Помоги проекту - поделись книгой:
***
Двери были закрыты.
Огромные, дубовые, в два человеческих роста, с медными ручками в форме колец размером с голову Е., они строились не для людей, а для гигантов, которых не существует. Никто не войдет в них без внутренней дрожи и осознания силы М., поставившего их здесь.
Семь пятьдесят пять.
Еще пять минут ожидания.
Толпа за спиной росла. Не издавая ни звука, она наваливалась на Е. и вдавливала его в двери силой тысячи тел. Тщетно сопротивляясь, Е. задыхался. Он не продержится пять минут, он совершил ошибку, встав в очередь, и расплатится за нее жизнью. Он хочет быть с Карлом. Что он делает здесь? Зачем умирает, второй раз за утро? Толпа пахнет гнилью. Она убивает медленно и бесшумно, выдавливает из него жизнь, сама того не желая. Люди в толпе не убийцы, они хотят быть ближе к дверям, к началу очереди за счастьем.
Теряя сознание, Е. повис на кольце всей тяжестью тела – и вдруг
– кольцо пошло вниз и двери открылись.
Не устояв на ногах, Е. упал в гулкую пустоту здания.
Еще несколько человек ввались внутрь с Е., но тут же выскочили назад, в ужасе от содеянного, в семь пятьдесят девять.
Двери закрылись за Е., и он остался один в большом пустом зале, среди мрамора и гранита, в прохладе и полумраке. Что теперь? Как попасть к Д.? Странное дело – Е. не боялся, он был спокоен и рассудителен. Где-то должен быть лифт. Е. ни разу не ездил на лифте – в старом городе не было лифтов – но знал, как им пользоваться. Времени на раздумья нет – вот-вот откроются двери и внутрь заползет змея, чуть не убившая Е. Он должен найти лифт.
Е. побежал через холл в дальний темный угол. Интуиция подсказывала ему, что лифт там, но – подвела. Лифта в углу не было, зато там, в толще стены, была узкая винтовая лестница с истертыми каменными ступенями – как в древних храмах и замках. Едва освещенная, она круто взмывала вверх, слишком круто для Е. Он не сможет. Не то что тридцать три этажа – он и двух не пройдет и свалится там, наверху, без сил на обратный путь. Змея будет жалить его, впрыскивать яд отчаяния, давить его тысячью тел, карабкающихся вверх. Е. презирает их слабость, глупость и способность ко всему привыкать.
Е. забыл, что ноги у него не болят, а вспомнив, кинулся к лестнице.
Восемь ноль-ноль.
Двери начали открываться – медленно, тяжело, впуская солнечный свет, а не людей. Никто не входил. Все стояли снаружи в оцепенении. Кто сделает первый шаг? Кто первым войдет в холл из мрамора и гранита, где встретится с неизвестным? Нет смельчаков. Нет вожака. Как сказал Карл, им нужен кто-то, кто сможет их повести. Они простоят так весь день и не войдут – как только Е. это понял, он улыбнулся, впервые за много лет. Непривычные ощущения. Е. даже Мише не улыбался, хоть и был Мише рад. Он по Мише скучает – вот что он чувствует, он снова умеет чувствовать, учится быть живым.
Е. пошел вверх по стершимся гладким ступеням, которым не пять веков, а пять лет. Когда люди были смелей, они день за днем стаптывали их, надеясь дойти до счастья, но не дошли и смогли убедить себя в том, что могло быть и хуже. Сейчас, когда стало хуже, они снова здесь. Е. хотел бы их презирать, но, к своему удивлению, не смог найти это чувство в душе, оттаявшей и ожившей. Несчастные люди без будущего, обманутые и разрушенные, слипшиеся в толпу – он их жалел.
На втором этаже Е. опешил.
Из просторного холла, свежего и прохладного, он угодил в ад.
Он смотрел на служащих в мятых серых костюмах, маленьких, щуплых, потных, с грязными лицами и руками – сколько их тут? Несколько сотен в душной тесной комнате под давящим потолком. Таская кипы бумаг, сталкиваясь в проходах между башнями из бумаг высотой в человеческий рост, падая и роняя, ползая на четвереньках – как муравьи в муравейнике они спешили и суетились, а Е., глядя на них, не мог взять в толк, в чем смысл их деятельности. Кажется, смысла не было. Предоставленные сами себе, они создавали хаос, но этого не замечали. Серьезные, строгие и усталые, в одинаковых серых костюмах, они не общались друг с другом и мешали друг другу. Один из них встретился взглядом с Е. и тут же опустил взгляд. Он побежал дальше, как будто Е. не было. Е. понял, что он испугался: вдруг Е. обратится к нему и что-нибудь спросит или попросит?
Е. пошел выше, на третий этаж.
Открывшаяся картина была в целом той же, но, присмотревшись, он заметил отличия: служащих было меньше, они не бегали, а ходили – правда, так быстро, что Е. не был уверен, не бегают ли они. Порядка здесь было больше. Таская кипы бумаг меньших размеров, служащие реже сталкивались друг с другом и реже падали, они были чище, чем служащие на втором – но смысл их действий по-прежнему оставался загадкой. Кстати, здесь легче дышалось, воздуха было больше, пот не катился с Е. градом.
Не задерживаясь, он продолжил свой путь.
На каждом следующем этаже уменьшалось количество служащих, они становились чище, спокойней и толще, таяли кипы бумаг, а на тринадцатом появилась мебель – тумбы, столы, стулья. Служащие сидели, что-то писали в бумагах, не отрывая от них глаз, с важными лицами – а Е. шел мимо. Они не помогут Е., не стоит к ним обращаться. Е. нужен Д.
Даже ступени менялись: стертые внизу, здесь они были как новенькие. Не каждый сюда дойдет, у большинства нет сил, смелости и желания идти так высоко. Они остаются там, где бегают служащие – и ждут, пока кто-нибудь их заметит, бросив случайный взгляд в их сторону. Горе тому служащему. Глядя на него тысячью глаз, они станут просить его – щуплого, потного, недовольного, даже растерянного – дать им работу. Чтобы от них отделаться, он схватит бумаги из стопки, бросит не глядя им, в ждущую счастья толпу – и побежит, вновь опустив взгляд. До встречи с Карлом Е. был одним из них. Он не поднялся бы выше третьего этажа, сославшись на боль в ногах, а сейчас он на двадцать седьмом. Здесь семь служащих, толстых и неподвижных, думающих и не пишущих, в новых костюмах, конечно же одинаковых. Глядя сквозь Е., они не видят его – его не должно быть здесь, на двадцать седьмом, они привыкли к тому, что тут никого нет. Возможно, Е. первый. Здесь новая мебель из дуба, совсем нет бумаг, и воздух кристально чист – такого нет в городе даже ночью. Е. дышал и не мог надышаться, человек-невидимка, человек с самокруткой в кармане.
Что-то было не так со служащими. Вглядываясь в них, Е. не мог понять, что. Наконец понял. У них не было ежиков, их волосы были длинней трех миллиметров – значит, правила не для всех? Семеро их нарушают, Карл нарушает, а у входа в здание мнется стриженая толпа, правила соблюдающая.
Подталкиваемый любопытством, Е. пошел вверх, шагая через ступеньку.
На двадцать восьмом было шесть служащих, на двадцать девятом – пять, и Е. знал, что будет дальше. Не останавливаясь, он проскочил два этажа, а перед тридцать вторым невольно замедлил шаг, услышав странные звуки – стоны и крики женщины. Что делают с ней? Откуда здесь женщина? Среди служащих нет женщин, их не должно быть. Кто она?
Е. выглянул из-за угла.
Он увидел молочную комнату: стены и пол – из мрамора, а посреди комнаты – кресло, обшитое красным бархатом.
Спустив штаны до колен и закатив глаза, туша служащего сидела в кресле, а женская двигалась сверху, медленно и с одышкой, время от времени вскрикивая. Е. видел ее со спины. Это была служащая в форменном пиджаке, но без юбки. Ее рыхлые ягодицы терлись о бедра служащего – как жернова – и кресло под ними скрипело.
– Катрэн… – шумно дышал служащий, откинувшись в кресле. – Катрэн…
Они не заметили Е.
Шокированный, Е. не двигался с места, не отрывая от них глаз. У них длинные волосы, в несколько сантиметров, и такие тела, каких Е. в жизни не видывал. Люди в городе щуплые, их ветром сдувает – а каждый из этих в кресле впятеро толще. С них капает жир, а не пот, пол мокрый и скользкий, вонь страшная. Пахнет тухлым и кислым.
– Катрэн… Ка…
Служащий дернулся и затих.
Умер?
Нет. Захрапел. Уснула и женщина – как была, с голыми ягодицами, рыхлыми и студенистыми: легла служащему на грудь, выпятив зад, и стала храпеть в унисон.
Переведя дух, Е. двинулся дальше, на тридцать третий этаж.
***
Здесь другой мир. Такого Е. раньше не видел. Окна от пола до потолка, стеклянный потолок – все залито светом. Тихо и пусто. Никого нет.
Оглядываясь по сторонам, Е. вышел в центр стеклянной комнаты. Постоял. Подошел к окну. Город виден как на ладони. Высотки, проспекты, высотки; где-то там, вдали, дом Е. с осыпавшейся черепицей, а у подножия здания и до самого горизонта – ниточка из людей, ждущих чего-то и заранее смирившихся с тем, что ничего не получат. Отсюда, с тридцать третьего этажа, все кажется мелким и не заслуживающим внимания, особенно муравьи-люди, ни один из которых не сможет подняться сюда и увидеть мир сверху – как его видит Д.
Где Д.? Существует ли он?
– Я мыслю, следовательно, существую, – послышался голос за спиной Е. – Как и вы.
Е. обернулся.
Первое, что он увидел – глаза: жесткие, острые, голубые, пронзающие насквозь.
У Д. длинные волосы – как у Карла, и бледная кожа.
– Вы первый, кто поднялся сюда, – сказал Д. – Взгляните вниз. Они рождаются и умирают, и жалуются на жизнь, но не делают ничего, чтобы что-то в ней изменить. Они привыкают. Они не способны на революцию – они вообще ни на что не способны. Поэтому мы спокойны. Вы видели Карла?
– Да.
– Так и знал. Он мой брат. Он выбрал свой путь, и я не видел его много лет. Зачем вы здесь?
– Карл сказал, что вы поможете мне с работой, если я принесу подарок.
– Карл известный шутник, – Д. усмехнулся. – Где же подарок?
– Вот. – Сунув руку в карман, Е. вытащил самокрутку.
Д. вновь усмехнулся.
– Узнаю Карла. Вы это пробовали?
– Да.
– Если б не Карл, вы стояли бы там, внизу, со всеми, и мечтали бы о работе на складе. Но дело не только в Карле. Он многих встречает, со многими разговаривает, но ни один сюда не пришел. Вы первый. Значит, в вас что-то есть. Хотите работать здесь? На двадцать седьмом? – Д. смотрел на Е. испытующе. – Видели толстяков? Несколько лет назад они были худенькими и умными, но год за годом толстели и мозг заплывал жиром. Им платят независимо от того, думают они или нет, делают что-то или просто сидят в креслах. Кого-то из них мы спустим вниз, а вы сядете там.
– Стану толстым и глупым?
– Вам будет все равно. Единственное, что будет вас волновать – размер кошелька. Не правда ли, это лучше, чем быть голодным и думать о революции?
– На тридцать втором… Двое голых…
– Эд и Катрэн. Они любят друг друга, никого не стыдясь. Эд родственник братьев и этим пользуется.
– Как же М. терпит?
– Мы не ссоримся с братьями, а они – с нами. Я не могу вам все рассказать, пока вы не здесь, но поверьте – все не так просто. Политика штука тонкая.
– Где сейчас М.? – спросил Е., смелея с каждой минутой.
– Он поехал на снос дома, последнего в старом городе. Там жил поэт, который нравится М. Он зайдет в комнату, где тот жил, постоит, выйдет, и братья снесут дом. Они бы давно это сделали, если б не М. Он хочет проститься с домом.
– Это мой дом, – тихо сказал Е. – Моя комната.
– Что ж, я мог бы вам посочувствовать, но не буду. В этом нет смысла.
– М. не может им запретить?
– Многого не понимая, вы живете в мире, который далек от реальности. М. мог бы, но не станет этого делать.
– Почему?
– Такова жизнь. Деньги и власть – все ради них. Они не средства, они – цель.
– Однажды деньги закончатся.
– Они закончатся в городе, а не у братьев и М. Может быть, не закончатся. Не надо думать о том, чего еще нет.
– Не боитесь?
– Кого? Их? – Д. показал вниз. – Вас? Я похож на того, кто боится?
– Да. Поэтому вы хотите, чтобы я был здесь, на двадцать седьмом, жирел и тупел.
Д. побледнел.
– У вас выбора нет, – сказал Д. – В ином случае мы сбросим вас в ров. И всех ваших близких. Нам революция не нужна. Лучше идите к Карлу на свалку. Помните, как сказал поэт, который жил в вашем доме? – выдержав паузу, Д. процитировал:
– Я не боюсь, – сказал Е. – И у меня нет близких.
– Пока вы сюда поднимались, мы все узнали о вас. Как насчет Миши? Вам и его не жаль?
– Когда он вырастет, то будет как все, так что бросьте его в ров, пока он не вырос.
Д. побледнел еще больше.
Е. прошел мимо Д. к лестнице.
***
На тридцать втором проснулись.
Рыхлые ягодицы Катрэн двигались как жернова. Жир капал на пол. Откинувшись в кресле, Эд смотрел в потолок красными кабаньими глазками и всхрюкивал от удовольствия.
Воняло невыносимо.
Е. вырвало.
Выплеснувшись изо рта, желчь растеклась по жиру, покрывшему мраморный пол – черная вязкая желчь, лужица чувств Е., яд, впитанный в детстве.
Е. пошел к креслу, стараясь не поскользнуться.
Занятые своим делом, Эд и Катрэн не видели Е. – а он, задыхаясь от вони, смотрел на них с отвращением.
Он шлепнул служащую по спине.
Вышло сильно, но глухо.
Остановились жернова. Голова повернулась на шее, толстой, в частых глубоких складках.
Е. увидел глазки, сонные и удивленные.
– Советую вам одеться, – сказал Е., – и уйти, пока не поздно.
В глазках появился испуг.
Поделиться книгой: