Помоги проекту - поделись книгой:
Серебряные травы
Памяти комсомолок-разведчиц
Героев Советского Союза
Анны Лисицыной и Марии Мелентьевой
посвящается
Игорь ДРУЖИНИН
Урок для сердец
Был, как говорится, обычный школьный день.
— Ребята! — сказал я на уроке. — В понедельник проведем сочинение по роману Фадеева «Разгром». А затем у нас встреча с Николаем Островским. С его романом «Как закалялась сталь».
Мне очень хотелось сказать еще, что сам я рад этой встрече. Что с этой книгой, с Павкой Корчагиным, мое поколение прямо со школьного порога встало в солдатский строй. Немногие из нашего 10-го «Б» вернулись с войны. На песчаных холмах Прибалтики, в украинских степях, у предгорий Карпат и Альп похоронены мои однокашники, мои товарищи. Свою короткую жизнь они прожили честно и погибли в боях, как солдаты.
…С Юрием Зайцевым мы сидели за одной партой. В знойный, незабываемый август сорок пятого года в бою за перевал на Большом Хингане Юрий закрыл грудью амбразуру японского дота. Однополчане нашли в его вещмешке томик Островского. Когда я узнал о подвиге Юрия, то сразу вспомнилась предвоенная весна. Урок литературы. Споры о поэзии. Юрий читал тогда строфы из поэмы К. Симонова «Победитель»:
Быть может, с этим словом он и бросился на японскую амбразуру, закрыв ее своим телом? Он погиб, чтобы пришла Победа.
Короче говоря, я к этой теме готовился давно. Всю мою жизнь.
Но все-таки мне чего-то не хватало для самого первого урока. Для начала. Для зачина. Возможно, потому, что из головы не выходила случайно услышанная в перемену фраза: «И роман читали, и фильм смотрели… И на спектакль ходили… Куда уж больше? И без уроков известно — Корчагин герой, с него надо брать пример…»
Я не успел разглядеть, кто сказал. Может, Вадим Серебряков со своей неизменной иронической улыбочкой… Или острая на язычок Люся Трофимова. Да и неважно кто! Ведь остальные не возразили. Промолчали. Неужели все согласились?
Так. Можно ли роман Николая Островского только «пройти»? Да и вообще, проходят мимо чего-либо… А тут мимо пройти нельзя, нельзя!
И вот в один из вечеров, когда я — в который уже раз — перебирал свои материалы об Островском, позвонил почтальон. Принес заказное письмо из Перми. Я удивился: в Перми у меня знакомых не было. Но прочитал первые строки и уже не мог оторваться от письма. Помнится, долго ходил по комнате и перечитывал страницу за страницей. Просто не верилось, что мне так повезло. Это было то, чего мне не хватало. Это был мой «зачин», лучшее начало большого разговора с выпускниками.
Вот что писал мне из Перми Анатолий Осипов:
«24 января случайно услыхал по радио отрывок передачи для детей и юношества „Мы — корчагинцы!“. К сожалению, фамилию автора мне не удалось разобрать (в это время кто-то зазвонил в передней и я поехал открывать. Да, поехал, так как одиннадцатый год передвигаюсь только на коляске. Но об этом — после!). В тот же день я послал письмо в Москву, в радиокомитет, где просил сообщить адрес автора передачи. Так я узнал о Вас. А пишу потому, что не могу не писать. И у меня к Вам масса вопросов.
С чего начать? Наверное, все-таки следует познакомиться. Немного о себе…
Мне 37 лет. Из них около 20 провел в постели: паралич ног. Обострилась давняя болезнь — поврежденный в детстве позвоночник. Что же я успел сделать за свою жизнь? Не очень много, но кое-что все же сделал. Был в комсомоле. Кончил заочную школу взрослых. Вступил в партию. Весной пятьдесят третьего года сдал (на дому) вступительные экзамены в Пермский пединститут. Стал учиться на историко-филологическом факультете. Заочно. Правда, читать и писать приходилось лежа на спине, держа на весу толстые книги. Уставали руки. Но с этими неудобствами можно было мириться. Главное — жизнь наполнилась большим содержанием. В 1960 году получил диплом учителя. Начал писать лекции для молодежи, для общества „Знание“. Поддерживаю связь с Пермским обкомом ВЛКСМ и другими общественными организациями. Дел хватает!
