Теология. Введение в богословские дисциплины. Учебно-методическое пособие

Шохин В.К

Теология

Введение в богословские дисциплины

Учебно-методическое пособие

Новая реальность Российского гуманитарного образования

Констатации самых различных случаев нашего отставания от того, что обычно у нас называют цивилизованным миром, уже очень давно стали общим местом в «российском дискурсе». Часто здесь отражаются реальные хронологические соотношения, которые осмысляются в связи с реальной необходимостью нашего вступления в ту или иную техническую, экономическую, правовую или иную нишу «мирового сообщества», иногда эти цифры выступают в роли нужной для обеспечения той или иной политической идеи риторической фигуры. Но в любом случае предполагается, что высказывания такого рода являются некоторым императивом, побуждением к действию, направленному на исправление существующего положения дел. Если говорится, что мы отстали от цивилизованных стран в чем-то лет на 10, это означает, что мы надеемся на скорое «выравнивание», если говорится, что на 20, предполагается, что быстрых результатов ожидать не приходится, а если на 30 — значит речь идет об очень долгосрочном плане «реабилитации», так как история развивается по все более ускоренному сценарию. Пользуясь опытом подобных устойчивых хронологических сопоставлений (опыт, особенно «устойчивый», на то и опыт, чтобы им пользоваться), мы тоже решимся констатировать, что в определенной, притом важнейшей области духовно-гуманитарного образования, которая стала реальностью западной цивилизации уже очень давно, мы умудрились отстать от нее не на 10, 20 или 30 лет, а более, чем на шесть столетий по одним подсчетам и почти на восемь по другим… Речь идет об университетском преподавании теологии или, по-другому, о преподавании богословия в системе высшей светской школы. В том, что сказанное — не риторическая фигура, но историческая информация вполне проверяемая, мы сейчас без труда убедимся.

Французский историк Ж. Ле Гофф правильно заметил, что XIII в. стал веком университетов потому, что он был веком корпораций — организаций ремесленников любых профессий, объединявшихся для защиты своих интересов[1]. Ученые преподаватели, которых называли магистрами, были такими же ремесленниками, как и прочие, и их объединения ради защиты своих интересов и обеспечения монополии на свой вид деятельности и привели со временем к появлению такой корпорации, как университет. Одним из частных магистров теологии был еще Петр Абеляр, который около 1120 г. начал без лицензии преподавать этот предмет в одной из мирской школ, а с 1136 г. открыл собственную школу на холме св. Женевьевы, другим — его ученик Петр Ломабардский, в том же году начавший преподавать богословие в кафедральной школе Нотр-Дама, и они упоминают также о других. Начальная стадия формирования Парижского университета, в рамках которого осуществлялось «магистерство», относится к 1150–1170 гг. Но корпорация становилась законной, когда у нее появлялись права и обязанности, и уже к 1194 г. относится сообщение о том, что папа Целестин III даровал парижской университетской корпорации первые привилегии, а в 1215 г. кардинал и легат Григория IX Робер де Курсон дал ей первые официальные уставы[2]. Члены университетской корпорации магистры-клирики, среди которых выделялись прежде всего теологи, стала окончательно узаконенным сообществом, а новый средневековый цех — цех образованности — новой реальностью средневекового общества. По крайней мере к 1213 г. относится первое упоминание о структуре этого нового цеха, ставшей канонической на века для последовавших университетских корпораций как во Франции, так и практически во всей Европе. Каждый факультет этого «ученого цеха» был организован иерархически — ученики (scholares) подчинялись подмастерьям науки (baccalaurei), а те — мастерам (doctores), из состава которых выбирались мэтры-регенты, а из последних — декан, возглавлявший весь «цех». Факультетов же всего было четыре: низший, «артистический» (где преподавались «свободные искусства»[3]) и три высших — теологический, юридический и медицинский. Другой древнейший университет, Болонский[4], славился своими юристами, Парижский же — теологами, и именно сюда съезжались для изучения, а затем и преподавания богословия студенты со всей Европы. Выпускники теологического факультета Сорбонны известны каждому, кто хоть когда-либо заглядывал в учебники по истории философии. Среди них были Альберт Великий, Фома Аквинский, Раймунд Луллий, Роджер Бэкон, Иоанн Дунс Скот, Уильям Оккам (не упоминая о прочих). Среди французских университетов XIII в., в которых теология (по примеру Сорбонны) была приоритетной, можно назвать университет в Тулузе (основан в 1229 г.), теологический факультет которого был организован Григорием IX с целью противодействия альбигойцам[5], и в Анжере.

Как и всякий ремесленный цех, университетский следовал правилам четко организованной деятельности. Преподавание богословия (как и других наук) включало два ясно определенных формата: лекции и диспуты (практическое выяснение степени рецептивности студентов). Студент-теолог прослушивал лекционный курс по чтению Библии с комментариями, а затем «Сентенции» Петра Ломбардского (1155–1157), представлявшие собой свод речений Отцов Церкви, распределенных по четырем главам — «О тайне Св. Троицы», «О творении и формировании материальных и духовных существ и о многом другом, к этому относящемся», «О воплощении Слова» и «О Таинствах». Комментарии к Библии опирались на концепцию средневековой герменевтики, согласно которой каждый библейский текст имеет четыре уровня смыслов (буквальный, типологический, нравственный и аллегорический), «Сентенции» же представляли собой свод всего католического вероучения, который комментировало в течение всего средневековья не менее 300 схоластов, в их числе и все самые крупные (именно в ходе комментирования «Сентенций» ставились и решались основные проблемы, составившие «золотой фонд» средневековой философии). В ходе диспутов (которые частично сопоставимы с современными семинарами) студент должен был точно «установить» (determinare), обосновать (arguere) и защитить (disputare) конкретное истолкование библейского текста или вероучение — подобно тому, как на других факультетах он должен был проделать все то же самое с конкретным положением медицины или юриспруденции (dogmata scientirum). От этих учебных диспутов следует отличать праздничные (можно сказать даже «карнавальные») университетские диалектические турниры, в которых один мэтр бросал перчатку другим и в которых принимали участие не только «рыцари»-магистры, но и их «оруженосцы»-бакалавры[6].

Деятельность английских теологов прошла те же стадии, что и становление парижского «теологического цеха». В 1133 г. Роберт Пуллен начал читать (как частный магистр) лекции по толкованию Библии, и очень скоро его коллеги составили теологический факультет Оксфордского университета (первые статуты получил уже в 1214 г.) и Кембриджского (1231–1233). В обоих случаях методы преподавания вполне сходились с парижскими, и потому нас не должно, например, удивлять, что основными текстами Дунса Скота остались парижские и оксфордские комментарии к «Сентенциям».

Не следует думать, что учреждение университетской теологии проходило везде без проблем. Если в некоторых случаях папы (ставшие со временем основными патронами университетов, обеспечивавшими им защиту от других «корпораций», но требовавшие за это «преданности») охотно поддерживали теологические факультеты (см. выше в связи с Тулузой, иногда целью пап при этом была поддержка монастырей той или иной области или другие мотивы), то в иных они, в соответствии с ситуацией, и препятствовали их организации. Начавшая чуть позже контролировать университеты светская (королевская, герцогская и прочая) власть также в каждом случае, где это было в пределах ее возможности, решала вопрос, быть таковым факультетам в таком-то университете или не быть (нередко исходя из своих отношениях с властью папской). Тем не менее география университетского преподавания теологии неизменно расширялась. С 1343 г. она преподается в Пизе, с 1348 — в Праге, с 1349 — во Флоренции, с 1362 — в Болонье, с 1363 по инициативе Урбана V — в Падуе, с 1385 — в Гейдельберге, с 1388 — в Кельне, с 1409 — в Эксе (Франция), с 1418 по личному распоряжению Мартина V — в Валладолиде (Испания), с 1426 — в Лувене, с 1443 — в Ростоке, с 1453 — в Глазго, с 1477 — в Тюбингене, с 1502 — в Виттенберге.

С последним из названных университетов был связан самый крупный поворот в истории христианства со времен великой схизмы 1053 г. — эпоха Реформации, которая началась с опубликования в 1517 г. 95 антикатолических тезисов профессором теологического факультета Виттенбергского университета Мартином Лютером. Но и она не внесла в основной формат преподавания теологии, сложившийся триста лет назад, структурных изменений. Преподавание Библии сохранило все свое значение (и даже приобрело большее), с той только разницей, что ее изучали и толковали уже не по латинской Вульгате, а по немецкому лютеровскому переводу, а «Сентенции» были замещены «Общими положениями теологических предметов» Меланхтона (1521). Правда, реформаторы, в соответствии со своим догматом о боговдохновенности только Библии, уделяли значительно меньшее внимание прочим авторитетам, а «школьный» метод изучения богословия, равно как и привлечение к этому изучению философской рационализации, временно были отвергнуты. Но постепенно философская рациональность восстанавливает и у реформаторов свои права, и формируется разветвленная лютеранская схоластика (со временем начавшая вызывать протесты у пиетистов). Более того, Реформация только способствовала открытию теологических факультетов, так как теперь они стали ареной соперничества реформаторов и контрреформаторов. Само первенствующее положении теологии в системе четырех основных университетских факультетов сохраняется в Европе вплоть до XIX в. В университетскую систему образования Америки теология вводится уже с 1636 г., с учреждением первой североамериканской высшей школы — конгрегационалистского[7] Гарвардского колледжа в Новой Англии.

Университетская теология сумела выжить в условиях кровавых гугенотских войн во Франции[8], тридцатилетней войны в Германии, гражданской войны в Англии, агрессивной агитации вольтерьянства, в огне Французской революции 1789–1793 гг., провозгласившей новую «религию разума», оказавшуюся пародией на римское язычество. Она смогла спокойно проигнорировать иронические колкости влиятельнейших «просветителей»[9], а затем новую «религию разума» О. Конта, оказавшуюся на сей раз пародией на сам разум[10], и ряд других атеистических квазирелигий. В XX столетии университетская теология спокойно выживает в двух мировых войнах, выдерживает давление новой квазирелигии коммунистической идеократии в Восточной Европе[11] и все углублявшийся процесс секуляризации социума в современном «обществе потребления». Имена выдающихся философов, которые были студентами теологических факультетов в новое и новейшее время, могли бы стать предметом самостоятельного размышления. В их числе имена Гегеля и Шеллинга (Тюбингенский университет), Киркегора (Копенгагенский), Брентано (Мюнхенский и Вюрцбургский), Хайдеггера (Фрайбургский). Причина подобной устойчивости и результативности открыта для самого широкого спектра толкований в зависимости от мировоззренческого уровня толкователя. Атеист увидит ее в привязанности человечества к своему «детству», в силе «архаических пережитков прошлого», тот, кто предпочитает называть себя модным именем «агностик» — в значимости религии для культуры и цивилизации, а верующий вспомнит слова равви Гамалиила, сказавшего в синедрионе противникам христианства, что если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится. А если от Бога, то вы не можете разрушить его (Деян 5:38–39).

В России идея введения богословия в университетскую программу, которая должна была представляться казалось бы сама собой разумеющейся ввиду канонической четырехчастной структуры европейских университетов, начала посещать умы уже со времени создания первого, Московского университета в 1755 г. Она, однако, не смогла преодолеть сопротивления Св. Синода, который видел в светской теологии покушение на свои приоритеты, а использование ее потенциала в целях противодействия атеизму и в качестве духовно-стабилизирующей силы казалось ему не очень значительной выгодой, поскольку гарантом религиозного порядка в России было не богословие, но государственная власть. При этом никого не смутила и та очевидная асимметрия, при которой в духовных академиях изучались все без исключения «светские» предметы, что позволяло их выпускникам впоследствии преподавать и в университетах[12].

К началу XX в. в России действовали 9 университетов, из которых теологический факультет был только в двух «неправославных» — в Туртуском (Дерптский, Юрьевский — основан в 1802 г.) и в Варшавском (основан в 1869 г.). Правда, в 1835 г. очередной университетский устав определил богословие и историю церкви (наряду с действовавшим правом) в качестве обязательных предметов для всех факультетов. Однако даже при министерстве народного образования гр. С.А. Уварова, сформировавшего знаменитый тезис, по которому православие, самодержавие и народность суть «те главные начала, которые надлежало включить в систему общественного образования»[13], первое из «главных начал» по европейским стандартам в нашу университетскую структуру не прошло. Теологический факультет не был предусмотрен ни в 1835 г., ни в 1869, ни в уставе 1884[14]. Поэтому правильнее говорить об отдельных «вкраплениях» духовно-академического богословия в российскую университетскую систему[15], чем об университетской теологии в реальном смысле[16].

В советский период, когда атеизм стал государственной религией и до 1944 г. были закрыты даже все духовные учебные учреждения, идея университетского преподавания богословия была бы осуществима не более, чем строительство моста, соединяющего Беломорканал с Панамским каналом. Сама идея подобного внедрения «опиума для народа» в университетское образование даже во времена «оттепели» гарантировала бы ее возможному (точнее, «невозможному») автору в лучшем случае насильственное психлечение.

И только после отказа от атеистической идеократии «движение за теологию» начало постепенно преодолевать сопротивление тех «научных атеистов», которые приняли более соответствующее духу времени именование религиоведов (некоторые из них называют себя, видимо, по старой памяти, «научными религиоведами»). Отдельные опыты чтения богословских спецкурсов в отдельных вузах Российской Федерации датируются с начала 1990-х годов[17], и это начальное и вполне «светское» движение получило признание в появлении в 1993 г. «теологии» в новом классификаторе государственных образовательных направлений и специальностей, и как следствие появился образовательный стандарт для подготовки бакалавров теологии. В 1994 г. данное движение получило всестороннюю поддержку, когда Предстоятель Русской Православной Церкви (РПЦ) Алексий II (обнаруживший здесь значительно более широкое мышление в сравнении с первоиерархами синодального периода), ряд членов Российской Академии наук и ректор МГУ обратились в Комитет по науке Российской Федерации в связи с необходимостью открытия теологических специальностей и образовательных направлений в высшей школе. В 1999 г. потребовалась повторная апелляция Патриарха, президентов Российской Академии наук и Российской Академии образования и вузовских ректоров, в результате которой РПЦ и Министерство образования формируют для решения проблемы Координационный совет. В 2000 г. направление Теология с подготовкой бакалавров и магистров включается в государственный классификатор. В 2001 г. утверждается госстандарт по направлению Теология для бакалавров (четырехгодичная подготовка) и магистров (двухгодичная подготовка)[18].

При этом в госстандарте подчеркивается, что «изучение теологии в системе высшего профессионального образования носит светский характер… Образование магистров-теологов не преследует целей подготовки священнослужителей». В настоящее время параллельно с данной схемой разрабатывается и другая, предполагающая специальность Теология (что, в свою очередь, предполагает возможность защиты диссертаций по теологии и соответствующую аспирантуру), которая, однако, еще остается делом будущего.

К настоящему времени в России известны уже несколько форм институциализации богословия. В Омском государственном университете учреждено отделение теологии, в университетах Алтайском, Дальневосточном и Рязанском — факультеты, в Тверском и Тульском педагогическом — межфакультетские кафедры. Москва, в которой позиции «научно-атеистического религиоведения» сильнее, чем в регионах[19], пока еще не превзошла уровень отдельных лекционных курсов (читались в МГУ, Физтехе и некоторых других вузах). Автор этих строк полагает, что более солидная институциализация теологии в университетах российской столицы (в систему которых входит и Государственный университет гуманитарных наук) является делом недалекого будущего. Можно выразить надежду, что и настоящее учебно-методическое пособие (составляющее конспект учебного пособия) также будет содействовать решению этой задачи, значимость которой для духовно-культурного возрождения нашей родины, традиции которой однозначно укоренены в христианстве, представляется самоочевидной.

Задача настоящего пособия состоит в том, чтобы ввести студентов-гуманитариев, специализирующихся в философии и политологии, в начальное представление о теологическом знании и об основных теологических дисциплинах, с различными «разночтениями» принимаемых основными христианскими конфессиями. Автор убежден в том, что именно выяснение дисциплинарной идентичности направлений богословской рефлексии является оптимальным базисом для любого богословского образования — подобно тому как таковым для образования философского должно быть начальное ознакомление студента не с тем, что тот или иной преподаватель думает о природе, обществе, содержании религиозной веры и других мировоззренческих проблемах (а именно по этому принципу строится подавляющее большинство наших «введений в философию»), а с тем, что такое теория познания, онтология, этика и другие базовые философские дисциплины и что составляет их предметный и проблемный фонд. Показательно, что параллельное отсутствие внимания к богословской пропедевтике является достаточно характерным для преподавания богословия в отечественных духовных институциях[20].

Обозначенная задача объясняет структуру курса. Первый его блок (Лекции 1–3) составляют «пролегомены», в коих выясняется само значение понятия теология (вначале теоретически, затем исторически), а затем ее параллели с религиоведением и философией религии и сущностное отличие от них. Второй блок (Лекции 4–5) включает историю становления и осмысления самой дисциплинарной системы теологии (как на Западе, так и в России), а также попытку ее оптимальной структуризации — при которой, по мнению автора, должны различаться «предметы богословского образования» и «богословские дисциплины» в собственном смысле (что, как правило, смешивается). Наконец, блок третий и последний охватывает основные составляющие этой системы в их логической последовательности; специальное осмысление получает «вековечный» вопрос о корреляциях определяющей богословской дисциплины — догматического богословия — и философии (Лекции 6-10). Заключение посвящено осмыслению теологического и теоретического статуса и значимости тех проблем и задач богословской мысли, которые обычно включаются в широкие области «практического» и «сравнительного» богословия. Поскольку главная задача состояла в том, чтобы при начальном ознакомлении секулярных студентов с богословским знанием представить им богословские дисциплины в системе, а не в детализации (такова задача уже не начального курса), некоторые дисциплины, сами по себе заслуживающие несравненно большей конкретизации (таковы, прежде всего, источниковедческая библиология, патрология и история церкви), были изложены кратко, как «дисциплины предварительные» (терминология митрополита Макария [Булгакова]). С целью же фиксирования внимания на системности в самом изложении материала, автор в каждой лекции неоднократно ссылался на сказанное в предыдущих, предполагая, что развитие «логического внимания» студентов компенсирует определенную пестроту этих автореференций.

Будучи убежденным в том, что даже вводное преподавание такой области теоретического дискурса, каковой является теология, должно с необходимостью сопровождаться (как и в случае с философией) самостоятельной работой студентов над определенными текстами, автор пособия включает в него тексты для семинарских занятий. Поскольку, как было выяснено, мы делаем лишь первые, «младенческие» шаги в университетском освоении теологии, автор, осознавая экспериментальный характер своей деятельности в данном направлении, счел себя в выборе этих текстов вполне свободным. Предлагаемые тексты для семинарских занятий, наряду с темами для экзаменов и рефератов, а также со списком рекомендуемой литературы составляют Приложение к настоящему пособию.

Придерживаясь твердой убежденности в том, что то, что сближает основные христианские конфессии, неизмеримо больше того, что их разделяет, и считая распространенные настроения, опирающиеся на взгляд противоположный, «богословским сектантством», противоречащим самому духу христианства, автор без всяких оговорок привлекал мнения инославных авторов наряду с православными в тех случаях, где позиции практически или теоретически совпадают. Эта «экуменическая» позиция не противоречит, однако, тому, что парадигмальной он считает именно православную точку отсчета (как наиболее адекватно выражающую христианский традиционализм, а потому и Святоотеческое и Апостольское Предание). Сказанное выразилось не только в отдельных конкретных указаниях в тексте, но и в преобладающей цитируемости представителей русской богословской школы.

Лекция 1

«Теология»: содержание предмета a priori

«Философия духа» и «философия тела». Основные этапы становления «философии тела» — натуралистическая философская антропология XX века (Г. Плеснер «Ступени органического и человек. Введение в философскую антропологию» (1928); А. Гелен «Человек. Его природа и положение в мире» (1940), «О систематике антропологии» (1963); частично Э. Ротхакер); антропологическая феноменология (Мерло-Понти М. «Око и дух» (1960) и другие авторы); постструктурализм («замещения» человеческой личности психо-соматическими функциями — Ж. Делез, Ж. Лакан, Ю. Кристева и др.); отечественная «феноменология тела» (В.А. Подорога). Логическая проблематичность всех версий «философии тела» — современный аргумент в пользу «философии духа».

1.1.

Три ступени предметов гегелевской «философии духа»: философия субъективного, объективного и абсолютного (искусство, религия, философия) духа. Типологические аналоги: искусство и философия искусства, философия и история философии, религия и теология. Этимология термина: Θεολογία = Θεός + λόγος («слово о Боге», «учение о Боге» и ее значимость: 1) тео-логия — род теоретического знания (ср. гео-логия, биология, палеонто-логия, эмбрио-логия, энтомо-логия и другие научные дисциплины, и потому бого-учение — лучшая интерпретация, чем привычное бого-словие[21]); 2) применимость данного термина к тому теоретическому знанию, предмет которого изучение божественного мира. Преимущества этимологии «теологии» перед этимологией «философии» при ограниченности возможностей любой этимологии для определения «этимологизируемого» объекта. Предмет настоящего курса с точки зрения культорологического a priori — теоретическая рефлексия религиозного сознания, объектами которой являются основные составляющие существования религиозного индивида и той религиозной общности, которой он принадлежит. Отличие теологии от философии искусства и истории философии — эксплицитная конфессиональность теолога (исходя из неотделимости его деятельности от «той религиозной общности, которой он принадлежит»). Необходимость выяснения для определения предмета теологии соответствующих параметров понятия религии. Пример П. Тиллиха, строящего свое понимание предмета теологии на своей экзистенциалистской идентификации религии[22].

Определения религии в истории мысли. Два основных их типа: 1) определения с позиций откровенного атеизма (французское «просвещение», фейербахианство, марксизм, антропологический эволюционизм, позитивистский социологизм, фрейдизм и т. д.[23]) и 2) определения в рамках сознания, принимающего религиозные ценности (самой различной степени конфессиональной идентичности). Дифференцированное отношение теологии к этим двум типам определений. Приведенные атеистические определения-оценки религии (уровни их логичности, научности и выражаемого в них «духовного горизонта») как «объект поражения» со стороны теологической апологетики.

Определения второго типа. Римский термин religio как идентификация чувства «ритуальной совестливости», определяющей выполнение сакральных обязанностей и табуирование некоторого круга действий (у Плавта и Авла Геллия — с III в. до н. э.), а также культы богов (у Тита Ливия — I в. до н. э.)[24]. Цицерон (I в. до н. э.): религия римского народа как триединство жертвоприношений, гаданий по птичьему полету и толкования речений оракулов (О природе богов III.5), сам же термин religio — от religere («перечитывать») как благочестивое размышление или медитации, противопоставляемые мирской прагматике (О природе богов II.28). Ложное этимологизирование наряду с выявлением реального признака определяемого феномена. Лактанций: religio от religare («связывать») в «Семи книгах божественных установлений» (304–313) — сущность религии именно как «связь», союз, завет между человеком и создавшим его Богом (IV.28.2). Правильное этимологизирование у Лактанция — трактовка, развиваемая далее бл. Августином в «Пересмотре» I.12.9 и «Об истинной религии»[25], — выражающее одновременно системообразующий компонент религии в качестве, выражаясь современным языком, экзистенциального диалога между Богом и человеком, осуществляющегося в их «синергии» и ее сакрализации.

«Редукционистские» определения религии в рамках неатеистического сознания. Отождествление религии с определенными умозреними, верованиями, познавательной деятельностью, построением системы спекулятивного знания, близкой к философской (Г.В.Ф. Гегель, О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Мартино, Ф. Макс-Мюллер, Г. Гэллоувэй, А. Уайтхед, П. Хонигсгейм и другие[26]). Отождествление религии с источником санкционирования нравственного сознания и стремлением к нравственному идеалу (И. Кант, М. Арнольд, Ф. Брэдли, Э. Стейс и другие[27]). Отождествление религии с мистическими чувствами «абсолютной зависимости», «благоговения», «страха и завороженности» и другими, сопровождающими «встречу» человека и Бога, а также с переживанием «нуминозного» (от лат. питеп — божественное могущество), «священного» и с мистическим опытом как таковым при учете различных его культурных транскрипций (Ф. Шлейермахер, Р. Отто, Н. Зедерблом, М. Элиаде, К.Г. Юнг, К. Ясперс, П. Бергер, У. Кинг и другие[28]). Приоритетность последнего способа идентификации религии в настоящее время.

Неоспоримая важность каждого из трех выделяемых здесь составляющих религии. Их соответствие, с антропологической точки зрения, силам души, «захваченной» религиозной жизнью (в первом случае полный приоритет отдается разуму, во втором — воле, в третьем — чувству). Их необходимость как составляющих существо религии, которая без одного хотя бы из этих компонентов не была бы религией. Отличие этих определений от абстрактных, которые не содержат специфических признаков религии (Э. Кейрд, Э. Фромм и другие[29]). Отсутствие среди неатеистических трактовок религии XIX–XX вв. ее идентификации через культово-ритуальный и социально-общинный аспекты, «монополизация» этих отождествлений атеистическим антропологизмом (ср. Дж. Фрэзер) и социологизмом (ср. Э. Дюркгейм)[30]. Наличие религиозной ритуалистической идентификации религии начиная с появления самого термина в римской культуре (см. выше) и институциональной идентификации религии начиная с послеавгустиновской эпохи[31].

Может ли теология соотносить свою предметность с предложенными определениями религии? Иными словами, являются ли указанные необходимые компоненты религии еще и достаточными для ее идентификации?

1.2.

Критика многими философами предложенных определений как односторонних. Позиция У. Джемса, выступившего против любой попытки выдать часть за целое, У. Элстона и других философов религии, правомерно настаивавших на принципиальной «многосоставности» феномена религии[32]. Одна из лучших попыток дать интегралистское определение религии на основании критики любых «частичных» ее определений у С.Н. Трубецкого (1899): «Философы и богословы определяли религию различно, выдвигая вперед ту или иную особенность отношений человека к тому высшему существу или тем высшим силам, которому или которым он поклоняется. Одни полагали сущность религии в субъективной вере, другие — в объективном откровении; одни определяли религию как индивидуальное отношение человеческой души к божественному, другие сводили ее к тому собирательному творчеству и той социальной организации, которыми созидаются культ, догмат, религиозная община и иерархия. В самой сфере психологии религия понималась различно: преимущественное значение придавалось либо интеллектуальному элементу, т. е. она определялась как своего рода понимание или представление сущего (Гегель), либо элементу эмоциональному — чувству (например, „чувство зависимости“ у Шлейермахера), либо, наконец, элементу человеческой воли, в ее отношении к высшей нравственной воле (Кант). Все означенные моменты, несомненно, присущие религии, не исчерпывают ее, будучи взяты в отдельности. Религия может быть предварительно определена как организованное поклонение высшим силам (курсив автора — В.Ш.). Такое поклонение — будь то поклонение чувственное, материальное, или же служение в духе и истине — предполагает несомненную для верующего сознания реальность тех высших сил, которым оказывается почитание. Вместе с тем оно предполагает веру, т. е. религиозное настроение, выражающееся в определенной системе культа и системе представлений о божественном. Самая вера не сводится к разуму, чувству или определению воли, но обнимает собою все эти способности нашего духа…»[33] Конструктивность интегралистской интерпретации религии для понимания предметности теологии.

С точки зрения «субъективной» — религиозное сознание как триединство проявлений разума, воли и чувства (не одного из них) в «организованном поклонении высшим силам». Онтологический приоритет разума: любая религиозная практика — и сакральная и этическая — и само переживание священного предполагают наличие определенных религиозных убеждений, без которых они лишились бы самой своей интенциональности. Наличие и «обратных связей»: сам религиозный разум направляется также волей и, в отличие от разума собственно философского, «пропитан» религиозными чувствами.

С точки зрения «объективной» — религия как многоединство всех факторов, отмеченных приведенными определениями начиная с цицероновского и лактанциевского. Мировоззренческий фактор — вера в неэмпирическую реальность божественного мира, возможность участия этого мира в существовании и судьбе мира эмпирического и вступления его в «союз» с человеком — как основание системы компонентов религии. Реализация религиозного целеполагания человека в виде возможности обретения земных и посмертных благ из его «союза» с божественным миром — в триединстве действий, заданных нравственно-поведенческими, культовыми и институциональными нормами той или иной религиозной общности. Названные факторы как определяющие религиозное существование каждого члена любой религиозной общности. Факторы «факультативные» для рядовых членов религиозной общности (принятие наставничества, исполнение особых религиозных обетов), «обязательные» для ее особо посвященных представителей (участие в инициации новых членов общности, наставничество, прозелитическая деятельность), относящиеся к ее особым образом духовно одаренным представителям (особая аскетическая практика, духовное созерцание). Перечисленные факторы — составляющие «мировых религий»[34], с уточнениями и «вычетами» и для остальных.

1.3.

Значимость начального определения теологии a priori (см. выше 1.1) и интегралистской трактовки религии (см. выше 1.2) для выяснения ее предметности. Возможность переформулировки начального определения a priori во второе: теология есть рефлексия религиозного сознания, объектами которой должны быть основные составляющие существования религиозного индивида — как измерения разума, воли и чувства, и религиозной общности — в виде вероучительных, нравственно-поведенческих, культовых и институциональных норм.

Теоретическая возможность всех перечисленных составляющих религии быть предметами теологии всех «развитых» религиозных традиций. Но все ли они конституируются вероучительными нормами? Каждая ли из них знала само понятие «теология» и теологию как институт? Нет ли закономерной связи между наличием и, соответственно, отсутствием этой конституируемости вероучением и наличием и, соответственно, отсутствием понятия теологии и его институциализацией?

Лекция 2

«Теология» как реальность истории религий

«Задания», оставленные материалом предыдущей лекции. Переход от теологии a priori к теологии в реальной истории или, вновь обращаясь к языку Гегеля, от логического к историческому. Необходимость для выяснения вопроса о том, где теология была и где ее не было и как она формировалась там, где была, выявления того, в каких религиозно-культурных регионах и в каком объеме мы имеем дело 1) с функционированием самого понятия «теология» 2) с наличием самой «теологической деятельности»[35] и 3) с разработкой соответствующих текстов.

2.1.

«Теология» как результат христианизации определенных античных словоупотреблений. Платон («Государство» 379 а): вопросы, относящиеся к «учению о богах» (характеристика того или иного бога, каким его надо изображать, в какой поэзии он «выведен»). Аристотель («Метафизика» 1026 a 15–20): тео-логия как «учение о божественном» — высшая из трех умозрительных наук (после учения о природе и математике) и, в определенном смысле, «первая философия». Квинт Муций Сцевола и Варрон (I в. до н. э.): трехчастная «теология» или «теологии» поэтов (мифология), философов (натурфилософия) и государственных деятелей («гражданская религия»)[36]. Наличие целого класса авторских текстов стоиков «О богах», где разрабатывались истолковательные аллегорезы (у Клеанфа [+232], его ученика Персея, Хрисиппа [+ 208], Посидония [+50]). Введение некоторыми стоиками «теологии» в состав философских предметов[37]. Наличие знатоков, именовавшихся feoloyor потому, что они писали стихи о богах. Пифагорейская школа: «священная наука» (ιερός λόγος) как высший предмет познания, которым завершалось обучение.

Принципиальное отличие уже раннехристианского значения понятия теологии от эллинского — теология не просто рассуждение поэтов, политиков или философов о богах или даже о Боге как таковое, но дискурс в рамках четкой конфессиональности — исповедания конкретного вероучения (confessio)[38]. Три значения бого-словия: 1) «слово о Боге» (λόγον περί του Θεού); 2) «слово от Бога» (λόγον άπό του Θεού); 3) «слово к Богу и для Бога» (λόγον προς του Θεού). Три указанных значения и трактовка как «теологии» всего Св. Писания: книги Ветхого Завета — «богословие древнее», книги Нового Завета — «бого-словие новое», соответственно «богословы» — Пророки и Апостолы. Предметный аспект богословия как 1) учение о божественности Иисуса Христа[39] и о «домостроительстве» спасения Им человечества в Его Воплощении, 2) учение о Св. Троице, 4) учение как о Боге, так и обо всех «божественных вещах», а также обо всем, относящемся к богопочитанию[40]. Евсевий Кесарийский (+339): теология включает и собственно бого-словие и сотериологию — учение о спасении (вместе с учениями о Церкви, таинствах и «жизни будущего века»). Догма (δόγμα) и керигма: первое означает церковное учение, должное быть усвоенным верующими, второе — проповедь, обращенную к «внешним». Богословие — учение о «Божественных догматах» (Евсевий Кесарийский. Церковная история V.10). Богословие как духовное созерцание, предполагающее и откровение истины от Самого Бога и соответствие ему самого реципиента Истины, от которого требуется исполнение Божественных заповедей, очищение души от страстей и отрешение ума от всего мирского.

Латинские эквиваленты тео-логии: «божественные писания» (sacra scriptura), «божественные познания» (sacra eruditio), иногда «божественные страницы» (sacra pagina), популярнее всего «учение» (doctrina) — начиная с Тертуллиана (ср. «учение апостольских церквей»). Бл. Августин: «Этой науке свойственно только то, чем порождается, вскармливается и укрепляется спасительнейшая вера» (О Троице, XIV).

2.2.

Многообразие форм «теологической деятельности» уже в эпохи раннего христианства и «золотого века» святоотеческой традиции.

Катехизаторская деятельность — посвящение приходящих и пришедших к христианской вере в догматы и каноны Церкви. Истолкование символов веры поместных церквей[41]. Символ веры древнейшей из них — Иерусалимской: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа Сына Божия, Единородного, от Отца рожденного прежде всех веков, Бога истинного, через Которого все произошло, воплотившегося и вочеловечшегося, распятого и погребенного, воскресшего из мертвых в третий день, восшедшего на небеса, седящего одесную Отца и грядущего во славе судить живых и мертвых, Которого царству не будет конца. И во единого Святого Духа Утешителя, глаголавшего через пророков. И во единую святую вселенскую Церковь. И в воскресение плоти. И в жизнь вечную». Символы веры римский, антиохийский, александрийский и другие[42]. Наставления готовящихся к таинству крещения как посвящению в церковное вероучение. Нормативные тексты: «Толкование Символа веры» свт. Григория Неокесарийского (+ 270/5) Чудотворца (истолкование Божественного Триединства); «Прокатехизис» свт. Кирилла Иерусалимского (+386) для готовящихся к крещению и его же 18 «огласительных» слов к готовящимся к крещению и 5 «мистагогических» проповедей[43] к новокрещеным (учение о домостроительстве Сына Божия и Св. Духа, о природе Церкви, ее таинствах).

Апологетическая деятельность — опровержение эллинско-иудейских обвинений в адрес христианства, гностических претензий на обладание ключом к «истинному христианству» и ранних ересей и одновременное раскрытие основных положений христианского учения. Наиболее значительные тексты: «Апология» и «Разговор с Трифоном иудеем» св. Иустина Мученика (+166), «Апология» Афинагора (ок. 177), «Три книги к Автолику» Феофила (+ ок. 180), «Пять книг против ересей» сщмч. Иринея Лионского (ок. 198), «Опровержение еретиков» Тертуллиана (+ после 220), «Три книги против Евномия» свт. Василия Великого (+ 379). «Двенадцать книг против Евномия» и «Против Аполлинария» свт. Григория Нисского (+ 394), серии «Против манихейства», «Против донатизма», «Против Пелагия» бл. Августина (+ 430). Обращение богословского дискурса к технике полемической диалектики.

Преподавательская деятельность. Богословские школы, первая из которых — знаменитое Александрийское огласительное училище (дидаскалион) — III–VI вв. Ранние стадии и расцвет при трех схолархах — Пангене (181 — ок. 220), Клименте (ок. 150–211/215) и Оригене (ок. 185–254). Христианизация организации преподавания и предметного куррикулума греческих философских школ[44]. Александрийское богословие — дисциплина для тех, кто могут философствовать и не могут усвоить христианское учение иначе, чем через доказательства (Климент. Строматы VII.1, I. 5) и готовы к собственным «изысканиям». Богословие — σοφία («мудрость»), по отношению к которой философия — «служанка», как по отношению к ней общеобразовательные дисциплины (ср. Строматы I.5). Четыре ступени богословского знания — то, что соответствует апологетике, христианскому нравственному учению (изучалось в связи с философской этикой), учению догматическому (изучалось в связи с «метафизическими» философскими системами) и библеистике — истолкование Св. Писания. Константинопольская школа (V–VIII вв.) — аналог Александрийской. Сирийская (Эдесско-Нисибийская) школа, основанная сщмч. Лукианом Антиохийским (+ 312): отличие от эллинских в отсутствии пропедевтических дисциплин; богословие — почти исключительно истолкования Св. Писания. «Монастырь для клириков» бл. Августина (ок. 390): истолкование Св. Писания и искусство церковной проповеди[45]. Наиболее известные учебные пособия: богословская трилогия Климента «Протрептик», «Педагог», «Строматы» (материалы для лекций по апологетике, христианской нравственности и догматическому учению), отчасти «О христианской науке» бл. Августина (396–426).

Систематизаторская деятельность. «О началах» Оригена: раскрытие вопросов, связанных с бытием Божием, бесплотными духами, творением мира, природой и будущим души, а также с истолкованием Св. Писания. «Большой катехизис» свт. Григория Нисского: о вере, о Св. Троице, о Боговоплощении, об Искуплении, таинствах и эсхатологии.

«Монографическая» деятельность — исследование отдельных фундаментальных богословских тем: «О Св. Духе» Василия Великого, «Об устроении человека» свт Григория Нисского (ок. 379), «О Троице» бл. Августина (399–419)[46].

Эпистолярное (пастырские послания и частные письма) и экзегетическое (библиологические толкования и проповеди александрийцев и Отцов Церкви) наследие. Пять константинопольских «Богословских слов» свт. Григория Богослова (378–380) — авторефлексия богословия как познание самого богопознания и его границ.

Внешняя граница начального периода теологии. «Платонова теология» и «Начала теологии» Прокла (+ 485) — «эллинистический ответ» христианскому богословию. Композиция «Начал теологии»: учения о едином и множественном (половина всего трактата), о богах-числах, об уме и о душе[47]. Трактовка «теологии» в духе аристотелевской «Метафизики» — как учения о высших абстрактно-философских принципах (сами боги суть модификации предела и беспредельности). Элементы имитации христианства: все сочинения Платона как единое «священное писание». Имитация как «полемическое признание» христианского богословия во внешнем для него мире.

Церковность основных видов богословской деятельности — и катехизаторской, и преподавательской. Неизменная, хотя и неоднообразная связь с церковными институтами и Преданием Церкви на стадиях раннего, патриотического и схоластического периодов. Богословие как особое церковное служение «народу Божьему» (ср. деятельность преп. Максима Исповедника, преп. Иоанна Дамаскина, Альберта Великого, Фомы Аквинского и других), синергийное пасторскому[48] и основывающееся на Апостольском Предании, но ответственное в большей мере за исследование истины, чем за ее хранение (равная необходимость новаторства и консерватизма в Церкви). Определение о. И. Конгара: «Теология — это дискурс, через который верующие развивают и выражают содержание своей веры как она исповедуется Церковью; с этой целью теолог использует ресурсы культуры и сосредоточивается на тех вопросах, которые перед ним ставит время»[49].

2.3.

Существует ли теология за границами христианства? Позиция 1) существует в двух других теистических религиях (иудаизм, ислам); позиция 2) существует во всех религиях в том или ином виде (движение «компаративной теологии» в рамках борьбы «религиеведческого интернационализма» за «глобальный плюрализм во всем мире»). Корректная постановка вопроса: в какой мере можно говорить о параллелях вышеприведенным компонентам теологии в инохристианском мире?

Ислам. «Калам»: параллели лексические (букв. «речь, рассуждение») и функциональные — рассуждения на религиозно-философскую тему, с дальнейшим делением «рассуждающих»: (муттакаллимы) на направление ’илм ал-калам (толкование вероучительных положений на основании разума)[50] и таклид (на основании следования авторитетам). Параллели в видах деятельности «рассуждающих» религиозное преподавание и ведение дискуссий по проблематике богословского содержания с заявкой диспутантов на «правоверие» в рамках недискуссионного вероучения (о единобожии и пророчестве Мухаммеда). Основные предметы дискуссий мутазилитов, первой школы калама, с VII–VIII вв. в хронологической последовательности: проблема верховной власти в мусульманской общине и ее происхождения («социальное» или божественное); проблема «границ общины» (в какой мере тяжко согрешившие могут оставаться «правоверными»); проблема степени предопределенности всей жизнедеятельности человека волей Аллаха (фаталисты и их оппоненты); проблема соотношения сущности Божества (аз-зат) и его атрибутов (позиции признающих реальность атрибутов и отрицающих их[51]); проблема сотворенности Корана (зависимость ее решения от решения предыдущей, так как признавать «авторство» Аллаха — значит признавать его атрибуты). Параллели в формулировках «основоположений веры» — с IX в. Параллели в создании не только полемических сочинений, но и «компендиев по основам религии» (усул ад-дин), ср. «Учения мусульман» Ал-Ашари (X в.). «Догматизированные» позиции ашаритов. Основные различия. Отсутствие Церкви, от лица которой мог бы говорить теолог. Отсутствие, вследствие этого, церковной институциализации его деятельности и возможности церковного признания признаваемых им «догматов» и его собственного вероизложения (метафоричность в применении к исламу самих понятий «ортодоксия» и «ересь»). Начало деятельности иудейских муттакаллимов с X в. Саадья бен Иосиф (882–942), ректор талмудической академии в Суре и Багдаде, автор «Книги веры и мнений»: интуиции и умозаключения законны наряду с «истинной традицией», хранимой «общиной монотеистов». Его последователи. Иудейская имитация теологической деятельности в исламе. 13 принципов иудаизма (начиная с единобожия) у Маймонида (XII в.). Наличие указанной «теологической неполноты» ислама и в иудаизме.

Принципиальная неприменимость понятия «теология» к религиозному дискурсу за пределами конфессиональных — вероучительных и вероисповедных — религий. Культурологическая безграмотность в расширении объема понятия «теология» до «теологии подразумеваемой» в архаических и этнических религиях. Логическая противоречивость в применении самого термина «теология» к «атеистической» религиозности буддизма, конфуцианства или даосизма. Религиоведческая некомпетентность в словоупотреблениях типа «индуистская теология», или, даже более аккуратно, «вишнуитская теология», «шиваитская теология», «тантристская теология» (за отсутствием в приведенных случаях аналогов не только церквей, но и «общин»)[52].

Лекция 3

Религиоведение, философия религии и религиозная философия в перспективе теологии

Определение теологии a posteriori и возможность уточнения границ теологии и «смежных» областей знания и форматов мысли. Основные составляющие полученного ориентирующего определения теологии [Лекция 2.2]: 1) выражение содержания наличной уже веры; 2) соответствие этой веры церковной конфессиональности; 3) разработка ее и средствами рационального дискурса; 4) обращение к «ресурсам культуры» с целью решения «вопросов, поставленных временем» (задачи апологетические и духовно-просветительские) как критерии разграничения.

3.1.

Теология и религиоведение. Религиоведение как собирательное обозначение социологии, психологии, культурологии, истории, а часто также феноменологии и философии религии[53]. Сопоставимость: общая предметность как система составляющих религии — как в «субъективных», так и в «объективных» аспектах [Лекция 1.3]. Принципиальные различия: 1) несовместимость предметной аморфности религиоведения (ср. антропология, культуроведение и другие «дисциплины» знания, областью которых является «все»), при размытости границ «науки о религии» с другими областями знания («растворимость» социологии религии в социологии, психологии религии в психологии, культурологии религии в культурологии и т. д.)[54] с «иноприродной» и значительно более конкретной структурой традиционного теологического знания[55]; 2) невозможность для теологической рефлексии, осуществляемой всегда в рамках конкретного конфессионального традиционализма, быть изучением религиозного опыта «извне», в духе «объективного знания» или даже «сочувственного нейтрализма», на которые претендует религиоведение (помимо проблематичности самих этих претензий)[56].

Религиоведение в свете христианской апологетики как одной из областей теологии. Две позиции в зависимости от направленности и качества соответствующего «теоретического религиоведения».

Религиоведческий атеизм как объект христианской апологетики. Логическая и философская несостоятельность редукции религиозного опыта и его референций к продуктам психосоматической (эволюционизм и фрейдизм), социальной (марксизм и другие формы социологизма) или культурной (антропологизм) организации человеческого бытия при игнорировании или прямом отрицании духовной составляющей этого опыта. Логическо-философская уязвимость и менее брутальных секуляристских концепций «объяснения религии» из потребности в символической деятельности (К. Геретц), из архетипов коллективного бессознательного (К.Г. Юнг)[57], из «органического ритуализма» (М. Дуглас).

Возможность и действительность приемлемого для теологии религиоведения. Э. Лэнг (1844–1912): постепенный переход с позиций антропологического эволюционизма к концепции первоначального монотеизма. Натан Зедерблом, архиепископ Упсалы, автор «Становления веры в Бога» (1916), «Живущего Бога» (1933): история религий в свете христианского откровения; в основе религии представление о Святости, а «сердце религии» — особый опыт ее переживания. В. Шмидт (1868–1954), основатель Венской школы и католического журнала «Антропос» (с 1906), автор 12-томного «Происхождения идеи Бога» (1912–1955): обоснования посредством этнографического материала изначальности первобытного монотеизма (единобожие и вера в Великого Творца у андаманцев[58] и других народов как исторически первичные по отношению к тотемизму, магии и прочим формам верований). Его поддержка католическими учеными (В. Копперс и другие) и критика со стороны секулярных религиоведов. Р. Отто, протестантский теолог, близкий Зедерблому, автор «Святого» (1917): уникальность религиозного опыта и его несводимость к нерелигиозным измерениям (антропологическим, социологическим, экономическим) — «религия возникает из себя самой» на основе переживания священного как нуминозного — mysterium tremendum et fascim[59] [см. Лекция 1.1]; критика со стороны антропологов и других «эмпириков». Г. ван дер Леэву — протестантский теолог и пастор, автор «Феноменология религии» (1933): разработка описания «чистых форм» религиозного акта, его «внутренней жизни»; феномены религиозного опыта — не объекты эмпирического наблюдения, но сущности, эйдосы, к которым можно приблизиться только через интуицию и ви́дение; необходимость собственной богословской заинтересованности и одновременно «вживания» в чужой религиозный мир. И. Вах, автор «Социологии религий» (1944), «Сравнительного изучения религий» (1958): религиозная компаративистика возможна потому, что опыт человечества универсален; «объективизм» не может «схватить» религиозный опыт других людей — необходимость собственной религиозности религиоведа. П. Бергер (р. 1927): религия должна быть понята исходя из «мира священного», а религиозная деятельность — из потребности человека в воспроизведении «священного космоса» в мире энтропии [см. Лекция 1.1]. Проблема соотношения «эмпирического» и «теоретического» в религиоведении в теологической перспективе.

3.2.

Теология и философия религии. Многообразие значений понятия философия религии в принципе (из многообразия значений и «философии» и «религии») и подвижность границ между «философией религии» и «религиоведением».

История термина. Конечное происхождение «философии религии» от «естественной теологии» — рассмотрения религиозных истин средствами рациональности помимо обращения к Откровению (первый трактат — «Естественная теология» (ок. 1330) скотиста Н. Бонетуса). «Философия религии» иезуита С. фон Шторхенбау (1772), развернутая в виде синтеза традиционной «естественной теологии» и католической апологетики. Быстрая рецепция термина «Философия религии» во Франции (с 1774) и двойственная реакция на него в самой Германии. Й.Х.Г. Шуман (1793): первое включение «философии религии» (примерно как учение о принципах нравственной рациональности) в корпус философских дисциплин.

Многообразие значения данного термина в современной культуре: «философия религии» как 1) часть (теоретическая) религиоведения или «науки о религии»; 2) «приватная» или «секулярная» теология; 3) одна из популярных философских дисциплин (с такими направлениями, как «аналитическая философия религии», «философско-эпистемологический анализ религиозных верований» и т. п.); 4) философский анализ определенных доктрин и понятий монотеистических религий, прежде всего христианства (англо-американская философская традиция XX в.). Относительная правомерность общего определения философии религии как «эксплицированного автономного рассуждения о божестве и религии, особого типа философствования»[60].

Различные классификации отношения философии религии к религиоведению и теологии исходя из презумпций самих «философов религии». Предметы философии религии как теоретической части религиоведения (сущность и происхождение религии, феноменология религиозного сознания и феномен религиозного, в т. ч. мистического, опыта и т. д.) и как философской дисциплины. Систематизация проблем сегодняшней «философской» философии религии[61] по Р. Суинберну. Возможны ли последовательно-рациональные аргументы для обоснования бытия Бога, и если возможны, то достаточны ли они и для обоснования характеристик «теистического Бога», в которые входят Его персональность, бестелесность, вездесущесть, творение мира и промысел в нем? Возможно ли (в случае положительного ответа) применение к Богу таких атрибутов, как «личность», «создатель», «свободный», «благой» и другие в том же смысле, в каком они употребляются в применении к мирским объектам, или они должны быть переосмыслены? Не целесообразно ли осмысление «религиозного языка» в целом как одной из языковых игр (Л. Витгенштейн), отличной от других?[62] Нуждаются ли сами религиозные верования в дополнительном обосновании при наличии «классического фундаментализма» в эпистемологии (терминология А. Плантинги), который предполагает, что верования в строгом смысле распространяются только на самоочевидные истины (типа 2 × 2 = 4) чувственные наблюдения или же, напротив, следует отказаться от самого «классического фундаментализма»? Следует ли принять традиционные способы доказательства бытия Божия через заключение от закономерностей видимого мира к его Трансцендентному источнику (космологическое доказательство, телеологическое и другие), через само понятие совершенства (онтологическое)[63] или через всеобщность самой веры, и если следует, то достаточны ли они по отдельности или только в совокупности и каковыми их предпочтительно считать — дедуктивными или индуктивными? Как следует трактовать саму религиозную веру — как веру в самоочевидное или в неочевидное и какова в обоих случаях ее нравственная ценность? Имеются ли основания признавать допускаемые любой религией чудеса и если имеются и при этом следует признавать нарушение Богом законов природы, то как следует трактовать сами законы природы (может ли «закон» быть нарушен?) и какими мы располагаем основаниями доверять сообщениям об их нарушении? Рационально ли допустить, что человеческие существа могут иметь загробное существование и если да, то могут ли они сохранять в нем свою личностную идентичность? Не противоречит ли допущение того, что праведные будут в этом существовании вечно пребывать с Богом, а неправедные навечно лишены этого, самой Божией благости? Возможны ли рационально адекватные интерпретации основоположений теистических религий, прежде всего христианских догматов о Троице, Воплощении и Искуплении?[64]

Конфессиональная нейтральность перечисленных и аналогичных проблем самих по себе. Возможность решения их в зависимости от «презумпций» тех, кто их решает — внеконфессиональный подход оставляет их в рамках секулярной философии (абстрактно-религиозной, «агностической» или даже атеистической)[65], конфессиональный (в рамках христианского догматического сознания) включал и включает их в формат апологетики и частично догматического богословия (в рамках параметра 4 приведенного определения теологии — [см. Лекции 2.2 и 3.0]).

3.3.

Теология и религиозная философия. Широкий объем понятия «религиозная философия», позволяющий включать в него самый разнородный спектр явлений религиозно направленных опытов философского творчества. Возможность обозначать в качестве «религиозного философа» субъекта философской деятельности, занимающегося философскими штудиями как таковыми, специально проблемами философии религии или и теми и другими 1) при личной эксплицированной конфессиональности (как Ж. Маритэн), 2) при личной неэксплицированной конфессиональности (как К. Ясперс), 3) при иллюзиях относительно своей эксплицированной конфессиональности (как М. Бубер), 4) при личной эксплицированной внеконфессиональности (как А. Уайтхед или Ч. Хартсхорн). Наличие «промежуточных» фигур (в истории русской мысли В. Соловьев, ранний о. П. Флоренский, Н. Бердяев и другие). Итог: «религиозная философия» — все феномены религиозного философского дискурса за рамками формата теологии. Возможность охвата понятием «религиозная философия» деятельности подавляющего большинства мусульманских и иудейских и всех буддийских, джайнских и индуистских мыслителей.

Полемика Ф. ван Стеенбергена с Э. Жильсоном по вопросу: правомерно ли говорить о наличии «христианской философии» помимо «философов-христиан»? Аргументы в пользу положительного решения вопроса (от религиозно-культурного контекста) и отрицательного (от внеконфессиональной природы философского дискурса и его дохристианского происхождения)[66].

Реальная, хотя и не самоочевидная возможность плодотворного совмещения теологической и философской деятельностей при условии осознавания нетождественности самих этих деятельностей. Целесообразность в этом случае осознавания иллюзорности «внеконфессиональной теологии», несостоятельности «конфессиональной философии» и необходимости конфессиональности личной.

Лекция 4

Теология: сложение дисциплинарной структуры

Различительный признак теологии, отделяющий ее от любой нетеологической формы теоретизирования по поводу религии [Лекция 3.3] — наличие специфической предметно-дисциплинарной структуры. Характеристика теологической рефлексии как теоретической [Лекция 1.1] — исходный пункт для периодизации истории теологии как теоретической дисциплины знания.

4.1.

Прямые аналогии с историей становления философских дисциплин. Единичность случаев совпадения начала соответствующего философского дискурса с его «самоосознанием» и дисциплинарной идентификацией (этика). Норма — наличие многих промежуточных стадий. Онтологический дискурс начиная с Парменида и «онтология» как результат структуризации метафизики в XVII в., эстетические воззрения начиная с Аристотеля и «эстетика» в вольфианской систематизации философии XVIII в., аксиологические идеи начиная со стоиков и «аксиология» как философская специализация с начала XX вв. (ср. «философско-религиозные» воззрения начиная с античности и «философия религии» со второй половины XVIII в. [Лекции 1.1, 3.2]). Закономерная стадиальность авторефлексии теологии в систематизации теологических дисциплин в аналогичной исторической последовательности[67]. Первая стадия: III–XVII вв.

Начальные школы преподавания богословия. Александрийская школа при Клименте: первый опыт тематизированного преподавания богословия. Четыре ступени богословских дисциплин — то, что соответствует апологии христианского учения и жизни («Протрептик»), христианской этике («Педагог»), догматике («Строматы») и библеистике, каждая из которых преподавалась на своем курсе [Лекция 2.2]. Концепция этой последовательности: восхождение по ступеням христианского познания истины (Педагог 1.1). Сходный «богословский состав» в сочинениях Оригена: «Истинное слово» против Цельса и апологетика, «О началах» и догматика, сочинение по аскетике, библейская текстология («Гекзаплы»)[68], экзегеза книг Ветхого и Нового Заветов (схолии, гомилии, комментарии)[69]. Предварение пастырского богословия в школе бл. Августина и библейской герменевтики в школах Антиохийской и Каролингских.

Петр Абеляр (1079–1142): первый опыт разработки теологии как «рациональной дисциплины», содержащей дифференциацию методов богопознания. Задачи теологии до Абеляра — апологетическая и «положительная», после Абеляра — также логическая (обоснование системы богословского знания и ее «дедуцирование») и критическая[70]. Этика и логика как методологические стадии богопознания. Первый опыт «Введения в теологию» (introductio ad theologiam). Догматические проблемы — «О единстве и троичности Бога», «Теология высшего блага», «Христианская теология»; этические — «Этика или познай самого себя» (с начальным различением этической теории и практики); пастырско-канонические — «Любому ли настоятелю принадлежит право связывать и разрешать?» (ср. экзегетические — схолии к книге Пророка Иеремии и т. д.).

«Стертая» предметная структура в основных средневековых компендиумах. Четыре книги «Сентенций» Петра Ломбардского (ок.1100–1160), обобщающие результаты святоотеческого богословия под углом зрения католической доктрины. «О таинстве Троицы» и «О творении и формировании материальных и духовных существ и о многом другом»— догматическая тематика (о Боге-Троице, троичной терминологии, о творении мира невидимого и видимого и о человеческой душе как образе и подобии Божием, о грехопадении человека, свободе воли и благодати). «О воплощении Слова» — догматическо-этическая (христология, основные христианские добродетели и заповеди). «О таинствах» — догматическо-эсхатологическая. Догматическая, этическая и апологетическая проблематика у Фомы Аквинского в «Сумме против язычников» (1259–1264). «Сумма теологии» (1265–1273): о Боге как таковом, о Св. Троице, о Божественном действии в мире (догматическая проблематика), об антропологии и этике (нравственно-богословская), о Воплощении, Искуплении, церковных таинствах (догматическая).

Основные предметы теологии в немецких университетах к началу XVII в.: богословие «схоластическое», полемическое, нравоучительное. Логическая обоснованность трехчастного куррикулума преподавания теологии — основные задачи богословия как апология и распространение христианской истины, ее раскрытие и «разработка» ее применения в жизни. Необходимость реконструировать соответствующие богословские протодисциплины — основной признак стадий, предшествующих научной авторефлексии теологии[71].

4.2.

Новый период (с XVII в.): эксплицитная научно-критическая дисциплинарная идентификация предметностей богословского дискурса с целью создания системы богословских наук. Три основных стимула: 1) успехи в отделении метафизики от богословия и в структуризации предметов самой метафизики, в которую включается и «естественная» теология во второй схоластике (ср. грандиозные «Метафизические рассуждения» (1597) Ф. Суареса[72]) и в университетской немецкой философии XVII в.; 2) претензии религиозных рационалистов на построение теологии «в пределах одного только разума» (ср. «естественная религия»)[73], побуждавшие противопоставить им научно построенную теологию, «основывающуюся на Откровении»; 3) конкуренция протестантской и католической теологии. Наиболее убедительные способы деления предметов метафизики у немецких философов. Р. Гоклений (1613): рациональная натурфилософия, онтология, рациональная теология (theologia rationis); И. Микраэлий (1653): метафизика общая (онтология) и метафизика специальная (рациональная теология, пневматология и антропология) — схема, популярная и в XVIII в.; И.Б. дю Хальде (1678): онтология, этиология[74], естественная теология (theologia naturalis)[75].

Начальная инициатива лютеранских богословов в структуризации «богословской теологии» как системы научно организованного знания. Георг Калликст (1586–1656), последователь Мелахтона, впервые четко отделивший «теологию» от «веры», и его «Конспекты нравственного богословия» (1634) — различение theologia dogmatica как исследование положений вероучения и theologia moralis как исследование христианской нравственности[76] (христианская этика как объединяющий фактор, призванный сбалансировать конфессиональные конфронтации). Г. Альтинг, автор «Исторического богословия» (1635): постановка вопроса о целесообразности различения теологии догматической и исторической (богословское осмысление Св. Писания и истории Церкви). Л.Ф. Рейнхарт, автор «Свода христианского догматического богословия» (1659): выяснение предметности догматического богословия как важнейшей из богословских наук наряду с богословием «церковным» (дидактическое, «положительное»), истолковательным, историческим и апологетическим. Появление к этому же времени деления на «теоретическую теологию» и «практическую науку». Иезуит Дионисий Петавий, автор «О богословских догматах» (1644–1650): систематизация догматов Церкви как предмет догматического богословия. Основной итог классификационной работы — отделение систематической теологии от исторической, а в рамках систематической различение догматического и нравственного богословия.

Устойчивость этих принципов деления до критики их «рационализма» Ф. Шлейермахером (1768–1834) с позиций христианской «философии жизни» [см. Лекция 1.1], а также экклезионизма — рассмотрения теологического знания в перспективе задач и функций Церкви (не «преподавния христианской религии»)[77]. Последователи Шлейермахера. А. Неандер (1789–1850), «отец новейшей церковной истории»: задача богословского образования — образование христианской жизни (Lebensgestaltung) в человеке, поскольку он формируется в Церкви, а не просто усвоение определенных истин (ср. Баумгартен-Крузий). Конкретный результат данной тенденции — введение в круг теологических дисциплин осмысления и организации «правил церковных искусств» (praktische Theologie). Противоположная тенденция (не без влияния немецкой классической философии) — стремление ввести в теологию «христианскую философию», прежде всего христианскую философию истории и культуры (spekulative Theologie). Попытки синтеза обеих тенденций.

«Синтетическая» классификация теологических дисциплин у Л. Пельта (1848, 1862). Предмет теологии — научное самосознание Церкви как осознание ею своего самосозидания, отсюда «приоритет в последовательности» за исторической теологией.