Помоги проекту - поделись книгой:
Именно по этому главному вопросу левая оппозиция отделилась от большинства партии. Троцкий и его сторонники, которые в 1926 – 1927 годах объединились с Зиновьевым и Каменевым, образовав единую оппозицию, полагали, что строительство социализма не могло быть доведено до конца без поддержки победившей революции в одной из передовых стран. Согласно левой оппозиции, советская коммунистическая партия, проникнутая самодовольством ее руководителей, все больше тонула в болоте непролетарских сил России периода нэпа. «Бюрократическое перерождение» партии было, по мнению оппозиции, первым шагом на пути к реставрации капитализма. Победить эти тенденции можно было, лишь проводя твердую политику ускоренной индустриализации, направленную против частных торговцев и кулаков. Такая политика возможна только после восстановления партийной, рабочей и советской демократии. Оппозиция считала, что эта кампания имеет сама по себе мало шансов на успех, по крайней мере в тот момент, в связи со спадом в мировом революционном движении и слабостью Советской власти. Но она была твердо убеждена в том, что ее поражение обречет революцию на провал.
Руководство партии обвинило левую оппозицию в отсутствии реализма, в безответственности и демагогии. Если Троцкий упрекал Сталина и Бухарина в уступках мелкобуржуазной стихии, они в свою очередь обвиняли левую оппозицию в «мелкобуржуазном уклоне», закамуфлированном экстремистскими лозунгами и поддерживаемом колеблющейся, политически незрелой частью рабочего класса (людьми, недавно прибывшими из деревни, и т.д.). Такой классовый диагноз противников, состоявших в одной партии, был типичен для той поры: в 1920 – 1921 годах Ленин и рабочая оппозиция обменялись аналогичными обвинениями и контр-обвинениями. Сталин, Бухарин и другие руководители считали, что в период строительства социализма в изолированной стране, окруженной империалистическими державами, необходимо настаивать на единстве и партийной дисциплине. Одновременно они утверждали, что эта единая партия могла начать строительство социализма в нэповской России, лишь отказавшись от «левого» авантюризма. Партия должна была развивать социалистическую индустриализацию и ограничить частный капитал, стремиться сглаживать внутренние противоречия, а не обострять их[119].
Дебаты об экономической политике в 1926 – 1927 годах шли в обстановке бурных политических разногласий. В них приняли участие все политические руководители и все сектора экономической администрации. Уровень дискуссии был довольно высок. Многие главные политические руководители имели опыт хозяйственно-административной работы или хорошо знали марксистскую политэкономию; в некоторых случаях они знали и то и другое. Два главных участника дискуссии по экономике – Бухарин и представитель левой оппозиции Преображенский – были прекрасно подготовленными экономистами. В хозяйственной администрации, однако, лишь очень небольшое число членов партии занимало важные должности. В 1925 году только 29 процентов «ответственных работников» ВСНХ были членами партии, а из числа специалистов – всего 6 процентов[120]. Еще в 1929 году лишь пятая часть из 500 работников центрального аппарата Госплана состояла в партии[121]. Партия доверяла «беспартийным специалистам», и в особенности двум группам экономистов, придерживавшимся противоположных точек зрения; это были бывшие меньшевики, В.Г. Громан в Госплане и А.М. Гинзбург в ВСНХ, и бывшие эсеры: например, Н.Д. Кондратьев – консультант Наркоматов земледелия и финансов. Эти беспартийные экономисты находились под влиянием как марксистского, так и западного экономического учения и, являясь экономическими консультантами, были прекрасно подготовлены, поскольку имели опыт работы в экономической администрации в трудные периоды военного коммунизма и нэпа. Диапазон их позиций был широк: от энтузиазма в отношении плановой индустриализации до твердого убеждения в необходимости сконцентрировать ресурсы на развитии крестьянского хозяйства. Словом, в большинстве случаев они были социалистами, причем еще с дореволюционного времени, хотя и принадлежали к разным направлениям.
3. Марксизм и переход к социалистической экономике: 1925 – 1927 годы
Классический марксизм предполагал, что социалистическая экономика будет безденежной экономикой, все средства производства в ней будут общественной собственностью, а товарообмен будет заменен продуктообменом. Социализм должен был стать лишь первой фазой коммунизма: при социализме производство не создает еще изобилия, плоды общественного производства распределяются «по труду», а не «по потребностям». Однако деньги нужны не для этого. Маркс писал в «Капитале»:
«При общественном производстве денежный капитал отпадает. Общество распределяет рабочую силу и средства производства между различными отраслями производства. Производители могут, пожалуй, получать бумажные удостоверения, по которым они извлекают из общественных потребительных запасов то количество продуктов, которое соответствует времени их труда. Эти удостоверения не деньги. Они не совершают обращения»[122].
К этому предположению Маркса обращались все советские партийные экономисты в 20-е годы. Кроме того, почти все они приходили к неизбежному выводу, что поскольку политическая экономия изучает товарное производство, то социалистическое и коммунистическое общества не являются объектами ее исследований и их следует изучать иными методами. Нет сомнения, что некоторые беспартийные экономисты считали эту точку зрения утопической и предполагали, что социалистическая экономика в какой-то мере останется товарной экономикой. Однако они не могли открыто усомниться в правильности господствовавшей точки зрения, которая глубоко укоренилась не только в работах академических марксистских экономистов (их труды зачастую были пустыми и схоластическими), но и в среде общественных деятелей вроде Бухарина и Преображенского. Эта концепция доминировала до начала 30-х годов.
В 20-е годы неизбежный переход к социализму считался куда более значительной общественной трансформацией, чем это оказалось на деле в последующем десятилетии. Естественно, предполагалось, что переход займет продолжительное время. Все экономические школы считали, что пройдут десятки лет, прежде чем большинство крестьян удастся убедить отказаться от владения собственным клочком земли и объединиться в производственные кооперативы. С общего согласия утверждалось, что крестьяне должны прийти к социализму добровольно и что город должен назначить крестьянам за сельскохозяйственные продукты такие цены, которые они согласятся принять. Абсолютно исключались методы принуждения времен военного коммунизма – такова была экономическая суть «смычки» между рабочим классом и крестьянством, которую должен был осуществить нэп. Ни Троцкий, ни Преображенский не собирались отказываться от этих принципов. Они были скептически настроены в отношении перспектив строительства социализма в одной стране, но возможность преодоления противоречий в России в период нэпа путем принудительных мер со стороны государства с целью навязать социализм крестьянам силой, безусловно, не входила в их планы.
Однако вопрос не был столь простым. К середине 20-х годов начали появляться различные точки зрения на рынок, заслуживающие внимания, если соотнести их с перспективой последующего развития. Анализируя то, как функционировала экономика периода нэпа, Бухарин и его последователи утверждали, что существуют два принципа: «принцип стихийности», утверждаемый стихийным действием автономных экономических единиц на рынке, и «принцип планирования». Эти принципы сталкивались или взаимодействовали на рынке в рамках «закона стоимости» (более или менее эквивалентного закону спроса и предложения), который при постепенном введении планирования должен был также постепенно трансформироваться в «закон применения труда». Преображенский же настаивал на конфликтности двух законов, или «регуляторов» экономики, – «закона стоимости» и «закона социалистического накопления». За этими законами стояли частный и социалистический сектора, и конфликт между ними мог быть разрешен только в результате победы одного регулятора над другим. Суть спора заключалась в том, что Преображенский не считал, что регулирующее вмешательство государства могло осуществляться исключительно через рынок. Закон социалистического накопления, хотя и мог быть применен к рынку, все же в основном не зависел от сил, действовавших на рынке, которые регулировались действием закона стоимости.
Кроме того, еще более важным являлось то обстоятельство, что в партии имелись сторонники планирования, которые настаивали на необходимости отвести рынку второстепенную роль по сравнению с теми великими целями, которые выдвигало государственное планирование. В 1925 году Струмилин, авторитетный экономист-марксист из Госплана, всего лишь за два года до этого вступивший в партию, утверждал, что необходимо «сознательно
Несмотря на все это, в тот период большинство продолжало настаивать на необходимости идти к социализму через рынок, без применения к крестьянам мер принуждения. Еще в июле 1928 года Сталин повторял, что значение нэпа состояло в том, что капиталистические элементы экономики будут преодолены «в порядке использования рынка, через рынок, а не в порядке прямого продуктообмена, без рынка и помимо рынка»[127].
4. Сельское хозяйство, накопление, план
Исходя из этого менявшегося набора общих принципов, соперничавшие течения теоретической мысли яростно обсуждали вопросы экономической стратегии, которая могла бы содействовать построению социализма.
На трех из этих стратегий, которые были представлены не школами, а отдельными теоретиками, мы остановимся лишь вскользь, так как их влияние было невелико. Леонид Красин – народный комиссар внешней торговли – до самой своей смерти в 1926 году придерживался мнения, что развить экономику можно лишь в том случае, если Советскому правительству удастся добиться значительных займов за границей:
«Промышленность сможет сделать большой и быстрый шаг вперед только после притока значительных средств из-за рубежа. Крупный заграничный заем на более или менее справедливых, не ростовщических условиях позволил бы советскому крестьянину и рабочему сделать шаг вперед в усовершенствовании и развитии экономики в ближайшие пять-шесть лет, тогда как для того, чтобы добиться успеха, рассчитывая лишь на свои силы и ресурсы, понадобится около 20 – 25 лет»[128].
З.С. Каценеленбойген, несколько эксцентричный профессор экономики, считал, что решение проблемы не зависит от иностранных займов, ибо за последние 40 предреволюционных лет стоимость этих займов, с учетом процентов и выплаты ссуды, превышала суммы новых займов, так что в действительности царская Россия финансировала индустриализацию из внутренних ресурсов. Советскому Союзу следовало пойти по пути получения добровольного предоставления населением государству собственных сбережений: «Учитывая наличные условия, сбережения – это обратная сторона медали индустриализации; следовательно, мы сможем создать прочную базу для нашего экономического строительства, создавая стимул к сбережению средств и к предоставлению их в виде займа государству»[129]. В.А. Базаров, бывший большевик, выступавший против Октябрьской революции, был одним из главных экономистов Госплана. Он предлагал экономить ресурсы, концентрируя усилия на предприятиях, способных давать высокие прибыли, причем продукция должна была как немедленно сбываться на внутреннем рынке, так и идти на экспорт[130].
Даже одна из наиболее важных школ экономической мысли почти не имела влияния на партию. Речь идет о группе во главе с Кондратьевым, получившей известность благодаря своим «долгим циклам» и работавшей в Институте конъюнктуры при Народном комиссариате финансов. Эта группа в тот период была очень активна и известна; в нее входило несколько экономистов с именем. По ее мнению, следовало отдать предпочтение развитию сельского хозяйства. Кондратьев упорно боролся за увеличение капиталовложений в сельское хозяйство и материальное стимулирование индивидуальных крестьянских хозяйств. Кроме того, он требовал снижения налогов на богатых крестьян. По мнению Кондратьева, экономическая дифференциация крестьян была необходима для большей эффективности сельского хозяйства[131].
В противовес Кондратьеву Чаянов – глава другой крупной школы экономистов, занимавшихся вопросами сельского хозяйства, – пытался доказать, что дифференцированность крестьянских хозяйств была невелика, и опровергал идею, будто капиталистические формы сельского хозяйства необходимы для экономического прогресса. По мнению Школы организации и производства Чаянова (которую противники называли «неонароднической»), путь к социализму мог открыться через развитие «вертикальных кооперативов» сначала в секторе сбыта, а потом в секторе обработки сельскохозяйственных продуктов. Создавать немедленно коллективные хозяйства, которые Чаянов называл «горизонтальными» производственными кооперативами, не было необходимости[132].
Если Кондратьев и Чаянов сосредоточили свое внимание главным образом на развитии сельского хозяйства, то другая крупная школа беспартийных экономистов прежде всего настаивала на развитии промышленности. Громан и его коллеги из Госплана (среди них Базаров), А.Л. Гинзбург и др. из ВСНХ считали, что перспективное планирование промышленного развития необходимо для развития советского общества и вполне совместимо с рыночной экономикой нэпа и денежной стабильностью. Основным итогом их деятельности был пятилетний план промышленного развития, подготовленный в 1925 – 1926 годах специальной Конференцией по восстановлению основного капитала (Освок) ВСНХ, и ежегодные «контрольные цифры советской экономики», разрабатывавшиеся Госпланом начиная с 1925 года. Характерным элементом плана Госплана было то, что в нем настаивали на необходимости разработки пятилетних планов для каждой отрасли промышленности и для каждого сектора экономики. Эти планы должны были включать особые программы капиталовложений (основного капитала), которые смогли бы постепенно изменить природу хозяйства. Самым крупным недостатком плана было то, что он не в состоянии был предложить практического проекта накопления необходимых средств для финансирования программы капиталовложений. В нем признавалось, что нельзя и дальше обескровливать сельское хозяйство и что основные средства должна обеспечить промышленность путем увеличения производительности труда и снижения себестоимости продукции. Но, даже исходя из оптимистических предпосылок Освок об эффективности промышленных предприятий, не удалось свести концы с концами[133].
Оказавшись перед обычной дилеммой несоответствия планов средствам, имеющимся для их выполнения, беспартийные экономисты ВСНХ и Госплана пришли к выводу, что нет другой альтернативы, как сократить процент роста промышленного производства, предусмотренный самим планом. Их позицию обобщил Громан в июне 1927 года, когда выступил с утверждением о необходимости «динамического равновесия экономики, для чего нужно соответствующее пропорциональное развитие ее отдельных элементов».
«Нам следует, – писал он, – планировать экономику, которая будет последовательно развиваться в своей совокупности; процент ее роста должен определяться научно. Любая попытка искусственно повысить процент роста приведет к бесплодной затрате энергии; с другой стороны, это может неожиданно привести к спаду, который парализует всякую инициативу»[134].
Объединенная оппозиция 1926 – 1927 годов во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым отвергла этот подход как слишком осторожный. Как мы уже видели, они считали, что темпы индустриализации слишком медленны и что богатые крестьяне и частные торговцы продолжают укреплять свои позиции. В связи с этим они упорно требовали увеличения капиталовложений в промышленность и роста заработной платы за счет повышения налогов на кулаков и частных торговцев. За подобным выбором пути развития экономики скрывалась боязнь того, что закрепление капиталистических элементов в экономике слабой и изолированной России может открыть дорогу политической реставрации капитализма. Еще в сентябре 1927 года оппозиция заявляла, что курс, избранный Сталиным, «состоит из маленьких уклонов влево и больших уклонов вправо… Объективно он ведет к торможению развития производительных сил, к уменьшению удельного веса социалистических элементов и в результате способствует победе капитализма в обозримом будущем»[135].
В последней статье, написанной им в качестве члена оппозиции, Преображенский исследовал парадоксы советской экономики, выделив семь необходимых условий для «динамического экономического равновесия», каждое из которых ставило советскую экономику перед большими трудностями. Накопление капитала должно основываться на неэквивалентности обмена между государственным сектором и частным крестьянским хозяйством; однако в то же время – если стремиться к созданию союза рабочих и крестьян – эту неэквивалентность необходимо устранить. Накопление капитала должно осуществляться также за счет прибавочной стоимости продукта, созданного рабочими; однако в то же время неизбежно систематическое повышение заработной платы. Для того чтобы свести к минимуму тяготы индустриализации, советская экономика должна как можно скорее стать частью мирового рынка и получить кредиты за границей; однако враждебность всего капиталистического мира в отношении СССР продолжает расти. Надо стимулировать крестьянское производство сырья для промышленности, но одновременно необходимо, чтобы индустриализация шла за счет крестьян. Необходимо стимулировать крестьянское производство вообще, и это «экономическая необходимость»; однако одновременно существует «социальная необходимость» поддерживать бедных крестьян, чье производство для рынка ничтожно. И наконец, надо рационализировать промышленное производство, чтобы снизить цены, а это ведет к уменьшению числа занятых; но одновременно необходимо снизить рост безработицы среди городского населения. Все эти парадоксы и противоречия советской экономической политики порождены международной изоляцией СССР. Их можно разрешить только в результате революции в передовых капиталистических странах, которая положит конец изоляции и позволит Советскому Союзу рассчитывать на материальные ресурсы развитых стран[136].
В отличие от Троцкого и Преображенского Бухарин, Сталин и другие руководители партийного большинства стояли у власти, и поэтому их участие в экономических дебатах в середине 20-х годов прямо отражало тот официальный выбор экономического пути, который сделали партия и правительство. Впервые в истории марксистское правительство пыталось планировать экономику всей страны. Это был первый практический опыт применения экономических теорий марксизма или скорее того крыла советского марксизма, которое было у власти.
В течение всего лишь трех лет политический выбор претерпел множество изменений. В официальных кругах считалось, что стратегия, предложенная Красиным, Каценеленбойгеном и Базаровым, не могла должным образом решить проблем индустриализации. На практике, однако, их подходы имели определенное значение, хотя и не первостепенное. В 1925 – 1927 годах было сделано все возможное, чтобы получить заграничные кредиты и даже прямые иностранные капиталовложения («концессии»)[137]. Погоня за иностранными кредитами продолжалась с некоторыми перерывами и в последующие десятилетия. Личные сбережения сыграли некоторую роль в денежных поступлениях и в этом смысле способствовали накоплению. В 1926 году Советское правительство решило выпустить долгосрочные выигрышные займы, первым из которых был займ индустриализации 1927 года. В течение всей кампании индустриализации государственные займы давали небольшой процент поступлений (который, однако, превышал общую сумму подоходного налога)[138]. Кроме того, хотя от предложений Базарова о концентрации капиталовложений в тех предприятиях, которые гарантировали немедленные высокие прибыли, отказались, было немало сделано для того, чтобы разработать метод минимизации инвестиционных затрат.
Советская экономическая политика 1925 – 1927 годов строилась в значительной степени на основе стратегии Кондратьева и его коллег. Весной 1925 года руководство партии, как уже отмечалось, сделало попытку углубить и расширить рыночные связи с крестьянством, в связи с чем были несколько ослаблены ограничения применения наемного труда и аренды земли в деревне, а также снижен сельскохозяйственный налог на крестьянские хозяйства. В одном из выступлений в апреле 1925 года Бухарин, главный сторонник этой политики, намеренно повторив знаменитую фразу, произнесенную Гизо после июльской революции 1848 года, призвал «всех крестьян», включая зажиточных и кулаков: «Обогащайтесь, расширяйте ваши хозяйства и не бойтесь, что вам будут поставлены ограничения». Позднее в том же году он допускал, что «мы пойдем вперед черепашьим шагом»[139]. Одновременно стимулировалось и расширение частной торговли[140].
Однако за кулисами в партийном руководстве готовились серьезные изменения. Сталин в письме, которое в ту пору не было опубликовано, о лозунге «Обогащайтесь» писал: «Лозунг этот не наш, он неправилен… Наш лозунг – социалистическое накопление»[141]. Дзержинский, который, помимо работы в ОГПУ, с начала 1924 года стал ответственным за промышленность, не меньше Бухарина был убежден, что надо дать крестьянам возможность производить больше. Он считал также, что в советской экономике есть место, пусть скромное, и для частного капитала, и для частной торговли. В то же время он был горячим сторонником быстрой индустриализации. По его мнению, ее можно было финансировать, не выходя за рамки государственного сектора. Более высокая эффективность промышленности вызовет такой рост производительности труда, что удастся преодолеть затраты на увеличение заработной платы; прибыли промышленности будут использованы для капиталовложений. Государственная экономика возродится собственными силами, оставаясь в рамках нэповской структуры[142].
