Русская литература от олдового Нестора до нестарых Олди. Часть 1. Древнерусская и XVIII век

Итак, средневековый текст ценен сам по себе. Текст не воспринимается как выражение авторской позиции. Поэтому и категория плагиата к нему тоже будет неприменима. И если про автора «Слова о полку Игореве» мы знаем массу всего, кроме имени, то имя автора «Задонщины» – Софроний Рязанец. И это всё. О его личности текст не говорит ничего. Ну, кроме того, что «Слово» он знал и немножко обладал талантом.

Читать будем в переводе, «Слово» мы уже разбирали, а больше тут в оригинал лезть незачем.

«Князь великий Дмитрий Иванович со своим братом, князем Владимиром Андреевичем, и со своими воеводами был на пиру у Микулы Васильевича, и сказал он: “Пришла к нам весть, братья, что царь Мамай стоит у быстрого Дона, пришел он на Русь и хочет идти на нас в Залесскую землю”».

Понимаете, то, что решение принимается на пиру, меня как-то наводит на мысли о русских былинах. Как я уже говорила, русский эпос – поздний, но эта вот ситуация на пиру очень фольклорна.

«…лучше ведь, братья, возвышенными словами вести нам этот рассказ про поход великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, потомков святого великого князя Владимира Киевского. Начнем рассказывать о их деяниях по делам и по былям… Вспомним давние времена, восхвалим вещего Бояна, искусного гусляра в Киеве. Тот ведь вещий Боян, перебирая быстрыми своими перстами живые струны, пел русским князьям славы…»

Ну и так далее. Так вы прекрасно понимаете, здесь просто откровенно калькируется текст «Слова о полку Игореве», просто подставить современные имена.

«Се бо князь великий Дмитрей Ивановичь и братъ его, князь Владимеръ Андрѣевичь, помолися Богу и пречистей его Матери, истезавше ум свой крѣпостию, и поостриша сердца свои мужеством, и наполнишася ратного духа…»

Обратите внимание, что вот это «наполнишася ратного духа» и прочее откровенно калькировано из «Слова», но вставляется, что герои помолились. В «Слове», конечно, этого быть не могло.

«Звенит слава по всей земле Русской: в Москве кони ржут, трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят знамена русские у Дона Великого на берегу».

Опять же у нас прямые кальки. Дальше пассаж относительно курян, то есть воинов Всеволода, достается братьям Ольгердовичам, литовским князьям, Андрею и брату его Дмитрию:

«Те ведь – сыновья Литвы храбрые, кречеты в ратное время и полководцы прославленные, под звуки труб их пеленали, под шлемами лелеяли, с конца копья они вскормлены, с острого меча вспоены в Литовской земле».

Заметьте, в «Слове о полку Игореве» – «с конца копья вскормлены», а здесь к этому добавили, что с вострого меча они вспоены в литовской земле. Вот такая творческая доработка.

И так далее, я не буду вам зачитывать все кальки из «Слова».

Курьезный момент:

«Руская земля, то первое еси как за царем за Соломоном побывала».

Вы спросите, что Русская земля делала за царем Соломоном, как она туда попала и в каком качестве. Наиболее признанная точка зрения, что это искаженное «О Руская земле! Уже за шеломянемъ еси!». Слово «шеломя» в данном случае к «шлему» не имеет отношения. Это холм. Понятно, что холм и шлем – они похожи. Вот то самое эмоциональное восклицание из «Слова о полку Игореве»: «О Русская земля, ты уже скрылась за холмом» – как предчувствие будущей беды. А здесь, что такое «шеломя», автор не знает, пытается понять как-то по-своему, и поэтому «шеломя» превращается в «Соломона»… понимаете, надо непонятное слово заменить на понятное. А что получится бессмыслица – мелочи жизни. Вот что мешало ему всю фразу выкинуть – не знаю.

В защиту Софрония Рязанца скажем, что в «Задонщине» есть целый один собственный образ. Расстарался. Переписывал, переклеивал, перетасовывал, но всё-таки на один образ его хватило. И больше того, этот образ мы с вами потом увидим в «Сказании о Мамаевом побоище».

«А уже соколы, и кречеты, белозерские ястребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шелковые путы, взвиваясь под синие небеса, звоня золочеными колокольчиками на быстром Дону, хотят ударить на несчетные стада гусиные и лебединые, то богатыри и удальцы русские хотят ударить на великие силы поганого царя Мамая».

Золотые колодки – то есть колодки, на которые сажали птиц, золоченые колокольчики – это колокольчик, который привязывали к ловчей птице. Итак, подобно тому, как соколы и кречеты обрывают опутенки, срываются с колодок и, звеня своими колокольцами, бросаются на стада гусиные и лебединые, так богатыри русские хотят напасть на поганого царя Мамая. Хороший образ, безусловно; образ приживется.

«Тогда князь великий Дмитрий Иванович вступил в золотое свое стремя, сел на своего борзого коня, и взял свой меч в правую руку, и помолился Богу и пречистой его Матери. Солнце ему ясно на востоке сияет и путь указует, а Борис и Глеб молитву возносят за сродников своих».

Как вы понимаете, это у нас отсылка к пассажу из «Слова», когда солнце ему тьмой путь закрывает. Здесь, оцените разницу, он и помолился, и его сопровождают Борис и Глеб, о чем мы говорили многократно.

«Черна земля под копытами, костями татарскими поля усеяны, а кровью их земля залита. Это сильные рати сошлись вместе и растоптали холмы и луга, а реки, потоки и озера замутились. Кликнуло Диво в Русской земле, велит послушать грозным землям».

Здесь Див из «Слова о полку Игореве» – единственный, кто сохранился из языческих образов, и он в той же позиции, что и в «Слове», где «встрепенулся Див, кличет на вершине дерева, велит прислушаться земле неведомой: Волге, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тмутараканский истукан». Див – это какой-то очень архаический образ, мы о нем ничего не знаем, кроме того, что он сидит на этой самой верхушке дерева и громко кричит. Соловей-Разбойник? Не думаю, что надо искать параллели между ними, по крайней мере, прямой связи нету, просто Див – это враждебное Руси какое-то мифологическое существо. В «Задонщине» Див прекратился в Диво, среднего рода, но он сохранился, потому что существо вражеское. Он и дальше будет в «Задонщине»: «Уж Диво кличет под саблями татарскими, а тем русским богатырям под ранами», – в битве русским полкам плохо, и вот он Див, вот он с татарами.

Дальше у нас снова абзацами идут кальки из «Слова», я этого читать не буду, читайте потом сами.

«И воскликнул князь великий Дмитрий Иванович: «Господи Боже мой, на тебя уповаю, да не будет на мне позора никогда, да не посмеются надо мной враги мои!» И помолился он Богу, и пречистой его Матери, и всем святым, и прослезился горько, и утер слезы».

Прослезиться от избытка чувств при молитве, как я уже сказала, вполне нормально. Я не думаю, что это гипербола. Оцените зато степень христианизации.

Теперь смотрите. Пока у нас черна земля под копытами костьми была посеяна, а кровью полита, то косяком шли цитаты из «Слова», потому сначала русским войскам пришлось тяжко, потом случился перелом в битве, и это было хорошо для исхода битвы. Но очень плохо для писателя. Да, совершенно верно: ка-ак писать дальше?! Автор «Слова» не снабдил нас описанием победы, злой какой! Говоря серьезно, я не помню, кто первым сказал фразу о проблеме косноязычия русской литературы. Ну вот она, во всей красе.

Цитирую. Даже в оригинале, чтобы грустнее было.

«Тогда князь великий почалъ наступати».

Оцените. Оцените его муки, вам станет его жалко, он не виноват. У него было татаро-монгольское иго. И вот в оригинале. Как мог, так и смог.

«Гремят мѣчи булатные о шеломы хиновские. И поганые покрыша главы своя руками своими. Тогда поганые борзо вспять отступиша».

Это, конечно, тоже тот шедевр стиля, о котором мы мечтали с детства, н-да.

«Ветер ревет в стягах великого князя Дмитрия Ивановича, поганые спасаются бегством, а русские сыновья широкие поля кликом огородили и золочеными доспехами осветили. Уже встал тур на бой!»

Надеюсь, вы видите три цитаты из «Слова» – и поля, перегороженные кликом (это было про половцев, а здесь это победный клик русских), и посвечивающий золотой доспех, и тур-то, и другое из пассажа про Всеволода. Страница «Слова о полку Игореве», изрезанная маникюрными ножницами.

Зато дальше жить стало немного проще. Потому что дальше русские вдовы оплакивают погибших. И, соответственно, берем плач Ярославны, переводим его из арии в хор, и получается более-менее нормально. Цитировать не буду, я устала от этого художественного вырезания.

Кстати, в финале: «Уже бо вержено Диво на землю». Что логично. Див, вот ведь уцелел в тексте! Гад такой. Ну, потому что гад, потому и уцелел. Он и там плохой, и тут плохой. Я напомню вам, что в «Слове о полку Игореве», когда будет разгром: «Уже връжеса Дивь на землю», – то есть Див набросился на землю. Здесь же он повержен на землю.

Из златого слова Святослава идет в финале:

«Стреляй, князь великий, по всем землям, рази, князь великий, со своей храброй дружиной поганого Мамая-хиновина за землю Русскую, за веру христианскую».

Здесь вот этот призыв, понятно, не к кому обращать, и поэтому автор обращается к Дмитрию – как заключительный аккорд. Абсурдно призывать стрелять Мамая после победы над ним, но зато фраза красивая и пафосная. Вот такой коллаж под названием «Задонщина».

Теперь у нас начинается «Сказание о Мамаевом побоище». Как вы понимаете, с точки зрения русской литературы благословенного десятого века, ежели мы читаем произведение про войну, то оно должно учить чему-нибудь хорошему, иначе зачем оно надо. Именно поэтому «Задонщины» всего восемь списков сохранилось – ну что такое, никакой конкретики, одни украсы, оно же должно быть нравственным, оно должно быть познавательным. А вот «Сказания о Мамаевом побоище» уже десятки списков, сводимых один к другому, оно переписывалось много, и его очень любили за детализацию. Некоторые моменты в нем будут просто уникальны, там, например, перечень купцов-сурожан, которого больше нет нигде, есть еще впечатляющие детали, мы их посмотрим. Всё это вызывает к «Сказанию» очень много доверия. В каком месте подвох? Подвох в том, что обилие достоверных деталей в одном месте совершенно не гарантирует достоверности остальных деталей. Деталировка и достоверность – это слова на одну букву. На этом сходство между ними заканчивается. Довольно сложно осознать, что «Сказание о Мамаевом побоище» является художественным текстом. И поэтому целый ряд моментов там будет весьма своеобразно изложен.

В первую очередь, это отношения между Москвой и Рязанью. Я напомню, что город Рязань, после того как был сожжен Батыем, так и не восстанавливался. То, что у нас сейчас называется Рязанью, это город Переяславль-Рязанский, переименованный Екатериной Второй. И соответственно, Олег Рязанский – это князь города Переяславля-Рязанского, и если вас хорошо учили в школе истории, вы знаете, что Олег Рязанский был с Мамаем, он был против Москвы… ой, как же так, рязанец – и вдруг с Мамаем?! Он с врагами Руси, ужас! Почему он был против Дмитрия? Это правда, но почему это было? А потому что Дмитрий в свое время этот самый Переяславль-Рязанский сжег. Я вам сто раз говорила про великих политических деятелей, про политику и чистые руки. Там были очень сложные разборки между Москвой и Рязанью. И Дмитрий в том числе собирал дань с русской земли. Что они там с Олегом не поделили, я сейчас не вспомню подробности, но факт, что у Олега Рязанского были очень веские основания не присоединяться к Дмитрию Ивановичу. И когда мы сейчас будем читать текст «Сказания», то вы с интересом обнаружите, как эти милые разборки трактуются. Понимаете, когда наш хороший Дмитрий Донской сжег русский город, – такие исторические факты в школьный учебник истории не войдут, им там не место. Не надо школьникам лишнего выдавать, это правда, я без иронии. Потому что школьникам надо всё-таки выдавать достаточно четкую систему нравственных ценностей. Или должен быть очень хороший учитель, чтобы приучать любить родную историю не обелённой. Но проще некоторую информацию просто убирать, чем надеяться на то, что все учителя будут хорошими.