Когда было очень трудно, на помощь приходили друзья. Хорошие советские люди. И одним из них был Павка Корчагин. В своей буденовке и с маузером на поясе он кричал мне: „Держись, братишка! Нам ведь тоже нелегко приходилось. Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай ее полезной!“
Друзья помогли мне и в самом главном — в работе над моей книгой „Корчагинцы пяти континентов“.
Несколько лет собирал (и собираю сейчас) фактический материал буквально со всего света. О людях, которым Павка Корчагин помогал в беде, по-братски уделяя им частицу своего мужества.
Поиски ширились с каждым днем. Откликнулись друзья Павла Корчагина и за рубежом. Из Варшавы прислали бандероль с газетными и журнальными вырезками. Из Лейпцига пакет фотодокументов. Из Будапешта — фотомонтаж спектакля „Павел Корчагин“, поставленного народным театром. Из Ханоя — толстая рукопись. Все это нужно было прочесть, со всем ознакомиться. Переводы с польского, чешского, болгарского, немецкого и испанского делал сам. Документы на китайском, корейском и вьетнамском языках перевели студенты Ленинградского университета и Института восточных языков в Москве. Рядом с нашими советскими корчагинцами плечом к плечу встали Павкины братья со всей планеты.
Написано уже много. Спешу кончить книгу к годовщине Ленинского комсомола.
Теперь Вам понятно, почему меня так заинтересовала радиопередача по Вашему материалу?
Что я хочу от Вас?
Во-первых, разрешите использовать Ваш очерк в моей книге.
Во-вторых, очень бы просил Вас рассказать подробнее о своих учениках. О выпускниках. О девушках и юношах, вступающих в большую жизнь. Ведь мои поиски и находки — для них, для молодого поколения, которому передается эстафета борьбы за светлое будущее человечества. Пусть внимательней посмотрят вокруг: я уверен, что они увидят много замечательных людей — корчагинцев нашего времени. Я буду очень благодарен ребятам, если они помогут мне в моих поисках. Буду рад их письмам, рассказам о себе и товарищах, стихам, фотографиям, газетным вырезкам. Верну в сохранности.
Желаю Вам и вашим десятиклассникам удач и побед. Очень жду Ваших писем!
С дружеским приветом Анатолий Осипов».
Когда я прочитал письмо, в классе воцарилась напряженная тишина. Всего несколько секунд, но они мне показались невероятно долгими. С надеждой и нетерпением я вглядывался в лица старшеклассников.
Поправляет свои всегда поломанные очки комсорг класса Никита Морозов. Не было урока, чтобы он не поднял руку и, слегка картавя, не сказал: «А вот мое мнение, ребята…» — «Ну что же ты сейчас молчишь, Никита?» — мысленно спрашиваю я его. Вадим Серебряков по привычке рисует кораблики в тетради. По этим корабликам я его тетради без подписи узнаю, по борту точечки-иллюминаторы, а над трубой — дым. Вид у него отсутствующий и несколько высокомерный: «А какое мне дело до всех до вас?..» Неужели его совсем не задело письмо из Перми?
У Нины Смирновой тоже открыта тетрадь. Но у нее наверняка не кораблики — какая-нибудь физическая формула. Или задача, на которой споткнулся весь класс. Физика для нее — «жизнь», как выразилась однажды сама Нина. О чем думает она сейчас? Жаль, больна Лена Желудова — она не стала бы отмалчиваться: сколько раз с ее запальчивых, взволнованных высказываний разгорались споры на уроках литературы.