Зимой 1925 – 1926 годов закрепилась именно эта политическая линия. Ежегодные «контрольные цифры народнохозяйственного плана СССР», составленные Госпланом впервые в 1925 году, стали основой экономической политики, первой серьезной попыткой практического планирования экономического развития в масштабах страны. Было сделано все возможное для накопления необходимых средств для индустриализации путем проведения кампаний за «режим экономии» (весна 1926 года) и за «рационализацию» (март 1927 года) и одновременно путем снижения цен на промышленные товары, с тем чтобы стимулировать крестьянина больше производить для рынка. Беспартийные сторонники индустриализации умеренными темпами, такие, как Громан и Гинзбург, занимали теперь решающие, ключевые позиции. Принятая линия имела некоторый успех. Месяцы, последовавшие за урожаем 1926 года, были определены Госпланом как период «равномерного и постоянного роста». Бухарин уже не считал, что развитие будет идти «черепашьим шагом», и стал сторонником идеи быстрой, но сбалансированной индустриализации.
Он уже был готов признать, что индустриализация будет невозможна без использования средств крестьянства, и осенью 1927 года заменил прежний лозунг об обогащении, обращенный ко всем крестьянам, призывом к «форсированному наступлению на капиталистические элементы, и прежде всего на кулаков»[143]. Индустриализация требовала социализации всей экономики, к которой можно было прийти через добровольное развитие кооперативного сельского хозяйства и обложения кулаков и частных торговцев постоянно возрастающими налогами. Именно таким был путь к социализму в одной стране, как его сформулировало большинство партии в 1926 – 1927 годах. Возможность его осуществления подтверждалась крупными успехами индустриализации в середине 20-х годов.
В рамках официальной схемы, принятой всеми, сосуществовали различные подходы к проблеме у большинства партии и ее советников. Бóльшая часть советников правительства еще считали, что планирование должно осуществляться с учетом рынка и что использование его в интересах индустриализации будет осуществляться исключительно экономическими средствами. Равномерное развитие экономики должно было сопровождаться сбалансированным спросом и предложением на рынке. Эту позицию, которая до 1927 года была аксиомой нэпа, с энтузиазмом поддерживал Бухарин. Между тем все больше утверждалась позиция, согласно которой индустриализация требовала преодоления рынка и его подчинения воле составителей планов. Ее публично поддержал, хотя и с некоторыми оговорками, Струмилин в начале 1927 года. Весной – летом 1927 года в практическом экономическом планировании стала все больше утверждаться тенденция, базировавшаяся на аксиоме, согласно которой планирование должно было вестись через посредство рынка, а не минуя его. В феврале 1927 года Центральный Комитет партии приказал снизить розничные цены на промышленные товары широкого потребления на 10 процентов. В результате кампании, которой руководил преданнейший Сталину Микоян, цены оказались ниже возможного уровня; немедленно дала о себе знать острая нехватка товаров. Одновременно частной торговле ставились ограничения не экономического, а административного характера: летом 1927 года большое число частных магазинов было принудительно закрыто, а некоторые торговцы были арестованы за спекуляцию[144]. Эти меры получили осторожное одобрение некоторых руководителей партии. Член Политбюро Куйбышев в августе 1927 года заявил, что «снижение цен в период нехватки товаров было большим завоеванием принципа планирования»[145]. Сталин настойчиво требовал еще больших усилий для ограничения, сокращения и, наконец, устранения «из сферы народного хозяйства капиталистических элементов»[146], хотя осторожно добавлял, что следует делать это постепенно.
5. Конец нэпа
Двум противоположным позициям по вопросу планирования – «планированию через рынок» и «планированию, минуя рынок» – вскоре предстояло пройти через решающее испытание. В октябре – декабре 1927 года крестьяне продали официальным заготовительным организациям лишь половину того количества зерновых, которое они продали в соответствующие месяцы 1926 года. Проданным количеством зерна невозможно было накормить город и армию.
Здесь не место обсуждать такой противоречивый вопрос, как причины кризисов зернового хозяйства[147]. Рост темпов индустриализации, который привел к значительному повышению покупательной способности, был одной из главных причин кризиса, хотя нет сомнения и в том, что политические ошибки еще больше ухудшили дело. На сдачу крестьянами зерна в недостаточном количестве власти не отреагировали пересмотром планов индустриализации, как это они делали во время предыдущих кризисов, – просто они обязали крестьян сдать зерно. «Чрезвычайные» меры были одобрены всеми руководителями партии, включая Бухарина, поскольку были частью чрезвычайной политики.
Но для нэпа это было началом конца. Внутри руководства партии образовались две влиятельные группы, которые извлекали из кризиса два противоположных по характеру урока. Так называемая «правая» группа во главе с Бухариным, Рыковым (Председателем Совета Народных Комиссаров) и Томским сделала вывод, что в будущем необходимо любой ценой избегать политических ошибок, которые привели к кризису: необходимо восстановить равновесие рынка и вновь сделать индустриализацию частью структуры нэпа. Эта точка зрения получила классическое выражение в знаменитых «Заметках экономиста (к началу хозяйственного года)», опубликованных Бухариным в «Правде» 30 сентября 1928 года[148]. Естественно, это уже был не тот Бухарин, что в 1925 году. Он настаивал на важности совхозов и колхозов, не говоря уже о кооперативах, для развития сельского хозяйства и поддерживал кампанию по ограничению богатства кулаков. Кроме того, он с куда большим энтузиазмом, чем за три года до того, выступал за индустриализацию. Эта новая позиция, вероятно, объяснялась причинами тактического характера. Но как бы то ни было, нет сомнения в том, что и в «Заметках» Бухарин продолжал неизменно настаивать на восстановлении рыночных отношений с крестьянами. По мнению Бухарина, планирование промышленного производства не должно быть самоцелью, а должно сообразовываться с крестьянским рынком, поскольку «нарушение необходимых
В то время как Бухарин и его коллеги выступали за противодействие кризису зернового хозяйства, настаивая на восстановлении рыночного равновесия, другие руководители партии, например Куйбышев, отвечавший в Политбюро за промышленность, и Каганович, преданный Сталину работник партийного аппарата, пришли к другому заключению. По их мнению, зерновой кризис был подтверждением эффективности административных методов. В речи 2 февраля 1928 года Куйбышев заявил: «Воля государства выступила против рыночной конъюнктуры, и с помощью имеющихся в распоряжении пролетарского государства рычагов удалось одолеть рыночную стихию»[151].
На Пленуме Центрального Комитета партии в июле 1928 года Сталин вновь подтвердил, что советская индустриализация может финансироваться только за счет внутренних средств, а не за счет иностранных займов и эксплуатации колоний, как это имеет место при капиталистической индустриализации; это означало, что рабочий класс и крестьянство были основными источниками накопления капитала. Крестьянину, в частности, придется платить «нечто вроде „дани“, нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии»[152]. Сталин поспешил уточнить, что эта «дань» будет получена государством за счет повышения цен, а не принудительными мерами; однако слово «дань» было тем самым словом, которым пользовались в средневековой России для определения поборов, которые взимались с населения князьями. И пока Бухарин разглагольствовал о том, что в СССР классовая борьба с наступлением социализма начнет затухать, Сталин, напротив, выступил с доктриной об «обострении классовой борьбы»:
«По мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров»[153].
В течение 1928 и 1929 годов темпы индустриализации непрерывно нарастали и с ростом расходов государства усиливался дисбаланс между спросом и предложением. Летом 1929 года рыночные отношения между государством и крестьянством были полностью нарушены. Вслед за тем зимой 1929/30 года сразу же последовала кампания коллективизации сельского хозяйства. В речи 27 декабря 1929 года на конференции аграрников-марксистов Сталин выразил свое согласие с «ликвидацией кулачества как класса», и это положило конец экономическим дискуссиям 20-х годов. Подчеркнув, что «новая практика рождает новый подход к проблемам экономики переходного периода», Сталин рассмотрел отдельные «острые вопросы», с тем чтобы разоблачить некоторые укоренившиеся «буржуазные предрассудки, называемые теориями». В частности, он атаковал теорию «равновесия», которая неизбежно ассоциировалась с именем Бухарина. По мнению Сталина, теория равновесия предполагала, что социалистический и несоциалистический сектора экономики должны мирно развиваться бок о бок, тогда как на самом деле развитие должно было проходить в острой борьбе классов, представляющих эти сектора. В заключение он излагал свои соображения относительно нэпа, из которых можно было сделать вывод, что дни этой политики сочтены:
«И если мы придерживаемся нэпа, то потому, что она служит делу социализма. А когда она перестанет служить делу социализма, мы ее отбросим к черту. Ленин говорил, что нэп введен всерьез и надолго. Но он никогда не говорил, что нэп введен навсегда»[154].
Это были опрометчивые заявления. Несколько недель спустя Сталин пересмотрел их[155]. На XVI съезде партии в июне 1930 года после временной приостановки всеобщей коллективизации он повторил, что «социалистическое наступление» на капиталистические элементы в экономике совместимо с нэпом:
«Переходя в наступление по всему фронту, мы еще не отменяем нэпа, ибо частная торговля и капиталистические элементы еще остаются, „свободный“ товарооборот еще остается – но мы наверняка отменяем начальную стадию нэпа, развертывая последующую ее стадию, нынешнюю стадию нэпа, которая есть последняя стадия нэпа»[156].
Утверждение Сталина интересно по многим причинам: оно позволяет с определенностью считать, что в ту пору советские руководители еще придерживались традиционной марксистской концепции, согласно которой термины «торговля» и «частная торговля» совпадали, ибо эти руководители были убеждены, что с исчезновением капитализма исчезнут и деньги и при социализме их не будет. Но в 1930 году казалось, что придется ждать еще несколько лет, прежде чем будет построен социализм и утвердится экономика без денег.
После 1929 года характер дискуссии по вопросам экономического развития коренным образом изменился. Индустриализация не должна была больше сдерживаться рамками равновесия рынка; «связь» с крестьянством должна была определяться предложением со стороны промышленности не товаров широкого потребления, а сельскохозяйственных машин.
В этой новой обстановке, когда утвердилась концепция монолитной партии, возможность публичного обсуждения важных экономических вопросов резко сократилась. Значительная часть наиболее крупных беспартийных экономистов, участвовавших в дискуссиях в 20-е годы, например Кондратьев, Чаянов, Громан, Базаров и Гинзбург, были арестованы: группу Бухарина заставили замолчать. Однако множество важных проблем оставались нерешенными. Постепенно в начале 30-х годов чрезмерно амбициозная политика расширения промышленного производства уступила место более реалистическому планированию, и лишь в 1933 году определились основные черты советской экономической системы: материальный контроль в сочетании с денежным контролем, обязательные поставки сельскохозяйственных продуктов в сочетании с системой заработной платы.
С утверждением этого нового и непредвиденного сочетания экономическая теория претерпела существенные изменения. Уже в декабре 1929 года Сталин определил колхоз как «форму социалистического хозяйства», хотя его средства производства не принадлежали государству, а были общей собственностью колхозников. С течением времени частный надел земли колхозника стали называть по-новому – «личным подсобным хозяйством», составной частью социалистического колхоза, тогда как свободный крестьянский рынок стал называться «колхозным рынком», что тоже считалось частью социалистической экономики. Оборот потребительских товаров осуществлялся не через «продуктообмен», как предполагалось ранее, а через торговую государственную сеть, и «советская торговля» также стала рассматриваться как социалистическая категория. В январе 1934 года на XVII съезде партии Сталин гарантировал, что «деньги останутся у нас еще долго, вплоть до завершения первой стадии коммунизма – социалистической стадии развития»[157]. Прямой продуктообмен и неденежная экономика были отнесены ко второй, послесоциалистической стадии коммунизма. Вооружившись новыми определениями, Советский Союз в середине 30-х годов завершил «в основном» строительство социализма, подошел ко второй, и последней фазе новой экономической политики.
Алек Ноув.
СОВЕТСКАЯ ЭКОНОМИКА И МАРКСИЗМ – ЧТО ЭТО ЗА СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ?
В момент взятия власти в ноябре 1917 года ни у русских, ни у западноевропейских марксистов не было ясного представления о том, как должна функционировать социалистическая экономика. Предполагалось, что между революцией и наступлением последней стадии коммунистического общества должен быть переходный период, совпадающий с «диктатурой пролетариата» и предваряющий исчезновение государства; Маркс указал на некоторые первоначальные шаги, которые следовало сделать в этот период. Оставалось, однако, установить продолжительность переходного периода и характер системы экономического планирования, которая должна была функционировать в его пределах. Хотя Маркс и Энгельс, как известно, были противниками формулирования прожектов будущего общества, тем не менее они оставили указания по различным аспектам строительства коммунизма, как они его понимали: в коммунистической экономике не должно быть товарного производства, общество должно планировать собственные потребности, принимая непосредственно решения о необходимом производстве. Основатели марксизма полагали, что это несложная задана, что потребности общества можно будет четко определить и что все люди, не отвлекаемые более интересами класса или секты, захотят делать то, что необходимо делать в организованном обществе. Разделение труда станет пройденным этапом, каждый будет стремиться работать для общества как можно лучше в меру своих способностей, черпая из богатейшего источника материальных благ в соответствии со своими потребностями. Предполагалось, что в коммунистическом обществе, разрешившем противоречие между производительными силами и производственными отношениями, ресурсы будут практически бесконечными. Естественно, не должны будут существовать неравенство, а также деньги, зарплата, прибыли, цены, государство, законы.
Разумеется, эти «утопические» аспекты марксистского учения не могли применяться к обществу, находящемуся в переходном периоде, когда недостаточен уровень образования и сознательности и низка производительность труда. Однако Маркс и Энгельс, похоже, полагали, что переходный период не затянется надолго и что можно будет немедленно сделать первые шаги в направлении коммунизма. Со взятием власти, «раз общество возьмет во владение средства производства, – утверждал Энгельс, – то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями»[158]. Деньги должны были быстро исчезнуть, а стоимость измеряться временем, затраченным на труд. Во время переходного периода компенсация выдавалась бы «по труду», а не по потребностям, даже если Маркс, возможно, имел в виду скорее количество труда (то есть рабочее время), чем дифференцированную оплату на основе способностей, необходимых для выполнения различных видов труда. Оплата, во всяком случае, должна осуществляться бонами, которые не считаются деньгами, так как не имеют обращения.
1. Военный коммунизм
Ленин и его соратники сформировались на подобных идеях. Им почти ничего не удалось отыскать в марксистской литературе по вопросам распределения, эффективности, методов планирования. Нельзя не согласиться с Каценеленбойгеном, который писал, что
«в этом плане коммунисты были романтиками… Труды классиков марксизма подавали будущее общество как систему, в которой все само собой разумелось: ясными были цели людей, имелись в наличии необходимые ресурсы, которые трансформировались в продукты, требующиеся для населения»[159].
Итак, накануне большевистской революции наряду с политическими лозунгами «текущего момента», такими, как национализация банков и передача земли крестьянам, Ленин выдвинул предложения, которые ясно показали его неспособность понять экономические проблемы программирования. Подобно Марксу и Энгельсу, он «представлял себе общество, как фабрику XIX века, которая в их глазах была моделью организации, контрастирующей с анархией рыночного механизма»[160]. Об этом свидетельствуют знаменитые строки о том, что
«громадное большинство функций старой „государственной власти“ так упростилось и может быть сведено к таким простейшим операциям регистрации, записи, проверки, что эти функции станут вполне доступны всем грамотным людям…»[161].
«…Единый крупнейший из крупнейших государственный банк, с отделениями в каждой волости, при каждой фабрике – это уже девять десятых
Еще до 1917 года обсуждались экономические аспекты возможного социализма. Можно привести, например, цитаты из Нейрата[163] и, конечно, Бароне[164]. По крайней мере нет оснований считать, что подобные идеи не могли оказать хотя бы минимальное влияние на русских социалистов независимо от занимаемых ими позиций. Некоторые из них, к примеру, посещали лекции по экономике (как Бухарин в Вене), но это позволило им только еще более изощренно обличать буржуазный порядок. Было бы ошибочно упрекать марксизм в том, что он не разработал проектов и функциональных моделей социалистических экономик – опыт станет для них главным и незаменимым учителем. Во всяком случае, справедливо будет заметить, что традиционно в марксизме существовала прочно укоренившаяся тенденция игнорировать практические экономические проблемы, с которыми неизбежно должно было столкнуться любое социалистическое общество, а вернее, тенденция давать социализму такое определение, из которого следует, что эти проблемы будут решены и преодолены.
На следующий же день после победы революции Ленин и его соратники столкнулись и с другими проблемами, главная из которых заключалась в том, чтобы выжить; а этому в условиях продолжающейся войны угрожали такие могущественные враги, как анархия и социально-экономическая разруха. По сей день историки обсуждают вопрос, в какой мере система, позднее названная военным коммунизмом, обязана войне, а в какой – коммунизму и не кроется ли ее объяснение в идеологическом энтузиазме. Приведем всего два из многочисленных примеров расхождений по этому вопросу в современной Восточной Европе: Гимпельсон выступает за первую интерпретацию[165], Самуэли[166] – за вторую, но никто из них не взялся бы отрицать, что каждое из этих явлений играло свою определенную роль. Военный коммунизм не являлся частью какого-либо определенного плана. Позднее Ленин будет утверждать, что в начале 1918 года он принял в расчет постепенность процесса развития, который начинается с существования смешанной экономики, и что он уже тогда вступил в конфликт с «левым» ортодоксальным крылом своей партии по таким вопросам, как рабочий контроль и прерогативы руководителей промышленности. Иногда вопреки мнению руководства периферийные товарищи настаивали на национализации. И конечно, никто тогда не имел в виду установление в качестве нормальной формы отношений с крестьянством насильственную экспроприацию их продовольственных излишков.
Не вдаваясь в эти противоречия, ограничимся здесь замечанием, что в конце 1919 года, в разгар гражданской войны, разрухи и эпидемий, родились одновременно и система и идеология. Слова «военный коммунизм» стали использоваться как определение только тогда, когда соответствующий период уже завершился. Главными его чертами были: почти полная национализация, включая национализацию большей части промышленности за некоторыми исключениями: запрет частной торговли; централизация планирования и контроля; частичная отмена денег (государственные магазины поочередно бесплатно снабжались товарами, рабочим раздавались бесплатные пайки, позднее была отменена квартирная плата, трамвайные билеты и т.д.). Крестьянам была оставлена в пользование формально национализированная земля, но они были обязаны сдавать государству все излишки продуктов после удовлетворения основных потребностей своих семей; за это им выплачивались бумажные, быстро обесценивавшиеся деньги, на которые они не могли ничего приобрести, потому что действующие заводы давали продукцию прежде всего для нужд фронтов гражданской войны. На практике была сильно развита нелегальная или полулегальная торговля, но занимающийся ею сильно рисковал: зачастую таких арестовывали, товар конфисковывался, случалось, что виновного расстреливали как спекулянта.
Эта практика, которая в определенном смысле была вызвана суровой действительностью, получила отражение и в идеологической области. Существуют три источника, в которых это недвусмысленно подтверждается: вторая Программа Российской Коммунистической партии (большевиков) (1919), «Азбука коммунизма» Бухарина и Преображенского (1919) и, наконец, «Экономика переходного периода» Бухарина (1920). Советские авторы часто отмечали, что последнего не раз критиковал Ленин (его заметки на полях книги Бухарина были опубликованы в 1929 году)[167], однако с большинством основных пунктов, связанных с нашим исследованием, Ленин согласился. Кроме того, мы могли бы процитировать многочисленные высказывания деятелей того времени, из которых следует, что подавляющее большинство партийной интеллигенции полагало, что можно было идти к коммунизму «коротким» путем и что явления типа отмены частной торговли и денег входили в условия перехода к новому обществу. Все – Ленин, Троцкий, Бухарин – признавали, что позволили себя увлечь «иллюзиями», «утопическими надеждами», хотя несомненно, что кое-кто из них был им более подвержен.
Я не собираюсь описывать драматический ход событий этих лет. Скорее я должен остановиться на наиболее значительных элементах марксистской теории. Во-первых, естественно, нельзя не отметить твердую ленинскую веру в овладение властью одной маленькой партией, которая действует от имени незначительного числа пролетариата в преимущественно крестьянской, отсталой стране, чтобы впоследствии создать предпосылки для строительства социализма (выражалась надежда, что эту задачу могла бы облегчить победа пролетариата в наиболее развитых странах). О том, как претворялась в жизнь эта идея, было немало написано, и нет необходимости останавливаться на этом, разве что задавшись целью подтвердить, что известное несоответствие между марксистской социалистической идеологией и реальностью российской отсталости лежит в основе многих теоретических и практических проблем, с которыми столкнулись Ленин и его последователи.
Во-вторых, необходимо остановиться на вопросе о рабочем контроле, противопоставленном централизации и авторитарности. Часть рабочих-большевиков и интеллигенции находилась под сильным влиянием профсоюзных идей и выступала за управление посредством рабочих комитетов, за отмену привилегий, власти и высокой заработной платы у руководства, инженеров и прочих «буржуазных специалистов». Уже весной 1918 года они выступили против Ленина, и борьба с оппозицией «левых коммунистов» продолжалась вплоть до устранения течений в партии в 1921 году. Ленин находил определенные выгоды в развитии комитетов рабочего контроля, когда речь шла о срыве мероприятий Временного правительства. Точно так же он выступал за распад армии путем подрыва военной дисциплины, призывая солдат установить контроль над офицерами, пока армия была на службе у классового врага. Но как в военной области, так и в области промышленности он ясно высказался в пользу дисциплины и подчинения властям, едва только он и его партия взяли власть в стране. Предыдущие заявления о контроле со стороны вооруженных рабочих трансформировались в контроль со стороны партии (централизованной и дисциплинированной), которая действовала от их имени. Несмотря на то что позиция Ленина в тот период была более чем оправдана самой жизнью, когда приходилось действовать в условиях хаоса и гражданской войны, многие марксисты полагают, что успехи, связанные с отменой рабочего контроля на уровне предприятия, привели к крайне негативным последствиям для дальнейшего развития.
В-третьих, развязалась большая (и довольно путаная) дискуссия о роли профсоюзов на производстве по отношению к партии и по отношению даже к собственным членам. Претензии некоторых «левых», настаивавших на том, чтобы профсоюзы управляли производством, были прежде всего плохо сформулированы: если профсоюз становится администрацией, то он практически перестает быть профсоюзом. Принцип участия профсоюзов в работе производства на местном уровне не оспаривался, хотя, как мы уже отмечали, Ленин настаивал на необходимости проводить курс на ответственность и авторитет, что, по сути, способствовало укреплению власти руководства. Господство партии в профсоюзах становится политическим вопросом большого практического значения в обстановке, когда упорное сопротивление способствовало возобновлению влияния на рабочих со стороны анархистов, меньшевиков и эсеров, которым до 1921 года были предоставлены ограниченные юридические права. И действительно, некоторые профсоюзы (железнодорожников, типографских рабочих и т.д.) находились в руках врагов большевизма и должны были быть «завоеваны» мерами полицейского характера. Ленин полностью отдавал себе отчет в том, в какой мере его партия держала в руках рабочих. Так, например, он заявлял:
«Под лозунгом „побольше доверия к силе рабочего класса“ проводится сейчас
Ленинская мысль о профсоюзах как приводном ремне между партией и массами предполагала подчинение профсоюзов партии и ее задачам. Однако Ленин не дошел до крайностей, до которых дошел Троцкий, когда в 1920 году он потребовал военизации профсоюзов и организации трудовых армий с полувоенной дисциплиной.
Тем не менее позиция Троцкого не отличалась от позиции Ленина, как это могло показаться на первый взгляд, и Троцкого поддержал Бухарин, который в 1918 году нападал на Ленина «слева». В конце гражданской войны сложилась отчаянная ситуация, и Ленин тоже вынужден был одобрить мобилизацию рабочей силы для восстановления страны. Троцкий и Бухарин, однако, пошли еще дальше, разработав теорию принудительного труда на весь переходный период. Бухарин недвусмысленно заявил, что основные задачи пролетариата, определенные партией, должны быть навязаны самому пролетариату, а Троцкий утверждал, что к рабочим, которые отказываются идти работать там, где им приказано, следует относиться как к дезертирам с фронта[169]. Трудности были очевидны: до тех пор, пока рабочий класс не достигнет того уровня сознательности, при котором он станет добровольно делать то, что необходимо, следует заставить его делать это с помощью диктатуры пролетариата. Венгерский историк-экономист Самуэли увязал эту идею с отказом от признания важности материального стимулирования: очевидно, что, если невозможно заставить людей делать то, что необходимо, путем материального и морального убеждения, единственная существующая альтернатива – сила.
Хорошо известно, что реальная обстановка в 1920 – 1921 годах являла собой нищету и голод, и задним числом мы можем утверждать, что Троцкий и Бухарин превратили необходимость в доблесть на теоретическом поприще. Согласно их замыслу, профсоюзы включались в аппарат принуждения, а руководители профсоюзов выполняли, так сказать, функции офицеров и сержантов трудовой армии. (Можно только вспомнить, что идея промышленной армии встречается в некоторых заявлениях Маркса[170].)
В принципе Ленин был против этого. Его всегда волновали растущая бюрократизация и искажение целей революции. Следовало защитить от этого рабочих, в чем и состояла задача профсоюзов. Но этот, несомненно, правильный принцип сталкивался с принципом контроля партии над проявляющими свою власть независимыми профсоюзами в момент все большей бюрократизации самой партии.
В-четвертых, особенностью периода, может быть самой главной, был крестьянский вопрос. Распределение земли между крестьянами в 1917 – 1918 годах происходило хаотично и бесконтрольно, более того, оно вообще не поддавалось контролю. Готовность Ленина удовлетворить требования крестьян стала главной причиной успеха большевистской революции: Временное правительство медлило, утверждая – и это было понятно, – что со столь сложным мероприятием, как аграрная реформа, следовало подождать Учредительного собрания. Грубое перераспределение земли по инициативе крестьян вызвало, во всяком случае, серьезные проблемы. Были разделены на полосы в соответствии со средневековой системой трехпольного севооборота не только отдельные рентабельные поместья, но также и многие крестьянские товарные хозяйства, созданные в ходе столыпинской реформы, в ущерб как производительности, так и развитию товарного производства. В 20-е годы это вызвало огромные трудности со снабжением продовольствием и в течение длительного времени, вплоть до конца этого десятилетия, это являлось одной из основных причин кризиса сельского хозяйства. Как мелкобуржуазный элемент, крестьяне представляли собой потенциальную угрозу Советской власти: в стране, населенной в основном мелкими собственниками – пусть земля и была формально национализирована, – это означало, что партия была лишь небольшим островом, окруженным тем, что многократно в речах того времени именовалось мелкобуржуазным болотом. Ситуация имела мало общего с моделью, развернутой в работах Маркса как для социализма, так и для переходного периода.
Некоторые «левые» коммунисты в России, а также в Польше, Литве, Латвии выступали против раздачи земли крестьянам, предлагая создавать коллективные и государственные хозяйства. Придерживаясь этой линии, они теряли симпатии крестьян и способствовали победе контрреволюции. Даже Ленин не был до конца последовательным в этом вопросе. Хотя, с одной стороны, сама суть ленинизма состояла в использовании земельного голода у крестьян как революционизирующей силы, он тоже отдавал себе отчет в том, насколько положительным явлением было бы создание государственных и коллективных хозяйств. Этот его двойственный подход к проблеме удивительно хорошо понял Герберт Уэллс, когда описывал свою беседу с человеком, которого он назвал «кремлевским мечтателем». Говоря о планах Ленина по созданию в широких масштабах государственных хозяйств путем преодоления сопротивления «неграмотных и эгоистичных» крестьян, Уэллс замечал: «Говоря о крестьянах, Ленин наклонился ко мне и перешел на конфиденциальный тон, как будто крестьяне могут его услышать»[171]. (Различные авторы-марксисты, такие, как Баро и Фостер-Картер, останавливались на печальных последствиях того, что в преимущественно крестьянской стране крестьяне считались объектом социальных экспериментов в сложных условиях революции, осуществляемой сверху.)
Реквизиции, производившиеся в период военного коммунизма, оттолкнули от режима крестьянство и вызвали у него сомнения в целесообразности развития производства. Речь шла, конечно, о временных, чрезвычайных мерах. Принятие принципов нэпа связано с тем, что Ленин на горьком опыте 1918 – 1920 годов понял, насколько необходима постепенность. В одной из своих последних работ – «О кооперации» (1923) – он защищал осторожный подход, шаг за шагом, с тем чтобы крестьяне отступились от своего индивидуализма благодаря добровольным формам кооперации. Позднее Сталин претендовал на то, что его рывок к коллективизации соответствовал линии ленинского «кооперативного плана». В действительности же никто, прочитав работу Ленина, не может сомневаться в том, что политика Сталина полностью порывала с политикой, отвечавшей идеям Ленина.
Военный коммунизм породил массу оригинальных проектов действенной модели социалистической экономики, которая могла бы обходиться без денег и без рынков. В 1920 году состоялся семинар «по проблемам неденежной экономики», где обсуждались различные проекты. В проекте экономиста-большевички Смит предлагалась система измерения, состоящая из показателей средней стоимости человеческих усилий, механической энергии, тепла, сырья и машин. В другом проекте – проекте Креве, в котором утверждалось, что он основывается непосредственно на теории стоимости и труда, – стоимость выражалась в стандартных единицах общественно необходимого труда, затраченного на разумные цели (целесообразно), с учетом (в часах) на социальные затраты: на управление, здравоохранение, капиталовложения и т.д. Рабочему должны были засчитываться рабочие часы, и на этой основе он мог бы получать в магазинах количество продуктов, соответствующее стоимости затраченного им труда.