Другой любопытный момент. Митрополит Киприан. Который, как нам любезно сообщает летопись, к тому времени умер. Ну, умер, ну, бывает такое с человеком, даже с митрополитом бывает. Умер, но не вовремя для сюжета. Тут он вполне себе действующее лицо. И ряд других расхождений с летописями будет. То есть надо очень четко понимать, что перед нами заведомо художественный текст. И достоверности там не больше, чем в шедеврах соцреализма.

Ну, давайте почитаем.

«Попущением Божиимъ за грѣхы наша… – да-да, уже было. –…от навождениа диаволя въздвижеся князь от въсточныа страны, имянем Мамай, еллинъ сый вѣрою…» «Сый» – значит «сущий». После чего у вас возникает вопрос, а что это, с какой стати, Мамай вдруг эллин? Эллин в данном случае – это язычник. То есть сущий язычник. «…еллинъ сый вѣрою, идоложрецъ и иконоборецъ, злый христьанскый укоритель. И начатъ подстрѣкати его диаволъ и вниде вь сердце его напасть роду христианскому, и наусти его, како разорити православную вѣру».

Вот так. Всё четко и ясно. Как вы понимаете, в основе там была сущая политика, а отнюдь не вопросы веры. Дальше оцените. Это вам уже не «Задонщина». Это хоть немножечко, но уже собственное. Я обожаю этот пассаж. «Поиде же безбожный на Русь, акы левъ ревый пыхаа, акы неутолимая ехыдна гнѣвом дыша». «Аки лев ревый пыхая» переводят как «ревя яростью». Аки неутолимая ехидна гневом дыша. По-моему, прекрасный образ. «И доиде же до усть рѣкы Вороножа и распусти всю силу свою и заповѣда всѣм татаром своимъ яко: “Да не пашете ни единъ васъ хлѣба, будите готовы на русскыа хлѣбы!”». Это стандартный ход для воинского сюжета.

Дальше Олег Рязанский пишет письма Мамаю и Ольгерду Литовскому. Историки тихо хихикают, потому что Ольгерду писать-то, конечно, было можно. Вот получить ответ было несколько затруднительно, потому что Ольгерд Литовский к тому времени умер. Но кто в нашем соцреализме обращает внимание на такие мелочи?

Теперь мы с вами в первый раз сталкиваемся с прекрасным образом, с которым будем иметь дело и в дальнейшем тоже. «А огосударь князь великий Дмитрий Ивановичь смиренъ человекъ и образъ нося смиреномудрия, небесных желаа и чаа от Бога будущих вѣчных благъ, не вѣдый того, что на него съвѣщевають золъ съвѣтъ ближнии его друзи». Итак, у нас во всей красе возникает образ смирения. И такой он благочестивый и незлобивый, что ничего не знал, и это считается достоинством для князя-полководца. Оцените. Трудно жить в мире идеологической литературы… Дальше Дмитрий будет молиться, как вы понимаете (это мы с вами пропустим, снова цитата на цитате). Такой благочестивый, что ничего не знал. «И прослезился», как скажет классик. Дальше он у нас обращается к митрополиту Киприану, о чем я уже сказала, что это чистый вымысел. Обойдемся без оригинала, будем читать в переводе. Итак, он пошел к митрополиту, поведал, как Ольгерд Литовский (с того света) и Олег Рязанский соединились с Мамаем, это цветочки, держите ягодки. «Преосвященный же митрополит сказал: “А сам ты, господин, не нанес ли какой обиды им обоим?”» – вот она, церковь, призывающая к смирению! «Князь же великий прослезился и сказал: “Если я перед Богом грешен или перед людьми, то перед ними ни единой черты не преступил по закону отцов своих. Ибо знаешь и сам, отче, что удовлетворен я своими пределами, и им никакой обиды не нанес, и не знаю, отчего преумножились против меня вредящие мне”». Про «прослезился» я пошутила, а оно дальше в тексте. Будете читать Булгакова – поймете, откуда оно в нашей культуре берется. Итак, это чистейшая придворная литература. Тут всё прекрасно. Что против него объединились уже умерший Ольгерд с пока еще живым Олегом Рязанским, и «я не мог никакой обиды нанести им» – подумаешь, Рязань сжег, мелочи жизни. Поэтому я хочу, чтобы вы понимали, что проблема придворной литературы у нас стояла уже тогда.

Дальше идет его визит к Сергию Радонежскому. Пересвет и Ослябя, которые здесь и упоминаются, монахи, которые были «известными в сражениях ратниками, не одно нападение встретили… И дал он им вместо оружия тленного нетленное – крест Христов, нашитый на схиму, и велел вместо шеломов злаченых возлагать на себя». Оцените образ «крест вместо шлема» и задумайтесь о мере художественности.

Идет прощание с женой, она плачет, боярыни плачут, жены воеводские плачут, жены слуг плачут, и я тоже плачу, потому что вот эти слезы при прощании – это единственное чувство женщины, на которое она будет иметь право во всей остальной древнерусской литературе аж до семнадцатого века. И вы тоже прослезитесь. «Князь же великий, еле удерживаясь от слез, не стал плакать при народе, в сердце же своем сильно прослезился, утешая свою княгиню, и сказал: “Жена, если Бог за нас, то кто против нас!” Солнце ему на востоке ясно сияет, путь ему показывает», – где-то я это уже читала. «Тогда ведь как соколы сорвались с золотых колодок из каменного града Москвы, и взлетели под синие небеса, и возгремели своими золотыми колокольцами, захотели ударить на большие стада лебединые и гусиные; то, братья, не соколы вылетели из каменного града Москвы, то выехали русские удальцы со своим государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем, а наехать захотели на великую силу татарскую». Вот вам, пожалуйста, сначала цитата из «Слова о полку Игореве» через «Задонщину» и дальше – единственный образ из «Задонщины».

