком за плечами, в рваных сапогах и лагерном бушлате прошел через знакомое здание вокзала в родной город. Он вернулся.

Возвращение. Было ранее утро, только пошел трамвай, но Фриц решил подняться в город пешком. По этому спуску он постоянно ездил на велосипеде на дачу, каждый камень был знаком.

Нужно сказать, это было не простое возвращение. Благополучным людям такое трудно вообразить. Видение города было одним из самых заманчивых в его лагерной жизни, все эти годы он запрещал себе думать о нем. Там город оставался сказкой. Сейчас он переживал душевный подъем, буквально, восторг. Вот сейчас он начнет встречать знакомых, друзей. Узнает, что и как, вернется в прошлую жизнь.

Черновцам повезло, во время самой разрушительной из войн, город остался цел, его пощадили наступающие и отступающие армии. Тот прошлый город был полон родственников, друзей, знакомых. Издали казалось, они должны быть здесь и сейчас, стоит только вернуться…

Но нет, никого он не узнавал, чужие озабоченные лица. Разочарование было полным. Среди редких прохожих не оказалось ни одного знакомого. Было уже около восьми, когда встретился… так и есть — Вилли Карцнер, товарищ по Хасмонею. Отец — председатель еврейской общины Черновцов.

— Виля, ты? Боже мой…

— А вы кто? Фриц? Откуда? Из лагеря? — Карцнер повернулся, готов был бежать.

— Подожди. Ты куда?

— Нет времени, опаздываю на работу.

Что дальше? Как распорядилось время! Ведь считался брат, клятву на крови давали.

На каком языке они разговаривали? На немецком, или плохом русском? И что хуже? Неудивительно, что старый знакомый перепугался. Встреча вернула Фрица с небес на землю, пора было устраиваться и начинать жить.

Для начала нужно было подыскать жилье. Фриц поразмышлял и пошел к Цухрухту. Наугад, никаких сведений о нем не было. Цухфрухт — санитарный врач был другом отца, к нему Фриц зашел в день побега, но не застал. У доктора был небольшой дом. Фриц поднялся на крыльцо и дернул шнурок звонка.

Цухрухт открыл и даже не очень удивился. — А это ты? — Был он очень худым и выглядел больным, пожалуй, похуже Фрица. Провел его в дом, расспросил. И объявил, что сыну своего друга он отказать не может. Комната свободная у него есть, Фриц может остановиться. Спросил буднично — есть хочешь? Посадил за стол. Накормил. Конечно, дальше Фриц должен был рассчитывать на себя сам. Но оказалась приятная неожиданность. Остались два чемодана с семейными вещами. Цухрухт вернул в целости, в том числе, приданое сестры, пролежавшее еще с двадцатых годов. Меховая горжетка. Ковер у Цухрукта на стене висел, Фриц его вспомнил. — Ах, да, да. Цухрухт не стал спорить. На первое время это должно было помочь. Сам Цухрухт предупредил, он человек бедный, еле сводит концы с концами.

Последнее было неправдой. Фриц это узнал, собственно, об этом знала половина старых горожан. Цухрухт по-прежнему работал санитарным врачом, обходил магазины, проверял чистоту. За доброе отношение ему платили. Но вот беда. Изворотливый Цухрухт никак не мог просчитать историческую перспективу. Когда-то, как и все черновчане, Цухрухт был австрийским подданным. Это его устраивало, к любой религии австрийцы относились терпимо. Потом власть переменилась и в интересах карьеры Цухрухт решил примкнуть к титульной румынской нации. Это не запрещалось. Из Теодора Цухрухт превратился в Тодора и крестился в православную веру. Чтобы завершить обряд сильным жестом Цухрухт перенес кости матери с еврейского кладбища на православное. Годы прошли и перед войной Цухрухт женился на буковинской помещице, старинного польского рода. Баронесса она или кто-то вроде, видно только, что у баронессы не было одной руки. Говорили, что она богата, хоть достоверно этого никто не знал. Теперь она продавала вещи на базаре.

Фриц торговать не умел и не хотел, баронесса продала содержимое чемоданов (вещи сестры он сохранил), ковер, большую часть выручки забрала себе. Фриц не проверял. Одевались они удручающе бедно и жили также. Цухрухт перешел в католичество. Говорили, что поляков будут отпускать на родину, и Цухрухт был наготове. Как новоявленному католику ему нужно было себя проявить, и он принимал деятельное участие в жизни польской общины. Занимал там какой-то пост. Местные поляки к нему постоянно ходили.

Вообще-то, к Цухрухтам у Фрица претензий не было, его приютили и вещи (неожиданно для Фрица) вернули. В те же дни, он пошел регистрироваться в милицию — в трехдневный срок с момента приезда. Предъявил лагерную справку об освобождении. Где остановился? Как думает жить? В ответ на последний вопрос Фриц показал бережно хранимую бумагу, что он является гражданином Румынии.

Бумагу в руках недоверчиво повертели, но отношения с Румынией налаживались, что и как было пока неясно, и Фрица отпустили на неопределенное время, посоветовав далеко не отлучаться и быть на виду. Фриц так и поступил, он надеялся на Румынию. Тут как раз проследовала в Бухарест сестра. Неизвестно как, но о пребывании Фрица в Черновцах стало известно сразу и многим. Как-то он сидел у знакомого в парикмахерской, вбежал мальчишка и сказал, что сестра ждет на вокзале. Как его отыскали, непонятно. Сестра проехала, так они тогда и не встретились, но из Бухареста на адрес Цухрухта стали приходить письма. Как-то Фриц из окна увидел почтальона, тот вручил Цухрухту письмо. Письмо, как письмо, Фриц ничего не заподозрил. На следующий день почтальон прошел мимо, а Цухрухт заглянул к Фрицу: — Вот, тебе только что принесли… Письмо было плохо заклеено и, видно, побывало в чужих руках. Конечно, это было неприятно, но Фриц уже свыкся со своим положением. Многое он понял, лагерь научил.

Понемногу стали проявляться довоенные знакомства. Кое-кто уцелел, вернулся из лагеря, из ссылки. Как-то он встретил человека по фамилии Шерф, несчастного, хуже некуда. Почему Фриц его помнил? Родственник этого Шерфа был некий Марик Фиш, владел в Черновцах крупным магазином — стекло, хрусталь. Четырехэтажный универмаг. Потом Фриц с ним в тюрьме сидел. А этот Шерф был братом его жены. Марик так и остался навеки в лагере, а этот Шерф вернулся. Никого нет, друзей нет, родственников нет. Шерф жаловался. Ни пенсии, ни работы. Вот так и ходит. Совсем один. Это они встретились с Фрицем. Постояли посреди улицы, поговорили, сейчас так, а завтра, кто знает… На следующий день Шерф покончил с собой. Повесился.

Был бывший адвокат Клиглер, знакомый отца. Ходил все время в состоянии страшного возбуждения, не поймешь, может, сумасшедший. Наткнулся на Фрица. — Почему ты не остановился с Л., прошел, не поздоровался?..

— Я его не узнал, если он меня увидел, почему сам не подошел?..

— Ха. Потому, что он такой бедный, ему было стыдно к тебе подойти…

Такие были разговоры, и, действительно, было немало таких, беднее Фрица. Жизнь приобрела фантастический характер, и, главное, люди очень изменились. Весь круг прошлого общения — богатых, уверенных в себе буржуа. Они были сломлены. Удивительно было наблюдать.

Но были, кто жил богато. Эти знали русский язык, умели договариваться с чиновниками. Расхватали квартиры, оставшиеся от сбежавших румын. Пошли взятки, пошли махинации, Черновцы стали городом наглым и циничным. Верховодили, конечно, пришлые, но люди под ними не терялись. Полковник юстиции Рябец был одним из заместителей Вышинского на Нюренбергском процессе. Жена его — еврейка делала с полковником, что хотела, и заодно с Черновцами.

Цухрухт откровенно шпионил, и оставаться у него Фриц не хотел. Приютил на первое время, и за это спасибо. Друг Фрица жил с матерью и сестрой. Нашел Фрицу комнату по соседству, стол, кровать, стул. Хозяйка предложила готовить, но Фриц отказался. Зачем? Он был свободен. А пока подобралась компания из старых черновицких знакомых. Собирались, пили чай. Каждый ждал чего-то, не очень представляя, чего.

Терять и вправду было нечего. На работу он не устраивался, тянул, пытался выбраться в Румынию. Пока его не трогали, и Фриц расширил круг своих поездок. В селе за несколько десятков километров от Черновцов у него был довоенный приятель Аркадий. Первая выезд был к нему. Сначала поездом, а от станции более десяти километров до села.