Струмилин разработал следующий проект: трудовая единица, именуемая «тред», должна была служить мерой стоимости, но в то же время при ее выведении должен был учитываться спрос потребителя и разработка (без применения денег) механизма, способного уравновесить спрос и предложение. В конечном счете далеко он не ушел и вернулся к тому, что вновь изобрел деньги, или, точнее говоря, придал «треду» почти денежную функцию. Да и могли ли оценки, в основе которых лежала якобы стоимость труда, зависеть от интенсивности спроса?
Во всех этих моделях имелись серьезные пороки. Каким образом, например, можно было бы установить, не зная рыночной стоимости, что работа была целесообразна? Должна ли потребительская стоимость оказывать впоследствии влияние на размеры общественно необходимого труда, содержащегося в «треде»? И что сказать о прошлом труде и капитальных вложениях? Что сказать о имеющем пределы сырье, о сельских и городских землях, о минералах, о лесах? Каким образом стоимость независимо от используемых расчетных критериев сравнивать с меновой стоимостью? Как проверить правильность планов? И если расходы государства и стоимость социального обслуживания следует включать в систему оценки, то на основе каких критериев их следует рассчитывать? Если, как следует из модели Смит, человеческие усилия следует учитывать вместе с другими формами энергии, каков будет удельный вес каждой из них? В некоторых проектах способ потребления должен был определяться правительством, а товары – распределяться, как пайки; в таких случаях по крайней мере не возникал вопрос о потребительском спросе, даже если бы мы и хотели узнать, на какой основе правительство избрало соответствующие пропорции распределения продуктов. Когда же, как в системе Струмилина, отказывались от рационирования и защищали свободный выбор, казалось невозможным избежать возврата к деньгам[172].
Наш лаконичный обзор не дает оценку предложениям и вызванным ими дискуссиям. Учитывая, однако, споры среди марксистов по поводу «рыночного социализма» и по поводу сохранения или упразднения товарного производства, мы считаем важным отметить, что основные проблемы и возможные модели уже обсуждались в 1920 году. Теперь все марксисты признают, что деньги не могут быть «отменены» до тех пор, пока сохраняются объективные условия, делающие их существование необходимым. Ведь не без причины же деньги существуют уже тысячи лет. Функции рынка, как бы несовершенен он ни был, нелегко заменить, а попытки подменить их центральным всеобъемлющим планом выдвигают, как это хорошо известно сегодня, серьезные бюрократические проблемы и необходимость разработки содержательных и действенных критериев. Значение состоявшейся в 1920 году дискуссии заключается в том, что она показала возможность выделения главных проблем уже на самой ранней фазе. Как мы упоминали, нам кажется справедливым упрек в адрес марксистов в том, что они не поняли важности этих проблем еще
После окончания военных действий отказ от военного коммунизма стал объективно необходимым: бóльшая часть крестьянства не могла согласиться с реквизициями и запретом частной торговли. Как только исчезла опасность «белой» реставрации, поднялись мятежи, кульминацией которых стало знаменитое восстание моряков Кронштадта. Если принять эту интерпретацию, то интервенция со стороны Польши (1920) и ее последствия отсрочили введение нэпа. Некоторые историки выдвигают, однако, другую гипотезу: когда польская армия вынуждена была отступить, Ленин усмотрел в этом возможность установления связи с немецкой революцией и вразрез с мнением Троцкого приказал Красной Армии наступать на Варшаву. Поражение, которое нанес русским Пилсудский, и нежелание польских рабочих и крестьян рассматривать большевиков как освободителей привели к весьма далеко идущим последствиям. Можно считать[173], что это поражение не только привело к нэпу, но также неотвратимо привело к «социализму в одной стране», замкнув таким образом кольцо изоляции Советской России.
Итак, после заключения мира с поляками и уничтожения последнего оплота белых в Крыму военный коммунизм должен был закончиться.
2. Нэп и функционирование смешанной экономики
Нэп был сознательно разработанной моделью не в большей степени, чем военный коммунизм. Решение, принятое X съездом партии, предусматривало только замену продразверстки продналогом. Отношения с крестьянством должны были основываться на неопределенной форме «продуктообмена» или сделках. Как говорил потом Ленин, оказалось невозможно придерживаться этой линии, и тогда быстро перешли к легализации торговли для частных промышленников и кустарей в ограниченном масштабе. Таким образом, нэп стал моделью смешанной экономики, где ведущие сектора (промышленность в крупных масштабах, большая часть оптовой торговли, внешняя торговля) контролировались государством, но сам государственный сектор должен был действовать в условиях рынка. Путем переговоров с потребителями дирекция устанавливала соответствующий объем производства продукции, расходы должны были покрываться за счет сбыта, а государственный план ограничивался в основном капиталовложениями. Крестьянам была предоставлена свобода производить и продавать продукты на свое усмотрение.
Итак, нэп был вынужденным компромиссом, горьким отступлением? Или он стал возвращением на правильный путь, по сравнению с которым военный коммунизм рассматривался как отклонение? В различных случаях Ленин поддерживал
Совершенно очевидно, что эта дилемма имеет политическое звучание. Не случайно, вероятно, в 1921 году одновременно с введением нэпа были окончательно ликвидированы все оппозиционные партии и запрещена фракционная деятельность в самой большевистской партии. Партия стала орудием «революции сверху» на длительный период. В свою очередь это было вызвано отсталостью, «незрелостью» для перехода к социализму. Последствия всего этого, сказавшиеся на отношениях между авангардом партии и ее базой и на демократических социальных учреждениях, рассматриваемых в комплексе, стали предметом многих марксистских и немарксистских исследований. Среди наиболее интересных – попытка Баро применить к СССР Марксову концепцию «азиатского способа производства», в связи с чем он развивал идею индустриального деспотизма. Согласно этой интерпретации, вся стратегия Ленина, с его концепцией элитарности партии и руководства, привела к сталинизму, а из-за психологических эксцессов правления Сталина трудно установить, в каких пределах «еще до Сталина, в первые годы после гражданской войны, можно было распознать все составляющие элементы, характерные для новой социальной структуры»[174].
3. «Эволюционистский социализм»
После воцарения нэпа исчезли всякие иллюзии по поводу скачка прямо к социализму. Каким же тогда, по мнению русских марксистов, должен был стать следующий шаг в экономической политике? Каким образом марксистская теория могла помочь им в их поисках стратегии развития?
Очевидно, что было необходимо вернуться к индустриализации, прерванной войной и революцией. С введением нэпа реконструкция шла быстрее, но происходило не что иное, как реставрация предшествующей структуры. С какой скоростью следовало идти вперед? По каким критериям следовало определять капиталовложения? В каких пределах доверять торговле с капиталистическими странами? Какой тип планов разрабатывать и как их выполнять? Какова должна быть функция частного сектора и рынка? Основным политико-экономическим вопросом были отношения с крестьянством, которое не только составляло большинство населения, но и держало в своих руках ключи к экономическому росту благодаря товарной продукции, имевшей важнейшее значение как для снабжения города продовольствием, так и для создания путем экспорта необходимых запасов иностранной валюты. К деталям крестьянского вопроса мы еще вернемся ниже, когда будем давать анализ причин коллективизации. Стабильность западного капитализма и роли внешней торговли в развитии советской экономики объясняли также другими причинами[175].
«Великая дискуссия» выявила целый ряд теоретических и политических проблем огромной важности. Учение Маркса нужно было приспособить к условиям отсталости и индустриализации. Выбор экономической стратегии зависел от политической стратегии и в свою очередь оказывал на нее влияние. Компромисс нэпа, в основе которого лежали товарные отношения с крестьянством, состоял в том, что он не только ограничивал возможности быстрого накопления капитала, но, по существу, требовал приоритетных быстро окупаемых капиталовложений, направленных на удовлетворение спроса крестьянства, а это поощряло деревню больше производить и продавать. В период 1923 – 1925 годов накопление капитала, по мнению Преображенского и других, было слишком незначительным, следовало больше выжимать из частного сектора, иными словами, из крестьян, путем проведения соответствующей политики цен. Против этой теории «первоначального социалистического накопления» практически нечего было возразить, и нападки, которым она подверглась со стороны Бухарина, попахивали политической демагогией. Следует, однако, напомнить, что в этот период малоэффективная и слабая государственная промышленность продавала товары по высоким ценам, так что 1923 год стал годом так называемого «острого кризиса», возникшего именно потому, что торговые отношения складывались слишком неблагоприятно для крестьян[176] и государственная промышленность подверглась давлению в целях снижения цен. Вне всякого сомнения, все разрешилось бы наилучшим образом, если бы появилась возможность резко сократить стоимость производства, но как это было сделать? По мнению Дея, Троцкий надеялся добиться этого, импортируя западное оборудование и технологию. Однако для этого необходимо было увеличить экспорт и, следовательно, продажу сельскохозяйственных продуктов, если, конечно, не удалось бы получить большие займы или предоставить концессии. В этих условиях Сталин и Бухарин могли возразить, что политика Преображенского ставила под угрозу стабильность всего корабля, что инвестиционная программа Троцкого была неубедительной и авантюрной и что принципиальной ошибкой было говорить о необходимости «эксплуатации» крестьянства.
Несмотря на это, исследователи марксистской мысли, вне всякого сомнения, оценят глубину и оригинальность исследований Преображенского. Положения, изложенные в его «Новой экономике», нашли свое подтверждение в оригинальном использовании в СССР марксистской модели расширенного воспроизводства, которая предполагала «торговлю» не только между группой А (средства производства) и группой Б (предметы потребления), но и с находящимся между ними мелким потребительским производством (крестьяне и кустари). Преображенский развил свою модель в статье, опубликованной в «Вестнике Коммунистической Академии»[177]. Статья кончалась словами: «Продолжение следует». К сожалению, второй статьи не последовало: Преображенского заставили замолчать, а потом, в свое время, расстреляли.
Большое влияние, хотя его и недооценивали, в этот период оказывали профессиональные экономисты и специалисты в этой области. Можно сказать, что эти люди, которые в большинстве своем не были большевиками, но тяготели к марксизму и хорошо его знали, были пионерами современной экономической теории развития. Это были, например, Базаров, уже цитировавшийся здесь Юровский, Маслов, Громан, Бернштейн-Коган, Кондратьев, Фельдман, Чаянов. Здесь невозможно дать подробный анализ их учений, но следует учитывать, что вместе с другими видными квалифицированными и самобытными теоретиками они рассматривали на высочайшем профессиональном уровне такие вопросы, как сроки индустриализации, критерии капиталовложений в условиях избытка рабочей силы, стоимость и выгоду, сравниваемые в рамках одной стратегии развития, противопоставление сельского хозяйства промышленности, а тяжелой промышленности – легкой, способность мелких крестьянских хозяев к развитию, «балансы национальной экономики» (предшественник современной методики «затраты – выпуск»), математические модели роста. И все это в тот период, когда западные экономисты не проявляли никакого интереса к проблемам роста и развития[178]. Споры о том, какой тип планирования – «генетический» или «телеологический» – следует применять, до сих пор сотрясают развивающиеся страны: какими должны быть функции существующих моделей спроса и предложения по отношению к задаче преобразования существующей структуры? Базаров, которого часто считают наиболее авторитетным «генетистом», по существу, предлагал мудрый компромисс: целью действительно является преобразование, и, следовательно, необходимо отдать предпочтение отдельным ключевым секторам, которые будут освобождены от применения к ним «обычных критериев» учета нормы прибыли. Однако планы, в которых не учитывалась существующая ситуация, едва ли могли быть приемлемы или исполнимы. Вспоминается статья Бухарина «Заметки экономиста» («Правда», 30 сентября 1928 года); в ней говорилось об опасности начинать строить фабрики, когда нет кирпичей. Уже тогда подобные мнения рассматривались как правый уклон – обвинение, которое чуть позднее каралось смертью. Может быть, именно потому, что положения отдельных специалистов были близки теории Бухарина, их не только заставляли замолчать (за редким исключением), но и сажали в тюрьму и расстреливали. Других талантливых экономистов-марксистов ожидала та же судьба – достаточно вспомнить умнейшего И.И. Рубина, чьи исследования по вопросу марксистской теории стоимости до сих пор пользуются большим уважением. Бесплодие советского марксизма последующих лет было результатом того, что много самобытных талантов было уничтожено, а прочим заткнули рот.
Проект первого пятилетнего плана (1927 – 1928) был составлен в период, когда умеренных подавляли и на политическом, и на технико-профессиональном уровнях. Сущность периода обобщал лозунг «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять». Это была психология большого скачка вперед. Нужно было построить мощную промышленность в возможно более короткие сроки, а опасность войны служила убедительным аргументом в пользу приоритета тяжелой индустрии и развития высшей степени автаркии. Приоритет тяжелой промышленности, или, точнее говоря, группы А – производства средств производства – над группой Б – производством потребительских товаров, – всегда считался неотъемлемым элементом ортодоксального марксизма. Если, вне всякого сомнения, правильно, что быстрый рост экономики требует более быстрой экспансии группы А, то большее значение, которое придавалось именно этой группе, было результатом политических решений, принятых Сталиным и руководством в специфических условиях России того периода.
Подлинный пятилетний план, который был принят из двух предложенных вариантов в наиболее расширенном виде, в свою очередь обогнал еще более честолюбивые планы, вызвавшие резкие диспропорции и трудности, преодоление которых стало затем предметом кампаний, организованных на политическом уровне. Относительная гибкость нэпа и ориентация на рынок постепенно уступили место более централизованной структуре, при которой руководство предприятий ограничивалось производством по заказам для заранее известных заказчиков, получая сырье от уже постоянных поставщиков по ценам, установленным сверху. В 1931 году займы можно было получить только в Госбанке (то есть предприятиям было запрещено предоставлять друг другу займы). Несмотря на жесткий финансовый контроль, чрезмерный спрос – результат отсутствия реализма в намеченных планах – и вместе с тем рост рабочей силы быстрее, чем было предусмотрено, вызвали бурный рост инфляции и острую нужду. Не хватало не только продуктов питания (люди умирали от голода), но и промышленных товаров, горючего, транспортных средств и квалифицированной рабочей силы. Попытка достичь невозможного вызвала излишнюю напряженность и столкновения, достигшие апогея в 1933 году, когда дали о себе знать худшие последствия коллективизации.
Троцкий из изгнания справедливо метал громы и молнии против беспорядочной индустриализации, которой он противопоставлял быстрый, но сбалансированный индустриальный подъем, предложенный им ранее (в тот период, когда Сталин и Бухарин проводили осторожную политику, обвиняя Троцкого в авантюризме). Не легко отнести сталинскую стратегию индустриализации к какой-либо одной теории, будь она марксистской или нет. И уж конечно, невозможно отыскать ее истоки, если следовать анализу Троцкого, настаивавшего на опасности «термидорианства» и бюрократизма. Сталинская, потрясающая основы «революция сверху», конечно, не была проявлением бюрократизма. Здесь точнее подход Баро: «индустриализирующий деспотизм», возможно, отвечает идее Маркса об азиатском способе производства, но отнюдь не марксистскому ассоциированию азиатского способа производства с традиционным застоем.
В попытке скорейшей трансформации экономики центральный контроль над ресурсами был преобразован в то, что можно определить как приказную экономику и что в наше время Косыгин определил как «императивное планирование». В рамках такой системы автономия руководства предприятием заключается в основном в разработке лучшего способа подчинения указаниям сверху, а профсоюзная деятельность направлена к мобилизации рабочих на выполнение планов. В сталинской индустриальной модели участию рабочего класса в управлении отводится минимальное место: с высшей ступеньки иерархической лестницы государство-партия отдает приказы, и подчинение этим приказам есть основное условие достижения успеха. Суть советского опыта была такова, что многие отнюдь не наивные специалисты стали рассматривать этот способ организации экономической жизни как воплощение на практике марксистской или марксистско-ленинской теории. Действительно, у Маркса можно найти немало ссылок, подтверждающих идею централизованного планирования. И хотя, как известно, он указывал и на необходимость контроля со стороны «объединенных производителей», он, однако, всегда противился, как, впрочем, и Ленин, осуществлению контроля со стороны трудящихся, поскольку они преследовали бы корпоративные интересы. Фактическое устранение рыночного механизма, кажущийся закат «товарного производства» действительно создавали впечатление быстрого продвижения к социализму. В период энтузиазма, в 1929 – 1932 годы, раздавались голоса, призывающие к отмене политэкономии (как науки о стихийных меновых отношениях) и статистики, так как существовало планирование. Центральное статистическое управление было торжественно переименовано в Центральное управление народнохозяйственного учета (ЦУНХУ); сразу стали избегать употребления слова «экономический», поскольку русское слово «хозяйство» выражает скорее понятие «дело», чем «экономика». Этот теоретический экстремизм получил в ту пору аналогичное развитие и в других областях науки[179].
От некоторых из этих экстремистских уклонов впоследствии отказались, а вместе с ними были оставлены и самые безудержные фантазии специалистов по планированию, вероятно, в результате кризиса (этот термин не является преувеличением) 1933 года. Опубликованные отчеты показывают, что первый вариант второго пятилетнего плана, на 1933 – 1937 годы, был все еще чересчур фантастическим: например, в плане по добыче угля на 1937 год стояла абсурдная цифра 250 миллионов тонн. Однако, когда его наконец представили на утверждение XVII съезду партии в 1934 году, то плановые задания были существенно снижены (так, план добычи угля предусматривал 152 миллиона тонн); это свидетельствовало о большем реализме и вместе с тем о более чутком отношении к серьезнейшим нуждам потребителя. Были приняты, более того, стимулировались критерии эффективности и понимание издержек производства. Только в конце десятилетия началась работа над установочным учебником политической экономии, который по целому ряду причин был опубликован только в 1954 году. Сталин к тому времени умер, и экономисты уже в первые два года после этого принялись ставить коренные вопросы (например, о законе стоимости и его роли при социализме), которые выходили за рамки неадекватных и уязвимых формулировок, выдвинутых или одобренных Сталиным.
4. Коллективизация
Отношение Маркса к крестьянам было если не враждебным, то, уж вне всякого сомнения, презрительным. Он говорил об «идиотизме деревенской жизни», и в самом деле это определение хорошо отражало окружавшую его действительность. Основная масса крестьян была неграмотна, пассивна, суеверна. У мелких землевладельцев, казалось, не было никакого будущего. Они должны были стать жертвами капиталистического хозяйствования, подобно тому как мелкие лавочники и мелкие промышленники были обречены на вымирание в условиях монополистического капитализма. Важно отметить, что Маркс, давая определение производительного труда в условиях капитализма, не брал в расчет крестьянина, ведущего самостоятельное хозяйство, поскольку в «чистой» модели капитализма для него не находилось места. Труд крестьянина-единоличника должно было заменить более эффективное товарное сельское производство, которое извлекало бы прибыль из крупных хозяйств. Более того, у Маркса встречаются заметки о том, что после революции следует прибегнуть в деревне к «трудовым армиям».