Олегу Рязанскому достается, как вы понимаете, роль злодея. Лирическое отступление. Я в Рязани была, у меня там была выставка моих кимоно, такой очень своеобразный путь, который меня связал с Рязанью. Причем тогда еще музей был в их Кремле, в палатах, которые они называли Дворец Олега, хотя реально это архиерейские палаты. Так что Олега Рязанского в Рязани уважают весьма и довольно сложно решают вопрос об отношении с Москвой, потому что Олег Рязанский у них – городской герой. И вот как раз там стояла проблема выселения музея церковью, сначала церковники часть музея отъели, совсем хотели выселять. (Сейчас выселили; я не буду это комментировать, да?) А тогда я в свободное от выставки время читала то, было что на музейных стендах (в служебной части, не в экспозиционной), и читала гневные тексты, филиппики о том, что сейчас церковь любит говорить, что она-де помогала в борьбе против татар, хотя на самом-то деле «поведай мне, всё ли ты исправился перед ними», как нам сообщает то же самое «Сказание о Мамаевом побоище», уплатил ли дань, не бунтуешь ли. Не призывала церковь к борьбе с татарами, к смирению она призывала.

Так вот, Олег Рязанский, отрицательный герой, произносит прекрасный психологический монолог. Понятно, пятьсот процентов литературы, смотрим на это чисто как на литературный текст.

«Услышав же то, князь Олег Рязанский испугался и на бояр своих осердился и разъярился: “Почему мне не поведали до сих пор? Тогда бы я послал к нечестивому царю и умолил его, и никакое бы зло не приключилось! Горе мне, потерял я разум свой, но не я один ослабел умом, но и больше меня разумный Ольгерд Литовский; но, однако, он почитает веру латинскую… я же, окаянный, познал истинный закон Божий! И отчего совратился я?”».

Вот такой прекрасный ему монолог вписали. Классический литературный прием: герой ничего, ну ничегошеньки не знал! Ему не доложили бояре, вот кто виноват!

Дальше Ольгерд, который, как мы помним, персонаж еще более литературный, потому что реальный уже мертв, начинает рвать и метать, ну просто рвать и метать, причем я не язвлю, я цитирую.

«… нача рватися и сердитися, глаголя: «Елико человеку не достанеть своеа мудрости, тъй всуе чюжую мудрость требуеть: николи же бо Литва от Резани учима была!» То есть «…никогда же Литву Рязань не учила».

Дальше читаю в переводе.

«Ныне же свел меня с ума Олег, а сам и пуще погиб. Так что теперь побуду я здесь, пока не услышу о московской победе».

Ольгердовичи, которые участвовали в битве, предлагают Дмитрию следующее.

«Если хочешь твердого войска, то прикажи за Дон перейти, чтобы не было ни у одного мысли об отступлении; о великой же силе врага не раздумывай, ибо не в силе Бог, но в правде: Ярослав, перейдя реку, Святополка победил, прадед твой, князь великий Александр, Неву-реку перейдя, короля победил, и тебе, призывая Бога, следует то же сделать. И если разобьем врага, то все спасемся, если же погибнем, то все общую смерть примем – от князей и до простых людей. Тебе же, государю великому князю, ныне нужно забыть о смерти, смелыми словами речь говорить, чтобы от тех речей укрепилось войско твое».

Смотрите. Здесь есть очень любопытный момент. Как я уже сказала, мотив удали – это важнейший мотив для средневековой культуры. И поэтому принцип: перейти реку, чтобы не было возможности отступать, – это очень распространенный мотив, и, судя по всему, и в жизни был тоже, в литературе тем паче, всё тут в порядке, но… Я хочу обратить ваше внимание вот на что. Насколько стоит за этим диалогом реальность? Очень похоже, что это вполне эпический мотив героя-советчика. Есть главный герой, и у него есть герой-помощник. То есть решение Дмитрия перейти реку уместнее ввести в текст как совет Ольгердовичей. Литературный, не реалистичный прием!

Идем дальше. Теперь начинаются собственные образы «Сказания». Причем больше того, этот образ прекрасен тем, что, он описывает видимое глазами. Для простоты я буду читать вам в переводе.

«Князь же великий, взяв с собою брата своего, князя Владимира, и литовских князей… и взъехав на высокое место, увидел образа святых, шитые на христианских знаменах, будто какие светильники солнечные, светящиеся в лучах солнечных; и стяги их золоченые шумят, расстилаясь как облаки, тихо трепеща, словно хотят промолвить; богатыри же русские стоят, и их хоругви, точно живые, колышутся, доспехи же русских сынов будто вода, что при ветре струится, шлемы золоченые на головах их, словно заря утренняя в ясную погоду, светятся, яловцы же шлемов их, как пламя огненное, колышутся».

Очень красивый образ, и, заметьте, он вполне реалистично описывает русское войско. Так что всё-таки могут писать художественно, если очень захотят.

Куча примет перед боем. Огромное просто количество. Кто любит Шекспира, кто любит «Генриха Пятого», тот вспоминает, как Генрих обходит войско перед битвой. Здесь будет ровно то же самое.

«Услышал я землю, рыдающую двояко: одна сторона, точно какая-то женщина, громко рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона, будто какая-то дева, вдруг вскрикнула громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень. Я ведь до этого много теми приметами битв проверил…» – и так далее.

Упоминается, что Дмитрий поменялся доспехом с боярином Михаилом Бренком: «Любил он его сверх меры, и знамя свое багряное повелел оруженосцу своему над Бренком держать. Под тем знаменем и убит был вместо великого князя». Такая ситуация, когда князь доверяет боярину командовать вместо себя, – сложно с ней, я не знаю, как это сейчас трактуется. Вы же понимаете, что Дмитрий Иванович был человек сложный, и победа на Куликовом поле – это, конечно, очень хорошо. Но одно дело, когда в четвертом классе проходят Куликовскую битву, а когда мы уже в средней школе это проходили, то вполне себе учили про Тохтамыша, который потом успешно сжег Москву. Поэтому Дмитрий Иванович был немножко не настолько великий стратег, как его изображают в учебнике для четвертого класса средней школы. И поэтому мое личное отношение к тому, что Дмитрий пошел сражаться сам как простой ратник, оставив вместо себя под княжеским знанием Бренка, – это признание того, что Бренко как полководец в битве лучше. Может быть и так. Сложно. То, что Дмитрий хотел избежать гибели, – это абсурд. Сражаться как простой ратник – это, безусловно, не способ избежать гибели. Мотивация «любил сверх меры» означает оказать честь, назначить командующим сражением. Эта мотивация их устраивала.

