Подвиг 1983 № 23

Подвиг, 1983 № 23

(альманах)

© Издательство «Молодая гвардия», 1983 г.

Сергей ОРЛОВ

Сергей Сергеевич Орлов, автор хрестоматийных уже строк: «Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат…», родился в 1921 году на Вологодчине. Рано начал писать стихи. На войну ушел со студенческой скамьи, дважды горел в танке, был ранен: осколок пробил комсомольский билет и медаль «За оборону Ленинграда», хранившиеся в кармане гимнастерки.

Стихи безвременно ушедшего поэта, взятые из его фронтовых блокнотов, и проза, с которыми мы знакомим сегодня читателей, обращены к молодежи.

Мир принадлежит молодым

В Ленинграде отцветают тополя, в воздухе летает белый пух, поднимаясь выше крыш города. По ночам на улицах не зажигается электричество, потому что светло и без него. Над Невой и Финским заливом стоят белые ночи. От зари и до зари по проспектам и набережным, взявшись за руки, в обнимку, веселыми стайками гуляют молодые парни и девушки. Кажется, что в городе только одна молодежь!

Так оно и есть: Ленинград белых ночей — это город молодых. Они его хозяева. Хозяева сверкающих теплоходов, отходящих от голубых дебаркадеров на всю ночь в залив, хозяева проспектов без машин и автобусов, так похожих на дворцовые залы, хозяева ветра, пахнущего лесами и морем, хозяева гигантских портовых кранов, впечатанных в закат четкими линиями стали. Впрочем, я неточен в своих заключениях, ограничивая владения молодежи безлунным блеском белой ночи. И на заре, и под жарким солнцем полдня мир принадлежит молодым.

Когда я был восемнадцатилетним, мне казалось, что он принадлежит людям немолодым: ведь всюду их было больше, чем моих сверстников. Став старше, я говорю иное: мир принадлежит молодым, стоит только выйти на улицу, чтобы убедиться в этом: молодых на свете куда больше, чем нас, сорокалетних. Но, очевидно, те, которым сейчас по восемнадцать, думают так же, как и я в юности. Не собираюсь их разубеждать хотя бы потому, что не считаю себя пожилым.

Мы в своей юности завидовали нашим отцам. Их юность, осененная красным знаменем, летела по фронтам гражданской войны с клинком наголо, и плечи чапаевской бурки закрывали перед нами окоем. Казалось, все героическое, что можно сделать во имя революции, уже сделано отцами, а на нашу долю уже ничего не осталось. Еще бы — отцы завоевали Советскую власть, зажгли домны Сибири и Урала, построили у океана город, назвав его именем своей юности, покорили Северный полюс, и знаки новой романтики нам трудно было увидеть на чистом небе широко распахнутых горизонтов.

После войны молодежь завидовала уже нашей юности. Понемногу отстраивались сожженные города и села — и все героическое, казалось, снова осталось позади. Сейчас парни и девушки, наверное, считают, что романтика была только у первых покорителей целины. Так, наверно, будет всегда. И ничего плохого я в этом не вижу. Просто молодость примеривает свое плечо к плечу, соответствующему своему, но которое с честью сумело вынести трудности времени и тяжесть подвига. Просто пламя, зажженное в крови первых комсомольцев на ветру Октябрьской революции, бушует, не стихая, в их крови на ветру истории…

На что способны эти обыкновенные молодые люди, показал всему миру случай. Ураган, пронесшийся у Курильских островов, не выбирал парней покрепче и познаменитей для того, чтобы проверить крепость их духа и физические силы. Сдается мне, что у стихии были совсем иные планы, если предположить, что ураганы имеют их. Эти четыре парня предстали перед людьми Земли богатырями из народных сказок. Нам, побывавшим на войне, они показались страшно знакомыми ребятами — однополчанами. Все мы помним фотографии четырех героев. На одной из них они были сняты в штатских костюмах. Глядя на этот снимок, я поймал себя на мысли, что эти костюмы идут им больше, чем гимнастерки. Они им очень к лицу.

Наше правительство поставило себе главной задачей и целью добиться всеобщего разоружения. Парней всего мира мы хотим видеть без касок и кованых сапог. Слишком много на земле молодых людей никогда не наденут галстуки и пиджаки. Многим моим друзьям по танковой молодости не довелось это сделать.

Гвардии старший лейтенант Леонид Чайка и гвардии техник-лейтенант Сергей Белокрылов служили в нашем полку в одном экипаже. Обоим было по двадцать лет, но Белокрылов был подчиненным Чайки. Разные по характеру, они все же стали очень большими друзьями. Чайка, быстрый, подвижный, большеглазый, не любил технику и мечтал после войны стать художником. Белокрылов, спокойный, медлительный блондин, обожал технику. В свободное время он всегда копался в машине, что-то регулировал, подтягивал. Инструмент он называл штуковинами, штукенциями и еще разными словечками, произнося их каждое по-особому, но члены экипажа знали, какой именно ключ надо подать механику, когда он кричал: «Дай мне штуковину!»

Иногда друзья ссорились, и Чайка, решая применить свою власть командира, говорил официальным голосом: «Товарищ Сережа!» …Мы любили смотреть на их ссоры, доставлявшие нам немало веселых минут, тем более что очень скоро все между друзьями шло по-прежнему.

Чайка нарисовал только одну картину: на башне КВ, распластав крылья, парила морская птица, от которой он и его предки и получили свою фамилию.

Белокрылов своего слова в технике не сказал. Они оба сгорели в бою под Медведем на новгородской земле.

Я не знаю, каким художником стал бы Чайка, если бы остался жив, что изобрел бы для людей Сережа Белокрылов. Этого не знает никто. А сколько будущих Пушкиных, Гоголей, Ломоносовых, Циолковских погибло на полях сражений?! Молодость отдавала на войне не только жизни, а даже больше, чем жизни, если есть что-нибудь больше жизни. Она отдавала бессмертие, будущее.

Мы часто называем свою молодежь особой в тех случаях, когда сравниваем ее с молодежью на Западе. Я не считаю нашу молодежь особой. Она не особая, а такая, какой должна быть вся молодежь. Особы условия, в которых развивается наша молодежь.

Капиталистический мир отравляет ядом индивидуализма, наживы молодые души. Его искусство твердит о темных силах, которые заложены в человеке от природы, о непреодолимых звериных инстинктах, которые передаются в кровь с молоком матери.

Мы же убеждены в ином: человек рождается с жаждой счастья и творчества, нужно только создать условия для него, то есть построить общество, основанное на иных принципах, в корне отличных от принципов капиталистического «рая», где заповедь «Человек человеку — волк» правит душами.

О четырех парнях, покоривших стихию океана, та пресса писала: «Непостижимо!»

Действительно, с буржуазным миропониманием трудно было разобраться в свершившемся в океане. Ведь, по их понятиям, в парнях должны были проснуться звери. Но наша четверка выросла в ином обществе, где закон жизни: «Человек человеку — друг, товарищ и брат». И все невероятное стало возможным.

Мы строим коммунизм, мы часто называем его образно весной человечества. А что такое весна? Рослые деревья, черные и голые зимой, весной покрываются пухом, листьями и цветами. Семена подорожника и самых невзрачных растений, не имеющих даже собственного имени, дают ростки и становятся листьями и травами. Птицы летят через грозные пространства с южных зимовок к себе на родину, чтобы вить гнезда. Весной у них много хлопот: надо таскать прутья для домиков, они даже дерут пух для подстилки у себя из брюшка. Весна для пахаря самая хлопотливая пора, он пропадает на поле от зари и до зари, так что ему некогда поесть и отдохнуть. А он ждет весну, как свидания с невестой. Потому что без весны он не может стать самим собой, творцом, пахарем, снимающим золотые ароматные плоды осеннего урожая.

Без весны в человеческом обществе люди никогда не услышат плеск морей на иных планетах, человек не развернется во всей неслыханной щедрости своего ума. Жажда счастья и познания погаснет в нем навсегда.

Молодость всего мира стоит за весну. Она стремится к ней так, как птицы стремятся в далекий полет через бури и грозы. Японская девушка, убитая у стен парламента, поднимает своей смертью тысячу молодых на борьбу за лучшее будущее. Молодость не уступит мир тем, кто может превратить земной шар в обуглившуюся на огне ядерных взрывов головешку, она властно берет его в свои руки. Земля, как голубой цветок с лепестками океанов и золотой пыльцой материков, не для того расцвела среди звезд во вселенной, чтобы погибнуть.

Знаки истинной романтики великого творчества начертаны человеческим разумом во вселенной. И носители ее — молодые строители весны человечества.

1961 год

•

Мир в смотровой щели машины Встает торчмя, дымясь, пыля. И падает в разрывах минных, И поднимается, дымя. И снова рушится с размаха Под гусеницы, как волна, Кусками луга, троп и пахот, Продымлена и сожжена. И вражьи черные траншеи В кустах железных. Взрыв, песок, Ползут, словно живые, щели Вдоль, поперек, наискосок. А мы по ним из пулеметов С размаха хлещем наугад. Березовые кости дзотов Под гусеницами хрустят. Один мотор ревет, грохочет. Отбросив шлемофон к чертям, Из раскаленной пушки в клочья Рву землю, стервенея сам. Вся суть войны не в том ли чувстве, Когда, поймав врага в прицел, Ты жмешь педаль ножного спуска И посылаешь выстрел в цель. Да, сердце злобою зайдется, Как спиртом яростным взахлеб, Когда огонь легко взовьется, Кровь вражья обагрит бугор. 1944 год

•

Продутые блиндажным сквозняком, Пропахшие махоркой и газойлем, Взахлеб мечтали мы о ней, огнем Очищенной в солдатской нашей доле. Мы думали о ней не раз, не два, Ее нам освещало гильзы пламя… Да, мы имели на нее права, У нас бои дымились за плечами. Она была прекрасной до войны, Ее мы вспоминали, твердо зная, Что сделать лучше все-таки должны: Никто при этом нам не помешает. Мы знали: все, как прежде, будет                                                    в ней, Исчезнут только тени недоверья. Мы стали сами совестью своей, Подсчитывая Родины потери. По бревнам молчаливо тек песок, Чай остывал в железных литых                                                кружках, А жизнь, нас собиравшая в кружок, Витала в воздухе, сыром и душном. 1944 год

•

Закончится лихое время, На землю тишь и мир сойдут, И пахарь бросит в землю семя, И нивы тучные взойдут. Забудет он, что был солдатом, И лишь среди колосьев ржи Танк, поржавевший и горбатый, Напомнит вдруг иную жизнь… Бои с заката до рассвета, Махорки дым и крови вкус, В полях безжизненное лето, В солдатских гимнастерках Русь. Горячий холод бронебойки, Ревущий танк и сердца стук. И огонек над башней бойкий, И в страшный миг — улыбку вдруг… 1944 год

•

Долг, атака, честь мундиров наших, Слава, на войне и без нее нельзя. Может, потому и стали старше Лет своих безусые друзья. Рано облеченные правами Посылать на смерть и в бой вести, Мы в расчет того не брали сами, Что еще и не жили почти. 1947 год

•

Все, что было давно, то сплыло, Вспоминать о том не хочу! Забываю что было силы И давно про войну молчу. Говорю молодым, неженатым, Вы талантливы, вы молодцы, Не за плату кладу им заплаты, А за то, что гожусь в отцы. Да, когда нам было по двадцать, Не имели деньги цены. Нам не нужно было кривляться И не нужны были чины, Не старались мы делать карьеру, Только встань под пули, ложись. Нам все мерилось равной мерой: Небо синее, смерть и жизнь.

•

Когда сойдет на землю ночи тьма И звезд костры зажжет по небосводу, По площади, вдаль оттеснив дома, Проходят люди, годы и знамена. Ударив в берег, оборвется бег Извечных волн, идущих с края света, Застынут горы, смолкнут устья рек, И сникнет время на приколе ветра. Встают тогда убитые в бою. На всей земле! Под звездным                                             небосводом! Вновь подтверждая, что навек                                                  в строю Погибшие в сраженьях за свободу! Знамена долу клонит вся земля В печали гордой к вечно юным                                                    детям, Что спят небудно на ее полях… Стань на колени перед их                                          бессмертьем! 1961 год

•

Для тех, кому сегодня девятнадцать, Война — доисторический этап, И даже мы, по-честному признаться, Все реже вспоминаем о фронтах, Стираются во времени детали, Из памяти уходят навсегда Бомбежки и пылающие дали, Берут свое идущие года. Но День Победы словно был вчера                                                     лишь, Я помню весь его, до мелочей, До той слезы, с которой мой товарищ Не мог от солнца отвести очей. И тишина на все земные травы Легла такая в тот далекий час, Как в наши дни она над всей                                              державой Восходит на рассвете каждый раз. И мирные в ней зарождались звуки, Как каждый день рождаются всегда, — С рассвета заливаются пичуги, Шумят цветы, и плещется вода, Звенят негромко солнечные спицы И ветра синеватые шары. Как будто день тот начался и длится Без окончанья в мире с той поры. А что еще? Чем в душу так запал он? Тот день, могу сказать для юных вас: Над миром солнце в чистом небе                                                    встало, Как каждый день встает оно сейчас. 1961 год

Материалы подготовлены к публикации Виолеттой Орловой

•

Марина УСОВА

Родилась в Подмосковье. Будучи школьницей, комсомолкой, занималась следопытской работой, участвовала в III Всесоюзном слете следопытов в Ленинграде.

Окончила факультет журналистики Киевского госуниверситета имени Т. Г. Шевченко. Заведовала отделом военно-патриотического воспитания в республиканской молодежной газете Украины «Комсомольское знамя». В настоящее время — сотрудник «Рабочей газеты», органа ЦК КПУ.

Не просто письма о войне…

В постановлениях ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы» и ЦК ВЛКСМ «О проведении Всесоюзной поисковой экспедиции комсомольцев и молодежи, пионеров и школьников „Летопись Великой Отечественной“» большая роль отводится военно-патриотическому воспитанию молодежи и участию в нем ветеранов.

Сегодня мы рассказываем о работе, которую проводит в этом направлении коммунист, кавалер орденов Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны и ордена Кутузова I степени генерал-лейтенант в отставке Ф. И. Шевченко.

Федору Ивановичу — 80. Но человек он удивительно молодой. И друзей у него молодых много.

Однажды вышел у нас с ним разговор о том, почему, столь почтенный человек, он любит общаться с молодежью. Федор Иванович лукаво улыбнулся. «Да ну их, стариков, — махнул рукой, — ворчат, а с вами я и сам молодею».

Федор Иванович рассуждает: «Я, знаете, как-то встретил такую мысль: кто не узнал науки добра, тому все другие знания только вред приносят. Абсолютно с этим согласен. Надо как можно раньше учить добру еще и потому, что, не зная добра, можно ли его защитить? Добрыми делами крепки и наша партия, и государство, и комсомол. Не зная добра, можно ли пойти за него на подвиг?

Больше всего я люблю общаться со школьниками. Это же самый добрый народ! Знаете, какая у меня переписка с детворой?»

Я попросила Федора Ивановича показать самые интересные письма. И вот передо мной толстая папка, в которой даже одну страничку упустить жалко — так все интересно.

В ней переписка Федора Ивановича с Наташей Тараненко, внучкой погибшего земляка и однополчанина, с комсомольцами Тубельцовской школы на Черкассщине, где он сам когда-то учился, и их комсоргом Ниной Стеценко, со школьниками из города Орехова Запорожской области. Привлекла необыкновенная искренность ребячьих писем Федору Ивановичу.

Знаю, помню по собственному опыту — такая искренность в отношениях с посторонним взрослым человеком сама не рождается. Захотелось понять ее истоки. И я стала читать и перечитывать письма…

Письмо о памяти

Такой для начала простой вопрос: зачем ветеран идет к молодежи? Не правда ли, ответ на него у каждого готов: конечно же, затем, чтобы поделиться пережитым, чтобы оживить для подрастающего поколения страницы истории…

Но, знаете, приходилось мне бывать и на таких встречах, когда интересные люди рассказывали интересные вещи, но не покидало чувство, что делают они это для себя. Ребята слушали. Но, запоминая эпизоды, о которых им рассказывали, не запоминали самих рассказчиков. Я часто думала — почему? Поняла это теперь.

«Уважаемый Федор Иванович!

Мы, пионеры 6-го „Б“ класса ореховской восьмилетней школы № 4, обращаемся к Вам с большой просьбой. Недавно нашему отряду было присвоено имя почетного гражданина города Орехова, героя гражданской войны Авсюкевича Василия Дмитриевича. У нас в гостях побывала его жена Гоарик Сергеевна. От нее мы узнали, что Вы воевали вместе с Василием Дмитриевичем, помните о нем. Поделитесь, пожалуйста, если можете, и с нами своими воспоминаниями.

Пионеры отряда имени В. Д. Авсюкевича».

Федор Иванович рассказал ребятам об Авсюкевиче все, что знал: и какой он был комиссар, и какой товарищ, и каким был в бою, и какие стихи писал, и как через много лет вспоминал своих однополчан. Его письмо из многих страниц нельзя здесь привести полностью, но отрывок я все же приведу, чтобы дать представление о тоне его, о самой манере Федора Ивановича рассказывать неторопливо, с подробностями, с ясно видимым собственным отношением к человеку.

«…Весна 1919 года. 2-е Черкасские пехотные командные курсы. Комиссар Авсюкевич. С первых же дней нашего знакомства мы, курсанты, прониклись уважением к этому человеку. Нас восхищали его исключительная точность, аккуратность. Он обдумывал каждый свой шаг, каждый поступок. Умел находить порой неожиданные формы влияния на людей, но всегда очень действенные.

Помнится такой эпизод. Владимир Тупицын строил роту во дворе для следования в поле на тактические занятия. Рота в строевом отношении была еще недостаточно сплочена. (Причиной этому было то, что в ее ряды только что влилось молодое пополнение.) Это увидел из окна своего кабинета комиссар Авсюкевич. Через несколько минут он в курсантском обмундировании и с винтовкой в руке вышел из здания, подошел к Тупицыну и по всем правилам строевого устава попросил разрешения встать в строй. Командир роты несколько растерялся. Но быстро нашелся и четко скомандовал: „Становитесь на правый фланг!“ Комиссар занял указанное ему место. Наступила тишина. Затем последовала команда командира, и строй двинулся. Комиссар Авсюкевич с винтовкой на плече дал ножку. Командиры взводов скомандовали: „Тверже шаг!“ И курсанты, равняясь на комиссара, так дружно выполнили ее, что и сами удивились своему умению.

На малом привале, за городом, мы окружили комиссара и спрашивали о причине появления его в строю. Как ни в чем не бывало он сказал, что решил проверить строевую подготовку курсов.

— Ну и как находите? — допытывались мы.

— Так себе. Удовлетворительно, — ответил Василий Дмитриевич. — А в строю ведете себя плохо. Строй — святое место. Строиться надо быстро и бесшумно. Никаких разговоров быть не должно. Вне строя вы все — каждый сам по себе, а в строю должны быть — как один.

— И долго вы нас обучать будете? — не унимались курсанты.

— А это насколько у нас найдется умения и способностей продолжать эту нетрудную, но важную часть обучения, — сказал Авсюкевич.

Он тренировал нас дня четыре. Но потом нам стало совестно, и курсанты отправили к комиссару делегацию во главе с коммунистом Степучовым. Явились мы к комиссару и изложили просьбу — заниматься своими делами и не ходить с нами в строю. Василий Дмитриевич оглядел нас, выразил удовлетворение нашим внешним видом, после чего сказал, что занятия совместные, видно, пошли курсантам на пользу, что в роте заметно улучшилась дисциплина.

— У вас ко мне еще что-нибудь? — спросил комиссар.

Надо было видеть, как наш комиссар с трудом удерживался от смеха. А справившись с собой, сказал:

— Ладно. Я и сам вижу, что подзапустил с вами мои дела. Спасибо, что напомнили. Ходить с вами не буду, но при малейшем отступлении от правил строя — не прогневайтесь, не отстану от вас, пока из парней не сделаю воинов. Поклон товарищам.

Должен заметить, что за время совместной службы комиссар курсов ни разу не упрекнул напрасно кого-нибудь из курсантов. Он очень ценил нас, молодых, преданных Советской Республике будущих красных командиров…

…Я весьма горжусь тем, что ваш пионерский отряд носит имя славного человека — Василия Дмитриевича Авсюкевича…

Ф. Шевченко».

Ответ ребят я пробежала сначала по диагонали: был он обычным, со всеми приличествующими случаю словами. Но вдруг…

«Как хорошо, — писали ребята, — что есть люди, которые хранят в памяти героическое прошлое нашей страны, сами активные участники событий, так помнят других…»

Всегда ли мы задумываемся, как проявляется человек в том, что и как он помнит о других людях?

Мы говорим молодым людям: «Помните!» Но разве не лучший урок для них то, как помним сами?

Федор Иванович помнит очень многих. (Судьба свела его с людьми удивительными: работал с Жуковым, знал Карбышева…) Обо всех теперь рассказывает, пишет, стремясь как можно полнее обрисовать эти образы. И как-то забываешь: он ведь сам участник стольких событий, интересных и важных! Он, собственно, и об этом рассказывает. Но не это для него главное. Главное — донести тепло живой памяти о людях и событиях, потому что если не он, то кто же это сделает?

Письмо о мужестве

Наташа в тот год долго болела. Сначала дома, потом в больнице. Вдалеке от родных спасалась только книгами и письмами. Ее то обещали выписать, то назначали новые сроки. И когда перенесли очередной срок, она совсем расстроилась. И написала Федору Ивановичу. Длинное вышло письмо. А в конце вопрос:

«У меня слабый характер. Плачу часто. Как быть мужественной, Федор Иванович? Я бы хотела быть похожей на Вас…

Наташа».

В свое время, знакомясь с перепиской Герцена с детьми, я обратила внимание на строки: «Ты наконец дошел до недовольства собой. — Это первый шаг для выхода из праздной неопределенности. Если ты серьезно вызовешь силу воли… ты начнешь совершеннолетнюю жизнь… человеком, твердо идущим, на твердых нравственных основах».

Ты дошел до недовольства собой… Существование свое человек начинает с самоутверждения и много позже приходит к недовольству собой. И несет первое в себе сомнение самому близкому — отцу, матери, старшему другу… И ждет приговора, и ждет совета, но больше всего понимания.

«Этот важный вопрос мне часто задают, — так начал письмо к Наташе Федор Иванович. — Ответить на него коротко — задача весьма сложная. Но я постараюсь…