Аркадий сначала не узнал Фрица, как не узнавали многие, но искренне обрадовался. Даже прослезился. Село жило спокойно и зажиточно. На то были причины, в районе по ночам хозяйничали бандеровцы. Продукты не вывозили, чтобы не ожесточать крестьян. У Аркадия было несколько профессий, официально он работал парикмахером. Нагрузил Фрица бараниной, яйцами, творогом. Дал мешок картошки и помог подвезти до станции на подводе. Фриц вернулся богатым человеком. В городе нашел тележку и привез продукты домой. Свёл дружбу с женщиной, которая заведовала неподалеку молочным пунктом. Выпил разом стакан сливок и пережил тяжелое расстройство. Желудок отвык от жира. Но в общем, жизнь налаживалась.

Комментарий. Если бравый лейтенант румынской армии был сравнительно понятен и прост, то в советское время колоритная и разноплановая личность Фридриха Бернгардовича стала затуманиваться. Как упоминалось в начале повествования, источников для составления биографии Фридриха Бернгардовича было два. Его рассказ и его же интервью, которое случайно попало мне в руки. Это интервью (очень плохого качества и частично вовсе неразборчивое) было интересно тем, что открывало другую сторону жизни Гольдфрухта, его сотрудничество с органами НКВД-МГБ. Иначе события бурной жизни Фридриха Бернгардовича выглядели бы уж слишком удивительными. А так все, похоже, становилось на свои места. Очевидно, что при всей аполитичности (впрочем, вряд ли следует считать нелюбовь к власти состоянием аполитичным) и, возможно, вопреки своей воле, Фридрих Бернгардович стал бойцом невидимого фронта. К этому можно относиться по разному. В конце концов, профессия эта встречается во всех странах и не вызывает, по крайней мере, априори, морального осуждения. Выбора не было. Человек попал на крючок. Каждый сам отмеряет себе меру добра и зла и улаживает отношения с собственной совестью. Среди поучающих моралистов и демонстративных правдолюбцев нашего времени оказалось достаточно своекорыстных и лицемерных персонажей с весьма двусмысленной биографией.

Разночтения в рассказах начались с похода на Бухарест. По одной версии, поход происходил исключительно по инициативе самого героя с благородной целью, повидать сестру и решить, как быть дальше. То есть, это был почти побег. По другой, все было не совсем так. Что из этого выбрать? Более интересная версия оказалась и более полной, задним числом убеждала больше, в ней было много деталей, придумать которые стоило бы труда и воображения, и незачем.

Поход на Бухарест. Фриц не работал, намеренно тянул с устройством и напряженно размышлял, как быть дальше. Жил без документов, по справке об освобождении. Старался держаться незаметно, но когда сестра проезжала в Бухарест, его нашли неожиданно быстро. Потом стали приходить письма от сестры, как-то сам по себе отыскался его адрес. Письма совершенно откровенно вскрывали. Сестра жаловалась на трудности жизни и мечтала о встрече. Одинокая больная (в Бухаресте у нее возобновилась астма) женщина. Он собрал остатки приданого сестры (те, что сохранил Цухрухт), уложил в чемодан и переслал в Бухарест с оказией. Чемодан дошел благополучно, сестра подтвердила. Для приграничного города, пропитанного шпиономанией, такая вольность в общении с заграницей (хоть и близящейся к социализму) была явно недопустимой. И если Фрицу это сходило с рук, то совсем не значит, что всевидящее око дремало.

Как-то на базаре он случайно разговорился с крестьянкой из села Вышняя Городица. Это в районе Путилы (нынешняя Ивано-Франковская область), гуцульские места. Спросил, как им там на границе? Далеко? Километра два? И как стерегут?

— Ходят пограничники.

— Часто?

— Когда часто, а когда напьются…

Места эти были Фрицу знакомы по прежним временам. Крестьянка вдруг заговорила по-румынски, глядела понимающе, испытывала. Он договорился подъехать за продуктами, но туда нужен был пропуск, и он не решился.

Потом, когда он уже жил по новому адресу, пришла женщина, совсем безликого вида. Сообщила скороговоркой. Вам привет от вашей сестры… — Где письмо?.. — Письма нет, но можете с ней увидеться… — Как увидеться? Она в Бухаресте… — А вот так. Если хотите, сможете ее увидеть. Завтра с утра подойдете, куда я скажу, ничего с собой не берите, денег не нужно, еду на один раз, и хватит.

Женщина исчезла. Ночью Фриц размышлял. Конечно, это не просто так. Лучше поостеречься. Но ведь сестра. Когда еще? Открывалась какая-то другая жизнь. Он собрался и пошел. Встретились на улице, женщина отвела за угол и показала поджидавшего в сторонке человека крестьянского вида. Велела идти за ним, не приближаясь. Сама исчезла, а мужчина повернулся и пошел, не оглядываясь. Фриц заторопился следом.

Так они прошли километров двадцать, и уже далеко за Черновцами оказались на околице какого-то села. Только тут мужчина остановился, подождал, бросил пару слов по-румынски. Сам чернявый, лицо молодое, неглупое, скорее, городское, бритое. Присели, человек угостил папиросой.

— Хотите границу перейти?

— А ты можешь перевести?

— Смотря кого. Вы кто такой?

— Лейтенант румынской армии. Был в плену. Хочу на родину. Но не выпускают…

Провожатый еще подумал и заговорил более уважительно.

— А что господин лейтенант будет в Румынии делать?

— Это мое дело, твое — меня перевести.

— А если румынские пограничники задержат? Назад отправят. Большие неприятности будут. И господину лейтенанту, и мне.

— Что могу сказать? Рискую.

— А вы надолго туда?

— Не знаю. Ты переведи. Сколько возьмешь?

— Сто долларов.

— Я тебе честно скажу. При мне денег нет. Если вернусь в течение двух месяцев, сам с тобой рассчитаюсь. Если нет, дам тебе адрес в Черновцах (у Фрица по этому адресу жила подруга), я ее извещу, придешь и получишь.

Проводник подумал, внимательно оглядел Фрица. Тот подготовился к походу. Одевались по обе стороны границы одинаково, Фриц легко мог сойти за румына.

— Сразу можете идти? Тогда отойдите с дороги, присядьте, чтобы на глаза не попадаться и ждите. Я вечером буду.

Часа через два, когда совсем стемнело, он появился. Ночь была светлая, хорошо видно. Принес поесть — сало, хлеб. Сам переоделся — сапоги, фуфайка. Через плечо карабин. И пошли сквозь лес. Куда-то в горы. Бродили по лесам целую ночь и целый день. Фриц был настороже. Печальный опыт перехода границы у него уже был. Но теперь (он чувствовал) должно получиться. Чем он рискует? Отправкой в лагерь, новым сроком? Но, если так, его могли арестовать в Черновцах. И пристрелить могли, если бы захотели. Значит, здесь другое. Он твердо решил идти до конца.

В неволе и на свободе Фриц немало времени провел в лесу, умел ходить, и вообще чувствовал себя легко. Проводник тем временем изучал обстановку. Видно было, в лесу он человек свой. Несколько раз осторожно перебирались через дороги и тропы, выжидали, пролежали несколько часов в пустой хате. Наконец, подобрались совсем близко к колючей проволоке. Но и тут проводник не стал спешить, внимательно осмотрелся, и они пошли дальше. Фрицу пояснил — много новой проволоки. Границу недавно укрепляли. Вообще, они разговаривали мало, по-румынски, проводник называл Фрица исключительно господин лейтенант. Выбрали место и улеглись, дожидаясь, пока пройдет пограничный наряд. Метров двести оставалось до полосы и столбов с колючей проволокой. Место было довольно открытое, на верху горы, но, видно, проводник знал, что делал. Патруль увидели издалека — два солдата, без собак. Прошли, негромко переговариваясь, фонариком светили. Следующий дозор — часа через два. Проводник поднял стволом карабина проволоку. Лезьте. Вспаханной полосы не было, камень, немного песка, разровнять следы не составляло труда. Пока выжидали и осматривались, проводник подробно объяснил. Там внизу румынское село. Заходить нельзя, рядом в лесу — сараи, сено сушат. Сейчас там пусто, днем нужно укрыться в сарае, вечером идти дальше. Села по дороге — второе, третье — обходить, стараться дворовых собак не переполошить. У румын вместо пограничников жандармы, ясно, их следует остерегаться, но при встрече — вида не показывать, держаться уверенно. Объясняться, конечно, только по-румынски, по-русски — не понимаю. Из Бухареста приехали за продуктами, родственников ищете. Проводник перечислил названия сел, где, что, как выйти к железной дороге, где станция, все это он знал. Пожали руки, и Фриц переполз на румынскую сторону.

Выполнил все, как нужно. Даже встретил жандарма. На улице села (четвертое, там, где по расчетам проводника, уже было безопасно) проходил мимо, поздоровались, граница осталась далеко позади, и Фриц подозрений не вызвал.

Первый пункт, где Фриц думал остановиться, — Радовицы. Как раз по дороге в Бухарест. В Радовицах жила черновицкая подруга еще с довоенных времен, его тезка — Фрици Фишер, её отец владел крупнейшим в Черновцах магазином — фаянс и тому подобнее. Здешний адрес Гольдфрухт знал.

Сама Фрици и открыла.

— Кто вы такой? — После лагеря Фриц изменился, узнавали его не сразу.

— Фрици, ты со мной целовалась сто раз. Я Фриц, только не Фишер, а Гольдфрухт.

— Боже мой! Откуда ты взялся?

Если Фриц опасался, что бывшая подруга не захочет его знать, то напрасно. Вообще, с женщинами Фрицу везло. Сама Фрици и предложила, чтобы всё было в порядке, он должен пробыть здесь пару дней. Добраться до Бухареста без документов не просто. В поезде ходит патруль, а румыны ещё хуже, чем советские. Но скоро в Бухарест поедет один человек. С ним будет проще.

Два дня Фриц отдыхал. На улицу не показывался. Нужный человек оказался из еврейской организации, которая переправляла евреев в Израиль. Все, конечно, секретно, но люди друг друга знали. Человек часто ездил в Бухарест, имел опыт. Документы в порядке. Фрицу выдали какую-то бумажку, без фотографии, на первый случай. Только, чтобы доехать. Расцеловались. Фрици спросила: — Думаешь возвращаться?.. — Не знаю, как получится…

Адрес, телефон сестры Фриц знал. Немного денег дал новый знакомый. Расспрашивать в Бухаресте, как проехать, он не решался, но все сложилось удачно. К телефону подошел Ноах Лер. Лер — друг отца по масонской ложе, имел в Черновцах большое производство мыла. Успел уехать с семьей за день до советского вторжения, был в Бухаресте состоятельным человеком. Поселил сестру у себя. Помог ей устроиться в аптеку, денег за жилье не брал.

— Кто это?.. — Фриц… — Какой Фриц?.. Боже мой. Где ты? На Северном вокзале? Никуда не уходи, я за тобой сейчас приеду.

Конечно, встреча с сестрой была радостью. Но и огорчила немало. Сестра работала, но была больным человеком, передвигалась с трудом. Бежать вместе не получалось. Впрочем, надежда оставалась, связанная с неким Триммером, еще одним черновицким земляком. Тот по делам часто бывал в Констанце, еще где-то у моря. Людей подсаживали на суда и понемногу переправляли в Израиль. Власти смотрели сквозь пальцы, но то были румынские граждане, имели при себе документы. Впрочем, Триммер был оптимистом. Просто нужно заплатить дороже. И поехал договариваться.

Пока в Бухаресте дела складывались удачно. Почти сразу по приезде Фриц встретил Тусю, еще одну довоенную подружку. С Тусей у него был серьезный роман, чуть не дошло до женитьбы, но отец тогда возражал. Сама Туся была украинкой (это отца смущало), но выросла в еврейской семье, куда ее взяли на воспитание. Это была семья домовладельцев, людей по черновицким меркам небогатых. Мать домохозяйка.

Пошли к Тусе. Отчим стал целоваться, прослезился. Старый человек. Последние годы в Черновцах он занимал важный пост в еврейской общине. Фамилия его была Бальтинестр. И Туся была Бальтинестр, пока не вышла за Свиритяну. Свиритяну был товарищем Фрица по армии. Туся здесь в Румынии с ним сошлась. И уже успела развестись, жила с отчимом. А тот первым делом предложил: Оставайся у нас.

Фрицу, действительно, негде было жить. В комнате больной сестры — неудобно, стеснять семью Лера он не хотел. И он остался у Туси.

Через два дня весь черновицкий Бухарест знал, что Фриц в городе. Это было легкомысленно, но с Тусей иначе было нельзя. К тому же нашлись дальние родственники, стали приглашать. Сама Туся была очень довольна. Она на Фрица рассчитывала. — Всё, всё, ты уже пришёл, ты останешься здесь.

Каждому городу обязательно хочется быть похожим на признанных законодателей цивилизации. Бухарест считался маленьким Парижем, как Черновцы — Веной. В то время в Бухаресте распоряжалась главная коммунистка Анна Паукер. Паукер сидела в черновицкой тюрьме, когда Фриц служил в армии. Его с нарядом посылали в тюрьму на охрану, Фрицу казалось, он ее там видел. Но тогда это мало его интересовало. Сидели коммунисты отдельно от остальных — и мужчины, и женщины. На общие прогулки их не выводили. Общение не допускалось, полная изоляция. Их готовили на политический процесс, пытали. У Паукер изуродовали уши, теперь она постоянно носила косынку. Это была мрачная особа.

В эти дни Фрицу удалось завершить важнейшее дело. В Бухаресте жила сестра матери, перебравшаяся сюда из Вены. Та самая тетка, которая сопровождала мать и маленького Фрица в поездках по Европе. Тетка была человеком одиноким и достаточно богатым. Умерла она несколько лет назад, в пустой квартире, пока тело обнаружили, его успели обгрызть мыши. Свои драгоценности тетка передала жене швейцарского посла, с которой много лет дружила. И со строгим письменным наказом, передать все в руки Фрица. С его сестрой тетка отношений не поддерживала, своих детей у нее не было. Подруга и сама была немолода, собиралась к себе в Швейцарию, но наследство сестре не отдала, завещание — есть завещание. Так что Фриц объявился вовремя. Его личность легко удалось подтвердить, и душеприказчица вручила ему сокровища с большим облегчением. От всякого вознаграждения она отказалась. Слава Господу, что удалось выполнить последнюю волю покойной (её слова). Что там было? Несколько бриллиантовых и золотых украшений. И номер счета в банке, где оставалась небольшая сумма. Все это Фриц передал сестре. Сама по себе мысль, что сестра не будет теперь нуждаться, была для него наградой. Он ждал вестей от Триммера. Теперь ему было, чем расплатиться.

Зашел в английское посольство, хотел подтвердить документы об образовании. Отнеслись к нему недоверчиво, но данные записали и велели спустя месяц зайти за ответом. Казалось бы… Но тут он заметил за собой слежку. Двое мужчин сопровождали его в прогулках по Бухаресту. Целый день с утра до вечера. Это была румынская тайная полиция. Секуритате. Ходили, не особенно прячась. Конечно, это было очень некстати. К тому времени Фриц отыскал новую квартиру, отдельную. Ключи дал старый приятель, выезжал на время из Бухареста. Фриц переехал. Туся обиделась.

— Туся, я не могу здесь остаться, за мной следят…

— Да что ты говоришь!? Что ты выдумываешь!

Но он не сомневался, следили. На новом месте обнаружилась молодая женщина — еврейка. Их познакомили. Женщина занималась вопросами еврейской эмиграции. Полулегально. На вопрос Фрица — развела руками, без документов она не может, тем более, беглец из Советского Союза. Она бралась устроить, но постепенно. Нужно пережидать, исчезнуть, затаиться. Но как быть с сестрой, она все время на виду? Он отказался. А тут и сыщики объявились. Его пока не трогали, только сопровождали. Пару раз наведались на квартиру под видом противопожарной проверки. Действовали почти в открытую.

Приходилось что-то решать. Объявился Триммер. На ближайшие несколько месяцев перспектив нет. Нужно ждать. Как долго? Неизвестно. Аванс Триммер вернул.

Прошло больше месяца, в делах и планах оставалась полная неопределенность. Тут на улице к Фрицу подошел человек и сообщил неожиданно. — Сегодня вечером пойдете назад… — Куда назад?.. — В Черновцы…

Фриц остолбенел. А человек повел головой в сторону филеров. — Вы к ним хотите попасть?.. Этого Фриц никак не хотел. Следующим вопросом сыщик буквально добил. — С сестрой повидались? Все хорошо? Можно возвращаться.

Теперь его вели плотно. Конечно, он мог сбежать. И места подходящие были. Но тогда займутся сестрой. Этого Фриц допустить не мог. Все случилось внезапно, он даже с сестрой не простился. Отправились на какую-то квартиру, переночевали, а утром двинулись к границе. Доехали на поезде до Радовицы, проводник предложил остановиться. Может, есть знакомые? Но, ясно, знакомых у Фрица не оказалось. Дальше маршрут несколько изменился. Но проводник вел уверенно, границу перешли легко. Шли дожди, было много грязи. С советской стороны оказался тайник, проводник оставил сапоги, надел чистые ботинки. Неподалеку ждала машина, доехали почти до Черновцов. Поздним вечером зашли в какой-то дом, незнакомые люди поздравили с возвращением. Плотно накормили, уложили спать. Проснулся Фриц непривычно поздно, видно, подмешали снотворное. Вещи тщательно осмотрели, проверили записную книжку (он, как знал, ничего не записывал). Все осталось в целости. Предложили поговорить. Явились двое в штатском и стали подробно расспрашивать, где и как он провел это время. О подробностях перехода на румынскую сторону речь не шла. Конечно, все было известно и подстроено. Фриц и сам догадывался. По дороге он продумал, что и как говорить. Ясно, некоторые подробности он разглашать не стал, у него и так были веские объяснения. Встреча с сестрой. Ничего предосудительного.

Дом оказался конспиративной квартирой, хозяйка работала надзирательницей в тюрьме, муж — водитель в МГБ (он же их и привез), Фрицу выделили отдельную комнату, кормили досыта, запретили выходить и связываться с кем-либо, пока шла проверка. Было еще несколько бесед, просили подробно рассказать, чем занимался, с кем общался. Все очень вежливо, даже дружески. Фриц держался уверенно, он знал, что говорить. Потом разрешили вернуться к себе домой. Легенда, ездил на заработки в Винницу. И больше ничего и никому. Бухарест должен был оставаться тайной.

Сестра не знала, что с ним, пока связь не восстановилась. Она прожила еще несколько лет. После ее смерти Фриц (уже полноправный советский гражданин) просил разрешения съездить в Румынию на могилу. К тому времени были у Фрица и свои связи. Местные органы дали согласие. Отправился в Москву за визой. Чиновник в румынском посольстве расспрашивал недоверчиво, вертел в руках документы… и отказал. Много времени прошло, что теперь ездить. Более внятного объяснения не было, и откуда ему было взяться.

Комментарий. Конечно, в бухарестском походе много неясного. Мне Фридрих Бернгардович объяснял, это была разведывательная операция. По Европе шли потоки послевоенных беженцев, соответствующие органы проявляли интерес. Фриц оказался подопытным экземпляром.

Устройство на работу. Прошло несколько дней, и Фрица посетил гость. В гражданском. Прямо с утра. Предложил пройти вместе с ним в обком. Обком размещался в помещении бывшей румынской префектуры. Это было самое значительное здание в городе. С охраной и пропусками. Пропуск выписали на его спутника. Своих документов у Фрица не было, только известная справка из посольства. Фриц повсюду носил ее с собой. В кабинете сидел человек, бритый наголо и во френче. Такие френчи звались сталинками по имени главного законодателя тогдашней моды. Хозяин кабинета не представился и смотрел очень хмуро. Начал сразу с главного.

— Вы были репрессированы. Так? Теперь наказание отбыли, живете в советском обществе, у нас все должны работать. Вас что, это не касается?

— Но у меня нет паспорта. Как я могу? Вот справка, что я румынский гражданин.

— Почему не хотите получать наш, советский паспорт?

— Какое я имею отношение к Советскому Союзу? — Фриц к тому времени уже свободно говорил по-русски.

— Вы в Черновцах родились? Так? Жили в Черновцах до ареста? Поэтому запомните раз и навсегда. Вы — советский гражданин.

— Михай тоже в Черновцах родился. А он — большой румынский поэт.

Человек за столом совсем помрачнел. — Дайте сюда вашу справку. Это не документ, а филькина грамота. Она у меня останется. Больше можете о ней не вспоминать. Вы — человек грамотный? Так вот, выбирайте. Или вы устраиваетесь на работу, или поедете туда, откуда приехали.

— Это что, я должен улицы подметать?

— Вы — инженер?

— Инженер.

— Работу по специальности мы вам найдем. А пока прошу никуда из города не отлучаться. Мы знаем, что вы любите путешествовать. Даже не пытайтесь.