Я с тревогой взглянул на часы: время-то идет. А там звонок. И уйдут на математику, на химию те, к кому обращал свое письмо Анатолий Осипов. Неужели все насмарку, все напрасно? В чем же мой просчет, моя ошибка?
Внезапно в тишине прозвучал неторопливый голос Вадима Серебрякова: «Не о чем писать-то — вот в чем загвоздка. Где они — ваши корчагинцы? Я лично не встречал. Были комсомольцы двадцатых годов. Были строители Комсомольска-на-Амуре. Молодогвардейцы были. А сейчас? Чего одни наши комсомольские собрания стоят… Скучища! В билете штампик „Уплачено“ — и считают, что ты комсомолец. Вот мы читаем: „Сталь закаляется при большом огне и сильном охлаждении“. А нас опекают как маленьких. Какой уж тут огонь!»
Вадим досадливо мотнул головой и пустил во всю страницу завиток пароходного дыма.
Такой отклик на письмо Осипова ошеломил меня. Пожалуй, впервые за долгие годы учительства я растерялся. Растерялся не от слов Вадима, а от молчания класса.
И тогда, совершенно неожиданно для меня, для всех десятиклассников, заговорила Таня Рыжова. «Тихоня, слова не вытащишь», — жаловались на нее педагоги. «Из племени воздержавшихся», — называл Таню Никита Морозов. А тут… Ребята разом повернулись к Рыжовой, словно впервые увидели девушку.
— Стыдно, Вадим! Разнылся… Ничего дальше собственного носа не видишь. Комсомольские собрания скучны… Так это от нас зависит. Я считаю, что надо Осипову ответить. Сегодня же. И мы поможем ему. Поможем найти корчагинцев. Да разве сам Толя Осипов не корчагинец?
— Постой, Татьяна! Не передергивай! Я про Осипова ничего не говорил. Человек — что надо! Но пойми — это же нетипичный случай. Не спорю, исключительные обстоятельства формируют исключительный характер. Это редко… А я про остальных. Про нас… О массовом, типичном…
— Массовый, типичный — нетипичиый! — гневно взорвалась вдруг Нина Смирнова, захлопнув свою тетрадь. — Научились красивым фразам. А за ними пусто. Лучше открой глаза да оглянись вокруг. Кто целину поднял? Кто плотины на Ангаре и Енисее строил? Кто в космос прорвался?
— Мы грамотные, газеты читаем, — поспешил на выручку Вадима его Друг Володя Лоповок. Но Лоповка прервала Лиза Борисова, заядлая спортсменка, с чьим мнением юноши в классе считались:
— Погоди, Володька, не до шуток… Татьяна умно сказала: сегодня же надо Осипову ответить. Человек к нам с открытым сердцем, а мы хнычем: «Где корчагинцы?» Для чего за примерами ходить далеко? Вот рядом с тобой, Вадим, Алла Захарова сидит. Сколько она помогла! Как сама занимается… Мечтает о медицинском и обязательно поступит. Ей я, не задумываясь, свою жизнь доверю.
Вадим неуклюже выбирался из-за парты:
— Все-то вы путаете. Она для себя занимается. А речь-то о большом идет. О подвиге. О героизме. Хорошо учиться — это еще не подвиг.
Ему возразили немедленно и дружно:
— Прежде чем совершить подвиг, нужно быть честным во всем. Честно жить. Честно делать порученное тебе дело.
— Время для подвига придет само. Вспомни Ульяну Громову, Кошевого.
— Сравнил… Тогда была война. Великая Отечественная…
— Есть подвиг — жизнь и подвиг — мгновение. Что выше? Молодогвардейцы не думали о подвиге, они просто не могли жить иначе. Они не могли не бороться… А все способны сейчас на такое?
— Точно, Люся! Некоторые продали совесть за транзистор, за модерновые тряпки!
— Это ты загибаешь! Транзистор — чудо техники! А модно одеваться не криминал…
— Братцы! Пора на математику. У нас контрольная…
Ребята поспешно бросают книги в портфели. Но страсти не утихают. Спор продолжается на ходу.
— Ты, Лоповок, брюзжишь как старик: не та, мол, пошла молодежь…
— И буду утверждать: не та!
— Но ведь жизнь не стоит на месте!
— А почему обязательно корчагинцы? Есть просто порядочные люди.
И уже в коридоре:
— Обыватель тоже порядочен.
— Ну, мы этот разговор еще продолжим! Он только начался…
Впервые за много лет я забыл заполнить журнал. Кажется, я его совсем не открывал… Я снова и снова переживал каждое слово ребят, разбирался в хаосе впечатлений. Я не знал: удался урок или не удался? В одном я не сомневался: начинать надо было только так. И ребята правы: мы еще продолжим этот разговор…
Детство мое прошло на окраине текстильного города. Прямо у дома начиналось поле, густое, заросшее лебедой, сурепкой и маленькими белыми ромашками. Там мы гоняли футбольный мяч, и две низкорослых бывалых сосны служили нам воротами. За полем шумел лес. Когда-то на его опушке брали для строительства песок. Дожди наполнили глубокие ямы водой. Годы затянули ямы зеленоватой ряской, окружили осокой. По берегам запрыгали пучеглазые лягушки. Но в жаркие летние дни мы отважно плюхались в мутную воду, пугая жуков-плавунцов и головастиков. Затем, лежа на горячем песке, часами вели свои ребячьи беседы. Чаще всего о путешествиях. Мечтали о больших городах, о широком море, о тропических зарослях, где цветут невиданной красоты цветы и в лианах порхают колибри. От таких разговоров наша окраина казалась неприглядной, скучной. Чем становились старше, тем реже бегали на опушку купаться. А лес, что в детстве представлялся огромным и непроходимым, насмешливо называли Козьей рощей. Перед войной на поле построили фабрику, ямы засыпали, лес вырубили. Вскоре ничего не напоминало нам места детства. Мы же спешили в жизнь и не жалели о них.
Много лет спустя я попал однажды на выставку картин современных русских художников. И в тихом, немноголюдном зале увидел полотно, которое заставило меня вздрогнуть и остановиться. Что-то невероятно близкое и знакомое было в картине. Так неожиданно встречаешь на улице человека — и тебе уже нет покоя. Смотришь назад, роешься в памяти и с трудом удерживаешь себя, чтобы не побежать следом, не спросить имя…
Я долго не мог отойти от картины. Пытался разобраться, почему так взволновал нехитрый пейзаж никому не известного художника. И вдруг на меня словно пахнуло ароматом полыни, жарким летом далекого детства: передо мной была наша окраина — с футбольным неказистым полем, с желто-зелеными канавами на опушке реденькой рощи. Я узнавал обросший мхом валун на развилке дорожек и старую развесистую черемуху над покосившейся скамейкой.
К этому времени я уже порядком постранствовал по земле: видел заморские города и страны, океаны и горы, тропические джунгли и северные сияния. Но то, что оживало передо мной на полотне, было самым дорогим и красивым, родным до боли. Я уходил и снова возвращался к картине.
Вот так получилось и с романом «Как закалялась сталь». Его действительно читали все. Смотрели фильмы и спектакли. Слушали передачи по радио. Книга казалась старшеклассникам простой и ясной: «Роман что надо! Сила… Только о чем тут спорить?» Письма же Анатолия Осипова помогли взглянуть на знакомые страницы новыми глазами. Пусть вначале всего «чуть-чуть». Но и это «чуть-чуть» будоражило, тормошило, беспокоило, возбуждало споры, вело на поиски.
Пожалуй, никогда до этого на уроках так откровенно не раскрывался внутренний мир старшеклассников. Юность говорила с юностью.
«Привет вам, мои молодые товарищи! Борьба продолжается. Каждый из нас на посту и делает свое дело. Разве это не счастье — дожить до такого времени, когда некогда дыхнуть, когда каждая минута дорога. Нужно только понять и почувствовать всю героичность того, что мы с вами делаем. Тогда никакие трудности не смутят нас», — писал в своем очередном письме Анатолий.
— Да! Только так надо жить. Чтобы дыхнуть некогда! — горячилась Лена Желудова. Она не была на первых уроках — болела. И теперь наверстывала упущенное в споре. Наверстывала со всей искренностью своего неуемного характера. — Мы же без жалости, без смысла убиваем время. Даже слова нашли какие-то дурацкие: заколоть урок, поболтаться часок. Словно у каждого несколько жизней: одну можно на черновик писать, как сочинение, другую набело. А жизнь дается один раз — это не только фраза для заучивания наизусть. Она и впрямь дается один раз. Вот о чем стоит подумать.
— Интересно получается, — задумчиво произнесла Таня Рыжова. — Первый раз я роман прочитала еще в пятом классе. Теперь вот перечитала. И словно другая книга. Что мне прежде нравилось? Как Павел с Тоней дружил. Как Жухрая освобождал. Теперь внимание на другое обращаешь. Павка рано узнал несправедливость. На себе испытал. И возненавидел зло, насилие, подлость. Тут вот говорили: он, не раздумывая, бросился выручать Жухрая… Но в Павкином характере уже было стремление идти навстречу опасностям. В этом суть! Возьмите Толю Осипова… Разве мог бы он справиться с болезнью, писать книгу, если бы рос слюнтяем и хлюпиком. Знал, почем фунт лиха, когда умерла мать, один поднимал сестренок… Характер с детства воспитывается.
— А гражданская война? Узкоколейка… Сам Жухрай говорил: «Вот где сталь закаляется!» — стоял на своем Вадим Серебряков.
— Но слабые душой убегали со строительства, — гневно бросила Лена Желудова. — И нечего ждать исключительных обстоятельств. Будь самим собой — настоящим…
На каждом уроке с нами рядом был Анатолий Осипов. Его судьба, его будущая книга входили в судьбы выпускников, а он жил их интересами, раздумьями, спорами. Заочные встречи с Анатолием духовно обогащали комсомольцев. Давали крепкую зарядку, когда в классе мы читали энергичные, бодрые, а порой и колючие строки. Он становился для нас верным товарищем, с которым всем можно поделиться. Мы полюбили Толю за упрямый характер и неиссякаемую жизнерадостность, за прямоту, за хорошую шутку. Знали, что в квартире Осипова часто бывают мальчишки из пермских школ. Особенно коллекционеры марок: ведь из многих стран мира идут письма Анатолию. Мальчишки помогают разбирать почту, тянутся к маркам, а Толя радуется находкам — в его книгу о корчагинцах будет вписана не одна глава.
Написанные страницы Толя выносил на суд выпускников. Книга «Корчагинцы пяти континентов» создавалась на наших глазах.
В строй героев-корчагинцев вводил комсомольцев 344-й школы пермский коммунист Анатолий Осипов.
«Впервые я повстречал Павку в грозные для нашей Родины дни — осенью сорок первого года. Один из сверстников дал книгу с необычным названием „Как закалялась сталь“. Дал с условием: завтра, перед уходом в школу, заберет ее. Я читал эту удивительную книгу всю ночь. С той поры Павка стал моим лучшим другом. Нет, он никогда не был просто героем из книги. Он — человек! Да еще какой… Я еще не знал, какое место займет Павка в моей жизни, но был покорен его нравственной красотой и силой.
Теперь на полках моего шкафа уже около двадцати пухлых папок. В них тысячи писем, советские и иностранные газеты, журналы, фотодокументы — итог многолетних поисков. Тут же стоят книги Николая Островского (и о нем самом) на разных языках. Это подарки зарубежных друзей.
…И появилось у меня неодолимое желание поделиться своими находками с людьми, рассказать, кем стал Павка Корчагин для меня и для тех, кого во всем мире называют корчагинцами.
Поделиться книгой: