Дистопия М.

Е. закашлялся и проснулся.

Человек из сна не исчез. Он сидел рядом с Е., странный, длинноволосый, и курил самокрутку, странную и вонючую. Сладкий дым раздражал ноздри, и Е. громко чихнул.

– Привет, – сказал человек. – Я посижу? Не против?

– Нет, – сказал Е.

– Спасибо. Я Карл. А ты?

Е. назвал свое имя. Он вдохнул дым, и голова закружилась. Он покрепче оперся о землю, качнувшуюся под ним.

– Будешь?

Карл протягивал Е. самокрутку.

Е. испуганно отшатнулся – нет – и отсел подальше от Карла.

Карл усмехнулся:

– Первый сорт. Без курева жить скучно, я бы не выжил. Чертовы братья. Что они сделали с городом? Что сделал М.? Не бойся, я свой. Можешь мне доверять. Любишь ночь и не любишь день? Угадал? Выкури сигаретку, брат, жить станет легче. Не думай, что я смирился. Не надо судить по тем, кого видишь вокруг. Я другой. Как и ты. Я чувствую. Ты можешь больше, чем хочешь. Ты можешь им показать, что значит быть человеком.

Глаза Карла блестели, он смотрел Е. в глаза.

«Сумасшедший», – решил Е.

– Я здесь каждую ночь, – сказал Карл, – но тебя не встречал. Где ты был?

– На складе. Я был на складе.

Карл усмехнулся:

– Дай-ка я угадаю. Большие пустые коробки?

– Да. – Е. удивился.

Откинув с лица длинные грязные волосы, Карл сказал:

– Работы на всех не хватает, и М. придумал коробки, чтоб нас чем-то занять. Город принадлежит братьям, а через них – М., в том числе и коробки. М. не хочет волнений, не хочет безделья и дает людям работу: одни собирают коробки, другие их возят, третьи складывают и считают. Братья платят им из казны, треть забирая себе. Деньги скоро закончатся. Хочешь пЫхнуть? Я вижу – ты хочешь.

Е. взял самокрутку, с опаской поднес к губам и втянул в легкие дым.

Все вокруг поплыло. Е. закашлялся.

– Откуда вы… – спросил Е., откашлявшись, – знаете?

– Кто хочет, тот знает. Стоит лишь захотеть. Ты тоже знал, но не мог в этом признаться – страшно.

Карл прав. Е. знал, но старался об этом не думать и вопросов не задавал. Его все устраивало: он получал деньги, а был ли смысл в том, что он делал, его не заботило. Он думал – так живут все. Получается – нет. Кто этот Карл? Откуда он взялся?

Голова кружилась. Мост раскачивался, гигантские стальные конструкции грозили рухнуть и раздавить.

Карл – первый длинноволосый мужчина, которого встретил Е. В городе все мужчины от мала и до велика стригут волосы ежиком в три миллиметра. Так принято. Е. не знал, что может быть по-другому. Может. Карл тому подтверждение.

– Спросишь, кто я такой и на что я живу? – Карл прочел его мысли.

Е. кивнул. Он не мог говорить, язык не слушался.

– Я живу на свалке за городом. Был там?

Е. покачал головой – нет.

– Там много еды, много ржавых машин и совсем нет людей. Я живу в старом фургоне. Хочешь – приходи в гости, буду рад тебя видеть. Деньги там не нужны, все есть, даже больше, чем надо. Не представляешь, какого размера свалка – она окружает город, она бесконечна, я пробовал дойти до конца, шел несколько дней, но не дошел. Попробуй. Вдруг у тебя получится? Я всегда хотел знать, что там – есть ли что-то, ради чего стоит жить. Я уверен, что есть, но М. не хочет, чтобы мы это знали, иначе кто останется здесь?

– Все, – сказал Е., с трудом ворочая языком. – Здесь останутся все. Им хорошо.

– Может, и нет. Откуда ты знаешь? Им нужен кто-кто, кто сможет их повести. Кто-то, кому поверят.

– Ты.

– Я не могу, я слишком слаб, а люди слишком сильны, так как их много.

– Мне все равно, пусть остаются.

Е. сделал затяжку. Он парил над землей в облаке сладкого дыма, расслабленный и свободный. Он никогда не был свободным, вплоть до этой минуты. Он не знал, как это, он был как все – жителем города М., привыкшим к ежику в три миллиметра, к коробкам, высоткам и к мысли о том, что жизнь не изменится. Карл освободил Е., и, странное дело, – Е. это нравится. Он не хочет назад, не хочет быть прежним Е., жить в запертой комнате, считать коробки и – умирать.

– Куда пойдешь утром? – спросил Карл снизу, издалека, из-под ног Е.

– На прием.

– Зачем? – удивился Карл. – Снова хочешь на склад?

– Нет.

– Чего же ты хочешь? Знаешь?

– Нет.

– Всматривайся в себя, чувствуй себя – и узнаешь. Я буду ждать тебя у фургона, на свалке. Но если пойдешь к ним, то не вставай в общую очередь. Если встанешь со всеми, то будешь работать на складе. Тебе надо к Д., на тридцать третий этаж. Это твой шанс. Он сын одного из братьев, так говорят, а может, сын М. М. ему разрешил, единственному из всех, брать подарки от жителей. Никто не берет, кроме Д., не предлагай – впрочем, ты это знаешь.

Е. знал. Теперь он знает о Д. Он должен попасть к Д., чего бы это не стоило. Он полетит к Д. прямо отмда, из-под моста, на тридцать третий этаж, и скажет, что не хочет на склад. Что угодно, только не склад. У Е. нет подарка для Д. Как быть? Что думает Карл?

Где он?

Карл!

***

Е. проснулся.

Светало.

Плотный липкий туман стлался по руслу реки, скрывая опоры моста, и мост висел призраком в сером утреннем небе.

Рядом никого не было.

Карл остался во сне, в длинном чуднОм сне, где Е. парил над землей и хотел лететь к Д., на тридцать третий этаж, с просьбой о помощи. Глупый наивный сон. Е. не умел летать. Он не мог быть свободным. Проснувшись на влажном склизком бетоне, у грязной реки, продрогший, промокший, голодный, он был собой. Он возвращался в явь. Правая нога затекла, штаны промокли, желудок был пуст. Надежда осталась во сне, с Карлом и самокруткой – ей не место здесь, в городе М., где надеяться не на что.

Е. кое-как встал, с болью в ногах. Сон растворился в вони, и Е. стало легче: проще жить без надежды, чем надеяться и страдать.

Что-то прилипло к ноге, к штанине у щиколотки.

Е. наклонился и —

– обомлел.

Это была самокрутка, мокрая и размякшая, недокуренная, с высыпавшимся табаком.

Е. поднес ее к носу.

Сладкий табачный запах. Запах из сна.

Из сна, которого не было.

Значит, есть Карл? Значит, есть Д.?

Потрясенный, Е. сунул самокрутку в карман и взглянул на часы. Шесть пятьдесят две. В семь просыпаются сборщики: они будут требовать деньги, протирая спросонья глаза, а денег у Е. нет.

Е. стоял в задумчивости, но времени думать не было. Карл ждал Е. на южной свалке – где было все, что нужно для жизни, а на севере, за мостом, ждал Д., еще не зная о Е. Если Е. не пойдет к Д., то останется без работы. Второй попытки не будет: слух об истории с К. расползется по городу, и кто возьмет Е., будь он хоть тысячу раз прав? Е. здесь никто. К. тоже никто, но он ближе к тем, кто выше, а значит, доверия больше. Поверят К., а не Е.

Е. разрывался в сомнениях первый раз в жизни – даже поташнивало. Стрелки наручных часов быстро бежали по кругу, время стремительно уходило, а Е. не шевелился, обездвиженный внутренней схваткой. Сборщики платы храпели, но все тише и реже – вот-вот проснутся и выйдут из будок на мост, навстречу утренним путникам, заспанные и злые.

Е. бросился вверх по набережной.

Ноги скользили по камню, Е. падал, вставал, часть пути прополз на коленях, обдирая их о бетон – вскоре он был наверху, потный и задыхающийся.

Сборщики перестали храпеть. Шесть пятьдесят семь, три минуты на путь через мост, на триста метров без остановки, хоть сил уже нет и ноги подкашиваются.

Стиснув зубы, Е. пошел по мосту сквозь плотный туман.

Шесть пятьдесят восемь.

Он ничего не видел на расстоянии вытянутой руки, но знал, что сборщики вышли из будок и открывают глаза, слипшиеся от гноя. У реки все гниет, даже мост. Мост не продержится долго, он весь покрыт ржавчиной, но это никого не волнует. Некому волноваться.

Поскользнувшись, Е. упал и поднялся не сразу. Он все равно не успеет, а раз так, то какой смысл вставать? Лучше вернуться назад, медленно, без боли в ногах и груди, без одышки и тщетной надежды. Сборщики не пропустят Е., схватят и бросят в реку, так гласят правила – но поскольку все платят, то никого еще не бросили, Е. будет первым.

Шесть пятьдесят девять.

Е. встал.

Ноги сами пошли вперед. Туман приглушал шаги. Сколько еще? Пятьдесят метров? Сто? Потерявшись в пространстве-времени, Е. каждый миг ждал, что сборщики кинутся на него, но их не было.

Внезапно он их увидел – в двух шагах от себя, слева и справа, толстых и низких, на пухлых коротких ножках. Они проявились в тумане как фотографии на бумаге.

Раскрыв рты, они смотрели на Е.

Е. не сбавил шаг.

Боль куда-то ушла. У Е. словно выросли крылья – он летел между ними, а те как в замедленной съемке двигались наперерез, опешив от неожиданности. На их толстых лицах шок сменялся испугом, гноящиеся глаза округлялись, а рты не закрывались, не издавая при этом ни звука.

Е. прошел между ними, в нескольких сантиметрах – и оставил их за спиной, стукнувшихся лбами.

Они не бросились вслед, а Е. не оглянулся. Он улетал прочь. Прочь от гнилого моста. Прочь от сборщиков, от которых вонь хуже, чем от реки. Они его не догонят, даже не побегут, Е. это знал, он почувствовал это, вылетев из тумана, клубящегося над рекой.

Здесь силы оставили Е., и он рухнул на землю.

Утреннее красное солнце вставало между высоток, а Е. лежал у моста на черном асфальте и умирал. В глазах у него потемнело. Он не мог дышать.

Ночь возвращалась к Е., черная как асфальт.

***

Е. не умер.

Он очнулся от громких звуков.

Сотни машин и тысячи ног были близко, асфальт гудел и дрожал – это проснулся город. Волна катилась с окраин, и Е. лежал у нее на пути, в лучах красного солнца, между жизнью и смертью, в настоящем без будущего. Жизнь вот-вот закончится – стоит лишь захотеть. Стоит остаться здесь – и город убьет Е., раздавит, затопчет, не заметив его, распластанного на асфальте в грязной серой одежде.

Е. умирать не хотел. Почему – сам не знал. Он отполз в сторону, на тротуар, и там сел, поджав колени к груди и уткнув в них лицо. Голова кружилась. Е. вырвало желчью, черной и горькой, но легче не стало.

Е. посмотрел на мост.

Оттуда выкатилась волна. Люди шли вперемешку с машинами, медленными и коптившими – словно змея выползла из тумана, длинная, толстая и бездушная. Тысячи слиплись в массу, чтобы стать в ней сильней – так они думали, а Е. было все равно, он был сам по себе.

Он встал.

Когда змея подползла, он пошел впереди, в двух шагах от нее, дивясь своей смелости. Что случилось с ним после встречи с Карлом? Он не может стать прежним – как все. В голове у него прояснилось. У него самокрутка в кармане, что является преступлением. Почему он не выбросил ее у реки? Зачем взял с собой? Чего он боялся раньше? Ничего. Он просто жил, ему было все равно, а теперь он идет впереди и многотысячная стриженая толпа дышит ему в спину. Они не видят его. Они не видят себя. Пешие смотрят вниз. Водители едут в толпе, сонные от духоты. Машины – сплошь ржавая рухлядь, ровесники лучших времен – когда не было М. и город был жив. Сегодня он мертв. Змея ползет от квартала к кварталу между высотками как между памятниками на кладбище, где похоронено прошлое.

Сам того не заметив, Е. обогнал всех на несколько метров. С каждым шагом он чувствовал себя лучше, боли в ногах не было, он шел легко и размашисто. Вспоминая ночь под мостом, он размышлял о том, не повернуть ли назад, к Карлу, на южную свалку, где есть все, что нужно для жизни – но шел вперед, подталкиваемый толпой. Развернись он, пойди против течения – раздавят, проглотят и переварят. Нет возможности повернуть – так думал Е., так хотел думать.

Вот и Приемная. Самое высокое здание в городе, тридцать три этажа, и на самом верху – Д.

Змея подползла к башне. От змеи отделился поток, длинная очередь из страждущих. Вытесненные на окраины, они вернулись, чтобы просить работу – какую угодно, даже на складе, бессмысленную, как вся жизнь.

Е. шел первым и первым встал у дверей.