Дальше у нас идет битва, это мы с вами пропустим.

«…начали поганые одолевать. Вот уже из знатных мужей многие перебиты, богатыри же русские, и воеводы, и удалые люди, будто деревья дубравные, клонятся к земле под конские копыта: многие сыны русские сокрушены».

Что ж, хороший, красивый текст. И свой, не из «Слова» списан.

А вот дальше, смотрите, я уже упоминала этот эпизод, теперь мы его увидим во всей красе.

«Это мы слышали от верного очевидца, который находился в полку Владимира Андреевича; он поведал великому князю, говоря: “В шестой час этого дня видел я, как над вами разверзлось небо, из которого вышло облако, будто багряная заря над войском великого князя, скользя низко. Облако же то было наполнено руками человеческими, и те руки распростерлись над великим полком как бы проповеднически или пророчески. В седьмой час дня облако то много венцов держало и опустило их на войско, на головы христиан”».

Вот, даже указали, в каком полку. После этого вы будете верить каждому слову, что тут написано, даже про Ольгерда с Киприаном. Итак, облако как багряная заря. Уже впечатляет. Венцы – естественно, мученические венцы. То есть каждый павший в Куликовской битве – это мученик за веру. Я подержу паузу, чтобы вы попытались себе это представить. Это облако, наполненное руками, над войском, каждая рука держит венец… Сальвадор нервно курит в своей Дали. Я как себе это визуализировала, так мне стало нехорошо. Но они так видели. Запомните, выучите наизусть это облако с венцами, оно теперь накроет всю русскую литературу. Хотя текстуально, спасибо, его больше уже нигде не будет. Но как архетип нашей культуры – это облако до сих пор. Будем и будем возвращаться к этому.

Далее идет атака засадного полка. И снова памятный вам образ соколов:

«…словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем».

И в финале…давайте по-древнерусски попробую:

«Грозно, братие, зрѣти тогда, а жалостно видѣти и гръко посмотрити человечьскаго кровопролитиа – аки морскаа вода, а трупу человечьа – аки сѣнныа громады: борзъ конь не можеть скочити, а в крови по колѣни бродяху, а рѣки по три дни кровию течаху».

Заметьте, здесь и без «Слова о полку Игореве» справились.

Вот вам в общих чертах «Сказание о Мамаевом побоище». И вот из этого будет потом прямо или косвенно выходить вся наша военная проза, недаром «Сказание» будут переписывать достаточно активно, и в наш принцип описания военных действий это войдет во всей красе. Я сегодня уже упомянула «Войну и мир» Толстого. Помните капитана Тушина? Да-да, маленький капитан, на батарее, очень отважный. Где он сражался? В какой баталии? Что? Бородино? Видите, как работает наше сознание! Если герой – то под Бородино. То есть писатель пытается перебить этот архетип культуры, пытается сказать, что героизм не зависит от того, что это за война, а читатель его редактирует: если герой, то война – освободительная! Нифига (простите мою модальность) не под Бородино капитан Тушин, а вовсе даже под Шенграбеном, в первом томе! Но вот для нас под Аустерлицем, который не есть русская освободительная война, героев нет. Если вы чуть-чуть задумаетесь, то тот же самый артиллерийский капитан под Аустерлицем такой же герой, как и на Бородино. Ага? Понимаете, простому батарейному капитану – ему нету разницы, где быть. Он будет совершенно одинаково совершать подвиги, что на чужой земле и на чужой войне, что на своей земле и на своей войне, потому что он или герой, или не герой. Но для нас под Аустерлицем – не та война! Там облака не было! Куликовского облака с руками и венцами. Есть война праведная, есть война неправедная. На праведной войне все – герои (и там облако!), на неправедной войне нету героев. А если автор забунтовал, как Лев Николаич, то наше сознание его отредактирует. Я очень жестко обращаю ваше внимание, что понятия героизма как такового в нашей культуре нет и быть не может. У нас героизм только на правильной войне, где каждый павший – мученик. На этой возвышенной ноте мы с вами сегодня и заканчиваем.

Лекция 5. Два непонятых шедевра

Хронология у нас сегодня отправляется на заслуженный отдых. Мы первый раз нарушаем хронологическую последовательность, и этим мы будем заниматься в рамках нашего курса долго и с удовольствием. Итак, мы сегодня берем два произведения XV и XVI века, у которых судьба в русской культуре была примерно одинаково незавидна. Мы берем проблему украшенности в литературе, и, как вы понимаете из всего, что я вам уже говорила, красота стиля – это то, что совершенно не интересовало нашу дорогую культуру, так что этим произведениям обоим не повезло. Это, с одной стороны, Епифаний Премудрый, с другой стороны – злосчастная «Повесть о Петре и Февронии», которую сейчас, конечно, превознесли, но от этого ей не повезло еще сильнее.

Что между этими произведениями общего, ведь они совершенно разные? Почему я их объединяю? Епифаний Премудрый – человек более чем христианского мировоззрения, автор «Жития Сергия Радонежского», которое мы с вами разбирать не будем. Почему его основной труд мы не будем читать? Потому что сложности стиля, которые Епифаний там проявлял, при последующих переписываниях… что с ними случилось? Правильно, они убирались за ненадобностью. Понимаете, на что похоже «Житие Сергия Радонежского»? Представляете себе питерский особняк, превращенный в коммунальную квартиру, благо в Питере они до сих пор в изобилии. Где-то лепнина осталась, где-то сбита, где-то перегородки фанерные, где-то восхитительная стена вся в проводах… смотреть жутко. Потому что простым людям в этом надо жить, а не любоваться всяким узорочьем. Понимаете? Поэтому «Житие Сергия Радонежского» дошло до нас в очень сильно видоизмененном состоянии. Особенности стиля Епифания Премудрого сплошь и рядом утрачены, другие эпизоды добавляются переписчиками, естественно, лишенные какой-либо стилистической связи с оригиналом. Смотреть больно… поэтому смотреть на это мы не будем.

Существенно больше повезло «Житию Стефана Пермского». Кто такой Стефан Пермский? Ну что нам эта Гекуба? Кто о нем читать будет! Ну да, этот человек в Пермской земле чрезвычайно уважаем, потому что это был миссионер, который отправился к диким пермякам бороться с язычеством. Мифолог в лице моей морды негодует, но что поделать. Поскольку биография Стефана интересовала только пермяков, то естественно, что его житие переписывалось мало и редактировалось еще меньше. Поэтому стиль Епифания Премудрого дошел до нас в произведении гораздо менее значимом.

Лирическое отступление. Это стандартно для истории культуры: уцелевает наименее ценное. С завидной регулярностью. Чем важнее вещь для современников, тем с большей вероятностью ее отредактируют. Пример из совершенно другой области. Если вы немножко интересовались Японией, знаете там знаменитый замок Белой цапли. Если туда поехать, там толпы иностранцев и сравнительно мало японцев. Почему? Потому что этот замок сохранился сквозь века: вот как был построен, так и стоит. Вопрос: почему он сохранился? – он в войнах не участвовал. Нафига японцам замок, которые не участвовал в войнах? Им подайте Осакский замок, который тысячу раз отстроен заново после очередной войны или очередного землетрясения, который весь уже бетонный изнутри и с лифтом, отчего иностранцев, совершенно логично, не интересует. Но это же… и дальше три тома японской истории, которая нам сейчас не в тему. Понимаете, какая ситуация?

Или вот «Родину-мать» в Волгограде хотели покрыть золотом. Бурно обсуждают. При том, что сам Вучетич на открытии монумента сказал, что потомки покроют ее золотом, и черт его знает, надо понимать его в переносном смысле или в прямом. Идея позолотить недавно была на полном серьезе. Это нормально. Это явление культуры. К этому можно относиться положительно, можно относиться отрицательно. Про Московский Кремль мы скромно молчим, да? Какое отношение Московский Кремль имеет к историческим памятникам? Продолжайте, примеров сколько угодно. Чем значимее объект, тем с большей вероятностью он до нас дойдет в таком виде, что от прежнего останется в лучшем случае местоположение.

Поэтому мы с вами будем проходить «Житие Стефана Пермского», которое мало кому было нужно. Епифаний – это, простите меня за научный термин, маньяк стиля. Я не знаю, какой другой термин употребить, потому что он действительно сумасшедший в хорошем смысле слова. Он из стиля выжимает всё что можно. Содержательно Епифаний достаточно прост, каноничен и незамысловат. Он достаточно традиционен в жанре жития. Но возможности слова раскрывает максимально. И здесь я хочу обратить ваше внимание на важнейший христианский аспект этого: Епифаний Премудрый – более чем верующий христианин, а для христианина слово божественно. Что общего между Епифанием и Ермолаем-Еразмом, автором «Повести о Петре и Февронии»? Они наступают на одни и те же грабли и получают ими закономерно в лоб. Они пытаются содержание нести через форму и более того – это очень важно понять! – в «Повести о Петре и Февронии» нет языческих мотивов: всё, что там есть, всё, что мне в студенчестве казалось осколками язычества, всё это на самом деле автор-то пропускает через христианскую трактовку. То есть он всё это осознает как вещь сугубо христианскую, что я сегодня буду подробно объяснять.

Для Епифания Премудрого в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Бог был Словом. И не запредельным Логосом, а теми словами, которыми мы разговариваем. Они божественны! Следовательно, если он будет развивать художественную сторону своего произведения, то он будет приближаться к Богу – вот так, ни много ни мало, раскрывая все божественные – как в религиозном смысле, так и в переносном смысле, – восхитительные возможности слова. То есть это для него своего рода феномен умного делания: молитва выражается не в собственно чтении молитвы, а в таком более чем богоугодном деле. Осознайте это! Его художественность была не из любви к украсам, это был не чисто эстетический порыв, не чисто художественный порыв, а порыв глубоко религиозный, содержательный и смысловой. И он был на пятьсот процентов не понят. И несчастное «Житие Сергия Радонежского» тому печальный пример. Увы! Ну, а нас с вами он интересует как художник, и поэтому мы будем читать его «Стефана Пермского».

Епифаний будет о себе говорить: «Да и аз многогрешный и неразумный… слово плетущи, и слово плодящи, и словом почтити мнящи, и от словес похваление събираа, и приобретаа, и приплетаа, пакы глаголя: что еще тя нареку – вожа заблуждьшим, обретателя погыбшим, наставника прелщеным, руководителя умом ослепленым, чистителя оскверненым, взискателя расточеным, стража ратным, утешителя печальным, кормителя алчющим, подателя требующим…» Вы видите бешеный синонимический ряд, в котором легко запутаться. И здесь он говорит «слово плетущи и слово плодящи», отчего в науке его стиль получает название «плетение словес». То есть плетение словес – это такая художественная форма, при которой синонимы (и близкие, и далекие) будут нанизываться друг на друга, разумеется, ничего не прибавляя к содержанию, но усиливая эмоциональную экспрессивность. Причем опять же я помяну очень недобрым словом профессора, который преподавал у нас древнерусскую литературу на филфаке, потому что к Епифанию Премудрому у меня была стойкая неприязнь. Как я уже рассказывала, нам этот профессор, человек глубоких христианских убеждений, внушал исключительно то, как хорошо быть христианином, на примере Епифания Премудрого. То есть он делал то же самое, что сделали его дорогие и далекие предшественники с «Житием Сергия Радонежского». Опять же, красоту формы он до нас абсолютно не донес, и я, когда отвечала на экзамене Епифания Премудрого, совершенно не помнила, кто это такой, но умудрилась получить четверку всё-таки. Когда во взрослом состоянии, в возрасте за сорок, я его открыла – это же боже мой! это же не имеющий аналогов в нашей культуре гениальный стилист. Как можно его не любить?! Ну как… когда вам не сказали, что это стилист. Вот так.

Итак, давайте посмотрим, что же у нас говорится о Стефане Пермском. «Сыном он был одного христолюбца, верного христианина…» Почувствуйте разницу, если почувствуете. Вы понимаете: «христолюбец» и «верный христианин» – это ровно одно и то же. То есть просто идет работа на усиление. Кстати сказать, это всё было, конечно, совершенно великолепно разбирать с журналятами. Потому что уж кого-кого, а журналиста надо очень серьезно учить работать с синонимией. Естественно, что нанизывать синонимы никакой журналист никогда не будет, он всегда жестко ограничен объемом, но понимать, что такое синонимы, выбирать синонимы, работать с синонимией он, естественно, обязан на пятьсот процентов.

«Превосходил многих сверстников хорошей памятью, остроумием, быстрой мысли». Я замечу, что слово «остроумие» означало изначально острый ум, то, что мы сейчас скорее назовем глубоким умом. Ладно, этот синонимический ряд всё-таки о разных качествах. «…в учении преуспевал, рос отроком благоразумным, возрастая разумом душевным. Когда же вырос в девственности, и чистоте, и целомудрии…» Это нанизывание синонимов – абсолютно абсурдно с точки зрения смысла. Девственность – она или есть или нет. Поэтому три синонима здесь только усиливают экспрессию. И вообще девственность совершенно стандартна для жития. Это зачин жития типовой, из бетона отлитый. Содержательного тут ноль целых шиш десятых. А теперь давайте еще раз: «Рос отроком благоразумным, возрастая разумом душевным». Во-первых, вы здесь слышите аллитерацию на -р-. Аллитерация в прозе – редкая штука. Более того, здесь более глубокая аллитерация: «благоразумным возрастая разумом». -Р-з-, «разум» – «возрастая». Очень глубокий перекат звуков. Опять же, не забывайте, как у нас с грамотностью в послемонгольское время, и, соответственно, жития рассчитаны не на чтение с листа, а на чтение вслух. Чтобы в прозе у нас была глубокая аллитерация – это такая редкая штука, что ой.

Вот вам формальные его изыски, то, что мне не додали на первом курсе. А теперь я хочу обратить ваше внимание уже на содержание, на то, что он говорит о разуме душевном. То есть есть разум – и есть, логично, разум душевный. Это разные вещи. И действительно, это то понятие, которое у нас в культуре… оно есть, но оно не легализовано, потому что мы европейцы. Но всё-таки в русской культуре (собственно, в этом и заключается загадка русской души), в русской культуре есть понимание того, что не всё идет от сознания, а что-то идет то ли от души, то ли от сердца (то, что у нас называют мудрым сердцем). Обычно говорят «сердечная мудрость» и что-нибудь в этом духе. Тут это называется «разум душевный». Противопоставление этого просто разуму – для нас, безусловно, краеугольное понятие. И если вы посмотрите Льва Толстого – он весь на этом строится. Для него всё, что идет от разума, будет плохо. То, что идет от души, от простой мужицкой мудрости, от сердца, от естественного порыва, для него это будет хорошо. И Толстой здесь абсолютно никакой Америки не открывает, и России тоже не открывает, потому что это противопоставление сидит у нас в культуре очень глубоко. Хотя, повторю еще раз, в нашей культуре это не сформулировано так четко, как, например, в буддийских. В этом мы европейцы, и это не комплимент.

«Им овладела мысль пойти в пермскую землю и просветить ее. Ради этого он собрался изучить пермский язык и ради этого грамоту пермскую создал, потому что очень хотел идти в Пермь и учить людей некрещеных и обращать неверных людей». Мы получили в кои-то веки очень информативный абзац, в финале которого мы для усиления имеем парный повтор.

Я замечу, что именно парный повтор (в данном случае «учить людей некрещеных и обращать неверных людей») есть характернейшая примета устной речи, о чем я, кажется, в этих лекциях уже говорила. То есть если повтор именно двойной, то это наследие устности. У Епифания в большинстве случаев повтор, простите за научный термин, будет образца «связка сосисок». Куча слов с предельно близким смыслом. Но вот тут повтор парный. Смотрите: приращения информации в этом повторе – никакого. Это чисто эмоциональное соединение – «учить людей некрещеных и обращать неверных людей». Ну что ж, они все там язычники, сколько синонимов не нанизывай.

«Услышал преподобный о пермской земле, что живут в ней идолослужители, что действо дьявольское царствует в ней». «Действо дьявольское» – хорошо звучит, между прочим. Потому что анафора. Мы с вами живем в мире эпифоры. Эпифора – это одинаковое окончание слов. Мы с вами эпифору называем другим термином, термином «рифма». А есть термин «анафора» – единоначалие, который в русской художественной литературе – прозе, поэзии, не важно – используется очень редко. Но вот иногда проскакивает.

«Потому что в Перми люди приносили жертвы глухим идолам – кумирам и бесам молились, волховованием одержимы были, верили в бесование, и в чарование, и в дела кудесников – кудесы». Заметьте, что после фразы «живут в ней идолослужители» информация закончилась, всё остальное – это рекомая связка сосисок. Это о том же самом, только другими словами. То есть понятно, что у Епифания как у христианина всё языческое вызывает лютую ненависть и он ее выражает в мощнейшем синонимическом ряде.

«Раб божий Стефан, помолясь Богу, решил заложить святую церковь Божью». Количество упоминаний Бога на единицу текста оцените. «Когда была основа и поставлена, то вознес ее премногою верою и теплотой избытка любви». «Теплота избытка любви» – хорошо сказано! «Воздвиг ее с чистой совестью, украсил ее всяк украшениями, как невесту прекрасную». Смотрите, если бы Епифаний Премудрый учился в советской школе, то ему бы учительница в сочинении подчеркнула последнюю фразу как стилистическую ошибку. То есть мы берем корень «красить» в значении «украшать» и используем его в глаголе, в существительном и в прилагательном. Еще надо бы наречие для комплекта, но не влезло. Современный стиль русского литературного языка, на котором мы должны писать сочинения, считает использование одного корня в разных частях речи в рамках одной фразы ошибкой. А Епифаний в советской школе не учился и ошибкой это не считает. То есть для него это – выжать из языка все его стилистические возможности. Вот он любуется красотой церкви, созданной Стефаном, и поэтому он хочет собрать максимум различных частей речи с корнем «красивый». Поэтому, конечно, любой пишущий человек Епифания Премудрого должен прорабатывать с карандашом и желательно с карандашами трех-четырех цветов, осознавая, как он пишет. Хотя писать, как Епифаний, сейчас нельзя. Когда я в одной из своих ранних книг использовала в трех коротких абзацах повтор двух слов, надо мной смеялись. Точно также считали это ошибкой, бедностью языка и прочими недостатками, в то время как для меня это был чисто усилительный момент. После этого я поняла, что так всё-таки писать не надо. Не потому, что это плохо. Потому что не поймут.

Дальше… дальше я буду читать только что не со слезами, потому что речь пойдет об уничтожении богатейшей мифологической традиции пермского язычества, но это не есть тема нашей лекции. «Однажды преподобный раб Божий, помолясь Богу, сотворил молитву…» Парные повторы, второй так вообще с нулевым смыслом. Значит, что-то надвигается, запахло жареным. «…и вошел в некое место, где была их знаменитая кумирница, иначе – капище». Ну, куда ж мы без синонимии. «…и собрался разорить ее, и опрокинул жертвенники…» Пошла информация. «…и богов сровнял с землей…» Продолжение информации. «…и с Божьей помощью знаменитую их кумирницу поджег». Продолжение информации. Информация слегка закончилась. «…огнем запалил ее…» Если вы мне скажете, в чем информационная разница между «поджег» и «огнем запалил ее», я с интересом выслушаю. Чисто эмоциональное усиление. «Всё это сделал один». Продолжение информации. «Пока идолослужители не знали и кумирников не было». Опять же повтор. «И не было ни спасающих, ни защищающих». Большой усилительный повтор. Пятью разными способами сообщено, что он был там один. «Одержав эту победу…» Продолжение информации. «…он не убежал тут же с этого места, никуда не ушел…» Уже усиление. «…а сидел на том же месте…» Продолжение усиления. «…как будто не ожидая ничего надвигающегося на него…» Раскрытие информации, и на том спасибо. «…и укреплялся Божьей благодатью». Я бы сказала, что это тоже продолжение раскрытия. «Вдруг узнали об этом, рассказали друг другу, и тогда сбежалось целое сборище». Ну, «сбежалось сборище» – учительница негодует, но мы-то знаем правду. «И тогда они примчались с яростью, с великим гневом и воплями…» Всё хорошо – и информационно, и эмоционально. «…и как дикие звери устремились на него, одни с дрекольем, другие похватали топоры в руки и обступили его отовсюду. И жестоко острием топоров хотели его сечь, крича и непристойное выкрикивая и бесчинственные крики испуская». «Крича, непристойное выкрикивая и бесчинственные крики испуская…» Очень громко кричали, да, спасибо, на тройном повторе мы осознали. Ну, дальше он уцелел с Божьей помощью, потому что это житие.

«Какое рвение было у преподобного против статуй, которых называли кумирами!..» Хоть бы одну для музея оставили, н-да. «Как возненавидел он их из-за их непомерной мерзости и совершенной ненавистью возненавидел их». Ну, естественно. А чего же другого ждать-то от Епифания? Ненавистью возненавидел… «И до конца их ниспроверг, идолов попрал…» Всё, информация закончилась, пошли эмоции. «…кумиров сокрушил, богов с землей сровнял. Те статуи, высеченные, изваянные, выдолбленные, вырезанные…» Смотрите, четыре синонима. Учиться будущим журналистам. Твои возможности, русский язык. Так вот, зачем, для чего нужны здесь четыре синонима? Информационность? Практически нет. Разница в материале? Что, глиняные? Там глиняных нет. Нет, изваянные – это явно не из камня, они всё равно деревянные. Высеченные, вырезанные… Выдолбленные разве что несколько другая технология, но это очень маленькое отличие. Почему вдруг вот тут четыре синонима? Это эмоциональный всплеск. Что хочет подчеркнуть Епифаний?

Рукотворность, именно! Что это не боги, это рукотворные статуи. Вот почему он тут вдруг в гневе, ярости обрушивается аж четырьмя синонимами. «Ниспроверг, и топором посек, и огнем испепелил, и пламенем пожег…» «Огнем испепелил и пламенем пожег» – твои возможности, русская синонимия. «…и без остатка истребил. А кумира сначала в лоб обухом бил…» Ценная информация. То есть он демонстрировал, что это не есть Бог, что если кумира ударить обухом топора в лоб, то никакой кары не будет. «А потом топором сек на маленькие полена и, разведя огонь, обоих сжигал: и кумира, и кучу с куницами. А себе того богатства не брал, но огнем сжигал, говоря, что все это – имущество дьявола». И далее будет его состязание с местным знаменитым колдуном и чародеем. Ой, я уже сама как Епифаний заговорила!

Итак, глава язычников. Вы понимаете, что он заслуживает яростной ненависти и адекватного количества синонимов? Это ж святое дело! «Пришел однажды волхв, чародей-старец, лукавый внушитель наваждений, знаменитый кудесник, волхвам начальник, знахарям старейшина, который волшебным искусством всегда упражнялся, в кудесном чаровании усердный был и имя ему – Пам-сотник». Восьмичастный синонимичный ряд. Восьми! Вот такая очень любопытная форма выражения ненависти. Раз я его ненавижу, я на него навешаю восемь синонимов. Удивительное явление, никогда нигде больше мы с вами такого не встретим. Хотя… может быть, и встретим. Нет, я не права, встретим. Будем мы с вами проходить «Молодую гвардию» Фадеева (естественно, первую редакцию). Я вот вспоминаю там сцену казни Игната Фомина… Ой, там много синонимов, много. Так что нет, пожалуй, вот эта вот тенденция – если уж кого-то ненавидим, то мы обвешаем его синонимами, обвяжем его синонимами, как елку гирляндой, чтобы не сбежал он из наших синонимов – эта, пожалуй, тенденция-то остается, но, естественно, как большая редкость.