Первые «ревизионисты» поставили все это под сомнение. Бернштейн, например, утверждал, что в сельском хозяйстве мало масштабных хозяйств, что крестьянин выживет и что с политической точки зрения просто глупо искать у крестьян поддержки программы, которая считала прогрессивным моментом их исчезновение. Поэтому не вызывает удивления то обстоятельство, что немецкие социал-демократы обрели очень мало сторонников в сельской местности. Никто, однако, ни Маркс, ни Энгельс, ни Каутский, не выдвигал положения о том, что следует прибегнуть к насилию для экспроприации собственности крестьянства. Превращение крестьянина в безземельного батрака считалось капиталистической тенденцией, и такие люди, как Каутский, ограничивались утверждением, что в дальнейшем эта тенденция станет прогрессировать и в задачу социалистов не входит тормозить или изменять этот процесс, идя навстречу пожеланиям крестьян.
Россия, однако, была населена в основном крестьянами. Что могли сказать русские марксисты о крестьянах в условиях социалистической революции, которая не могла победить без их поддержки? Тот же Маркс высказывал некоторые сомнения в отношении возможности применения его доктрины в полуазиатской стране, где сохранились традиционные крестьянские общинные институты. Эти сомнения отражены в различных набросках его ответа на письмо Веры Засулич, причем даже окончательный вариант не был в этом отношении достаточно ясным. Вероятно, бóльшая часть русских марксистов не были знакомы с письмом Маркса – оно было опубликовано только в 1924 году, – во всяком случае, они не принимали его в расчет. Если общинные институты «мир» и «община» начали распадаться, то сознание большинства русских крестьян находилось еще на докапиталистическом, доиндустриальном уровне. Попытки царского премьер-министра Столыпина создать сословие крестьян-собственников встретили сопротивление со стороны большей части того же крестьянства, о чем свидетельствует тот факт, что в хаосе революции они разрушили многое из того, что было сделано во время столыпинской реформы, вернувшись к общинному землепользованию, с периодическими переделами, запретом на куплю-продажу земли и т.д. Земельный голод крестьян, то есть их желание поделить поместья, являлся революционной силой, но, как только земля была бы поделена, частнособственнические, «эмбриональные» пока еще, инстинкты крестьянства, вне всякого сомнения, усилились бы и исчез бы всякий интерес к социалистической революции. В своей теории перманентной революции Троцкий предвидел, что в отсталой России пролетарская революция потерпит поражение «в момент, когда крестьяне повернутся к ней спиной». Нельзя было также считать общинные институты первым шагом к коллективизации. Несмотря на то что революция, как это ни парадоксально, влила в них новые силы, они не стали кооперативами производителей. Каждый двор возделывал свою полоску земли и держал собственный скот.
Большевики выступали за национализацию, меньшевики – за «муниципализацию» земли, но ни те ни другие не видели другой альтернативы, как передать крестьянам полный контроль над землей и ее продуктами. На практике крестьяне впоследствии сами осуществили аграрную реформу. В деревне большевики имели мало членов своей партии, еще меньше – власти. В 1917 году они вынуждены были разрешить крестьянам взять землю и разделить ее по своему усмотрению. Это происходило в разных местах по-разному, в зависимости от расстановки сил на местах, но, как правило, происходило перераспределение не только земель крупных помещиков, но и наиболее зажиточных крестьян. Общим результатом явилось сокращение неравенства между крестьянами.
Однако неравенство продолжало существовать, особенно после гражданской войны, в связи с нехваткой орудий труда и лошадей. У одних они были, у других нет. По этим и другим причинам (количество здоровых мужчин в данной семье, тенденция к пьянству и т.д.) расслоение среди крестьянства усилилось, став основным вопросом политической жизни 20-х годов. Еще до революции Ленин надеялся на поддержку пролетарской революции безземельными батраками и «беднейшим крестьянством», тогда как середнякам отводилась роль колеблющихся, а наиболее зажиточным, так называемым кулакам, – роль классовых врагов. В 20-е годы широко обсуждалась угроза, исходящая от кулака: не слишком ли опасно возрастет власть кулаков и не будут ли они шантажировать Советское государство, пользуясь контролем над излишками товарной продукции, или же, напротив, кулаков следует рассматривать как полезных производителей, которых надо поощрять и которые, как утверждал Бухарин, постепенно «врастут» в социализм, благодаря их связи с городскими и финансовыми секторами социалистического общества.
Говорили (особенно Теодор Шейнин[180]), что сам подход к проблеме был ошибочным, поскольку недооценивалась межгенерационная мобильность между бедными, средними и богатыми крестьянами, которые зачастую находились между собой в родственных или брачных отношениях. Вследствие этого среди крестьян существовала большая солидарность, нежели это признавалось в доминирующих теориях. Поскольку основные проблемы, с которыми столкнулись власти после революции, широко известны, ограничимся их обобщением. Аграрная «реформа», осуществленная революцией, раздробила крупные помещичьи хозяйства, а также большую часть наделов наиболее богатого крестьянства. В соответствии с традициями мелких крестьянских хозяйств их собственники производили главным образом то, что было необходимо для их существования; проблема обострялась также непомерно высокими ценами. В результате резко уменьшилась продажа сельскохозяйственных продуктов по сравнению с довоенным периодом, тогда как промышленное развитие требовало достаточно высокой степени товарного производства, чтобы снабжать развивающиеся города и экспортировать сельскохозяйственную продукцию.
Именно это Преображенский и другие называли проблемой «первоначального социалистического накопления». Следовало переместить ресурсы из частного сектора (в основном крестьянского) в растущий городской социалистический сектор при помощи какой-то формы эквивалентного обмена. Хотя в принципе все были с этим согласны, ссылка Преображенского на необходимость «эксплуатации» крестьянства вызвала многочисленные протесты Бухарина и его сторонников. Можно было добиться немедленного роста товарной продукции, поощряя наиболее богатые и производительные крестьянские хозяйства подняться выше уровня соседей, но это означало бы во всех отношениях проведение политики в пользу кулака. Эту мысль максимально ясно выразил Бухарин, который в 1925 году выдвинул свой пресловутый лозунг «Обогащайтесь». Это было слишком даже для Сталина, в то время его союзника. И хотя Троцкий разоблачил эту политику как проводимую в пользу кулака в ущерб большинству крестьян, сам он в 1923 году выдвигал аналогичное предложение: крестьянин должен «богатеть»[181]. В самом деле, каким другим способом крестьянское частное сельское хозяйство могло производить необходимые излишки, сверх своих деревенских нужд? Сделать выбор в пользу поддержки середняка, объявив войну кулакам, не имело никакого смысла с точки зрения сельского хозяйства – середняк, наладивший хозяйство, почти автоматически сам становился кулаком. Нельзя было добиться увеличения товарной продукции, если каждого крестьянина, добившегося успеха, рассматривать как классового врага, с которым надо бороться.
Постепенный рост промышленных капиталовложений, начавшийся в 1926 году и ускорившийся с 1928 года, обострил проблему. Недостаток товаров широкого потребления, высокие цены на продовольственные товары на свободном рынке и низкие закупочные цены на зерно привели в 1927 – 1928 годах к кризису зернового хозяйства. Тогда-то и пришли к решению навязать тотальную коллективизацию и покончить с кулаком как классом путем арестов и высылки. Последствия – массовое сокращение поголовья скота, голод, серьезные трудности, резкое сопротивление крестьян – слишком хорошо известны, чтобы останавливаться на них. Поскольку настоящая статья не ставит целью изложение истории экономического развития этого периода, нам предстоит перейти теперь к следующему вопросу: что общего все это имело с марксизмом или, точнее, на базе какой марксистской или марксистско-ленинской концепции развертывались все эти события или проводилась такая политическая линия? Второй вопрос: какие уроки предстояло из этого извлечь и в какой степени коллективизация достигла своей цели?
Мне кажется достаточно ясным, что принудительная коллективизация полностью расходилась с доктриной и традициями марксизма. В работах Маркса нет абсолютно никаких указаний на возможность применения по отношению к крестьянству полицейских мер (хотя их интересы и образ мышления мелкобуржуазны), тем более если оно составляет большинство населения. Маркс предвидел его устранение силами монополистического капитализма, а не ОГПУ! Более того, Энгельс выступал против применения силы к крестьянам. Позиция Ленина была более сложной, но нет никакого сомнения в том, что в 1921 году и позднее он был горячим сторонником союза с крестьянством, основанного на рыночных отношениях. Как мы уже говорили, в одной из своих последних работ – «О кооперации» – он ратовал за крайне осторожный и постепенный подход: крестьяне должны были прийти к коллективному хозяйствованию в результате проведения гибкой политики добровольного кооперирования, осознавая преимущества, которые дает им механизация в широких масштабах. (Ленин очень верил в пропагандистскую силу тракторов и электрификации.) Троцкий не разделял отношения Бухарина к кулакам, но никогда не предлагал насильственной коллективизации, весьма отличающейся от «ограничения эксплуататорских тенденций кулачества». Преображенский считал, что режим столкнулся с противоречиями, разрешимыми только с помощью революции на развитом Западе, и, хотя он вместе со всей партией отдавал предпочтение коллективному ведению сельского хозяйства перед частным, он никогда не видел решения проблемы в принятии полицейских мер.
Сталин все это хорошо знал, и когда он развернул свою кампанию, то сделал это, так сказать, нечестно. Поскольку принуждение (когда речь шла не о классовом враге – кулачестве) явно противоречило официальной доктрине, он заявил, что большинство крестьян добровольно вступило в коллективные хозяйства, за исключением случаев, когда из-за излишних усердий чиновников была искажена линия партии. Без сомнения, в отдельных районах наиболее бедные крестьяне приняли участие в ликвидации (и ограблении) кулаков, а некоторые из них, возможно, добровольно вошли в колхозы. Но ныне общепризнано, что большинство крестьян сделало это по принуждению. Необходимость во лжи свидетельствует о том, что все происходившее не соответствовало доктрине и идеологии. Более того, Сталин заявил, что он якобы хотел осуществить ленинский «кооперативный план», то есть следовал указаниям, данным в 1923 году умирающим Лениным. Это тоже было ложью, как это может установить всякий, кто перечитает статью Ленина.
Поделиться книгой: