По фактической погоде (сборник)

Жила-была Одна Счастливая Женщина, хохотушка, хлопотунья, хозяйка – Три ха-ха, так ее называли подружки. Все любили ее, ее дом, уютную кухню, нелепейшую квартиру, забитую разномастной эклектикой из разных жизней, какие-то обрывки семейных слитых историй пялились косо со стен, валялись по углам, пылились на полках. Мужа любили как-то заодно – он к ней прилагался сразу, оптом, как пакет гречки к красной икре в продуктовом заказе советского времени. Милый, добродушный, близорукий – иногда снимал очки, протирал их суматошным движением, впадая в панику от полуминуты максимальной близорукости, но надев, немедленно расплывался в улыбке – чудный, чудный малый, говорили все. В доме ОЖ всегда были рады любому количеству гостей, там вечно кто-то жил, ночевал, останавливался, вписывался. Муж ОЖ так хотел быть рядом с ней, слитно и безраздельно, что смог убедить себя, будто это бесконечная невозможность побыть только с ней, в своей семье ему радостна – потому что ОЖ была очень заразительно и неделанно радостным, искренним человеком, она любила всех, всех жалела, никогда никого вслух не осуждала, сердилась смешно и коротко, пеняя сыну-первокурснику на продранные джинсы и потерянную трешницу, а мужу на выбитые зимой стекла на лоджии и сдохших с голодухи сомов-анциструсов в аквариуме. Надолго задержался при них бывший сослуживец мужа ОЖ – перекантовываясь между командировками жестоко заболел, был при смерти, но стараниями ОЖ был реанимирован, выхожен и оставлен при семье на правах старого друга, «верного помощника и советчика, единственного, в сущности, мужчины в доме». Друг воспринял свою роль ответственно и мрачно, ибо сметенный цунамической заботой ОЖ он, убежденный холостяк и вообще желчный персонаж, насмерть влюбился в жену своего сослуживца и поклялся себе быть при ней, пока не прогонит. ОЖ даже не очень льстила эта привязанность – она сочла ее такой же естественной, как все, что вокруг нее творилось по ее воле, она даже решила, что эта его преданная влюбленность – ее собственная прихоть, и так все и катилось дальше, легко, уверенно, весело, и долго могло бы еще катиться, пока не наступило очередное лето. Семейство полным составом плюс бабушки с одним дедом и братом деда съехало на дачу, ОЖ ведрами варила борщ, тесто для оладьев замешивала в тазу и выкатывала эту гору еды в сад на детской тачке, как Муми-мама. На выходные под конец июля ожидались очередные гости, приехал и сын, привезя с собой приятеля-старшекурсника, который мыкался по друзьям, пока закрыта общага, не желая обременять собой семейство, проживающее где-то в Белоруссии. ОЖ обозвала приятеля сын Грегорашем – очень он ей напомнил мальчишку из мультика в ее детстве, немедленно запрягла расслабленных бездельем студентов, гоняла их за водой на источник или за сепарированной сметаной в деревню. Муж ОЖ и его друг, пробавлялись рыбалкой, решали кроссворды, жестоко спорили о черных дырах во Вселенной, им было спокойно и нескучно, и только изредка верный остроглазый приятель мужа с недоумением поглядывал в сторону своего платонического предмета – ему все казалось, что что-то искрит в воздухе, что-то тревожное, неправильное в том, как ОЖ вечером поправляет перед зеркалом волосы, словно собирается выйти куда-то… Выходные прошли, уехали-приехали новые люди, и пролетел почти весь август, ночи были холодные и в меру звездные, роса выпадала большая и лежала тяжело и долго, электрички гудели призывно и напоминали о городе, о том, что скоро начнется новый год – ОЖ привычно меряла годы учебными, а не первоянварскими. Она энергично закрывала на зиму грибы, ягоды, овощи, делала заправку для супов и замораживала зелень. Друг мужа вдруг почувствовал себя обманутым, ему стало грустно и тоскливо, он все чаще ходил на почту, пытаясь по межгороду выговорить себе какой-нибудь очередной пункт назначения. Раз вечером, возвращаясь с почты, он увидел вдруг невозможную, совершенно выбивающуюся из его картины мира сцену – муж ОЖ, присев на корточки, прижимается к забору и смотрит в просвет между двумя штакетинами, долго смотрит, после чего сползает и трясется в безмолвных всхлипах, выдирая одной рукой траву, впиваясь всей пухлой вялой пятерней в землю так, что она набивается ему в завернутые манжеты рукавов… именно эти манжеты потом вспомнит друг, когда три месяца спустя получит телеграмму от сына ОЖ – отец бросился под машину. Прилетев на похороны, друг мужа не застал Три ха-ха дома – она уехала в Белоруссию с мальчиком, похожим на Грегораша, как сказала им обоим, сыну и мужу, – «навсегда и наконец-то».

Красота в глазах смотрящего

Жила-была Одна Малопривлекательная Женщина, и не было у нее никакой личной жизни, ну совсем никакой и никогда. Росла ОЖ при матери-одиночке, тоже не блещущей красотой и обаянием, выучившей дочь печатать на машинке и верить в то, что ей, такой вот Богом обиженной в плане внешности (гренадерский рост, неприличный для девушки огромный размер ступней и кистей, узкопоставленные глаза, едва второй размер лифчика, носик на сторону и волосы, вьющиеся мелким бесом), имеет смысл принять как данность – мужа не будет, а если кто и позарится, то не верить и пресекать, и в жизни ни на кого не полагаться, кроме как на себя. Мать вообще была строга и последовательна, и когда случились первые признаки тяжелой болезни, приняла дозу снотворного, сообщив об этом ОЖ заранее, категорически запретила вызывать «скорую» и аккуратно выложила на видное место записку с «прошу никого не винить». ОЖ горевала, но очень тускло и глубоко – в сущности, ей не с кем было обсудить маму, ее болезнь, свое чувство вины и так далее. Она жила, отмеряя год за годом, исправно навещая могилу единственного родного человека. Вот на кладбище-то и настигла ОЖ судьба в виде человека по имени Юсуф, был он наполовину турком-месхетинцем, специалистом по прокладке труб – он пришел туда с экскурсией: по этому старому кладбищу часто водили желающих поглядеть на могилы знаменитых артистов и писателей. Юсуф был потрясен, увидев ОЖ – такую статную, рослую, широченную в лодыжках и кистях даму, утирающую уголки глаз носовым платком. Он подошел к ней и, глядя сильно снизу вверх, сказал от всей души: «Ты такой красивый госпожа!..» ОЖ от неожиданности крупно переступила своими громадными ногами и случайно отдавила Юсуфу плюсны – он мужественно сдержал вопль и смотрел на ОЖ глазами полными искреннего восторга и попросил кого-то из товарищей, кто лучше говорил по-русски, взять у «госпожи» телефон. Чтобы долго не томить – ибо сказке конец – скажу, что ОЖ проживает теперь в Турции, недалеко от моря и далеко от известных туристических маршрутов. У нее есть домик, такой зефирно-розовый, с садиком и белым креслом-качалкой, где она сидит летом и вышивает что-нибудь. Муж ее обожает до обморока, и покупает лукум только развесной, а не в упаковках, особенно она любит шоколадный. И каждый день Юсуф говорит ей – спасибо твоей маме, мир праху ее, иначе бы я никогда тебя не встретил, моя госпожа. ОЖ иногда украдкой глядит в зеркало и исполняется гордости: ее, вот такую вот, любят и нежат, а так бывает только в сказках, где, как правило, все заканчивается хорошо, а как же иначе.

Мисандерстэндинг

Жила-была в конце 80-х Одна Обычная Женщина, которая внезапно обнаружила себя глубоко влюбленной в одноклассника своего собственного сына. Этого сына ОЖ родила без мужа, растила без ощущения какой-то неполноценности их маленькой семьи. Они жили мирно и спокойно, предпочитая общество друг друга любым иным возможным вариантам, например, дружно отмахиваясь от назойливых бабушки и дедушки, настаивая на праве встретить Новый год без них. У ОЖ были, конечно, какие-то приятельницы, с которыми она расчетливо поддерживала отношения еще в колясочно-прогулочный период, заранее озаботясь таким образом будущим кругом ровесников для сына. ОЖ удалось выполнить всю программу под условным названием «счастливое детство для моего ребенка» со всей необходимой атрибутикой – спортом, музыкой, культмассовыми развлечениями; она прилежно следовала всем положенным каждому возрасту ритуалам по мере взросления сына – от детских дней рождений с шарадами и обязательной летней поездкой на море до легализованных поездок на дачу к приятелям с ночевкой и чаепитий дома со смущающимися от ее радушия девочками. Она легко пережила все мальчишеские возрастные выкрутасы, которые не вылились в какое-то особенно вязкое хамство со стороны сына, его друзья с удовольствием тусовались у них дома, ОЖ все для этого сделала, резонно замечая приятельницам, что «лучше уж на глазах, чем по подъездам». Друзья-приятели и их девушки проникались приязнью к атмосфере легкости и недидактичности на этой уютной кухоньке со скошенным потолком, с уважением отзывались о маме своего товарища, которая легко достигала в отношениях с ними того градуса доверия (одностороннего, конечно, она совсем не собиралась становиться одной из них), что позволяет открыто жаловаться на родителей, учителей, просить совета в непростых сердечных делах… Сын был доволен, говорил, приобнимая ОЖ за плечи, «мать, ты – человек!», ОЖ мысленно ставила себе пятерку и уходила к приятельнице или соседке, чтобы дать возможностям детям почувствовать себя свободными в домашних условиях. В этой компашке ОЖ всегда выделяла хмурого нескладного мальчика, он был умным, хоть и не стремился это продемонстрировать, в отличие от фазанистых и павлинских прочих кухонных завсегдатаев; ей нравился его нетривиальный грубоватый юмор, она знала от сына, что парень живет трудно, плохо ладит с отчимом, вынужден много времени возиться со своими младшими братьями, в которых, впрочем, души не чает, что мама его болеет все время, что иной раз голодно в доме… У нее на кухне этот тонкий мальчик немножко отмякал, переставал быть похожим на железный скрипичный ключ, глядел прямо и доверчиво без заискивания, вопросы задавал редко, но с безусловным желанием получить ответ, а не послушать, как прозвучит его вопрос, – он вообще умел хорошо слушать, не старался подстраиваться под собеседника, если чего-то не понимал – не пытался этого скрыть, если его что-то раздражало – говорил об этом сразу. И раз за разом, вечер за вечером он оставался у них все дольше и дольше, иной раз сын махал рукой и говорил – ну вы тут как хотите, а я уже валюсь, и шел спать, а они сидели и разговаривали до тех пор, пока не начинали глаза слипаться у парнишки, а он все медлил уходить, пока ОЖ решительно не вставала из-за стола и не направлялась в коридор, чтобы закрыть за ним дверь. Как-то незаметно для себя ОЖ рассказала ему всю свою жизнь, унылую историю любви с отцом ее сына, остальные одноразовые безрадостные полтора эпизода отношений с мужчинами; потом увлеченно вспоминала, как никогда не пользовалась услугами молочной кухни (сама делала творожок и кефирчик дома, еле на ногах стояла, а все ж таки сама) и поликлиники, как училась у травников лечить ребенка и все мамочки вокруг бегали к ней за советом, как осваивала самые современные воспитательные методики, как давала сыну с собой в садик баночки с полезной вкусной едой… Мальчик слушал с напряженным интересом, он точно умел и слушать и слышать, он безошибочно угадал то, что было главной ее гордостью, никогда даже в самых неприличных мыслях не проговоренной себе самой, и он произнес это вслух – я завидую вашему Коле, как же вам удалось одной, без помощи, без напруги стать такой удивительной мамой, вы поразительная женщина, вы такая мо-ло-дец… ОЖ мгновенно поплыла, в ее голове закрутился какой-то клип на музыку из фильма «Вам и не снилось», она как-то одновременно почувствовала себя обоими молодыми героями, и при этом же – и их родителями, глядела на грустного сосредоточеного юношу, ушедшего в мысли о своей несравнимой с сыном ОЖ доле, и шептала себе – да он добр… я никогда ничего, наверное, на самом деле не хотела от мужчин, кроме одного – чтобы они были добры… С этого момента ОЖ переживала с каждым визитом этого 16-летнего подростка вещи стыдные, умопомрачительные, ей приходилось притворяться больной, потому что она боялась выдать себя, и в результате каких-то стремительных новых изменений в душе и сознании действительно слегла. Мальчик беспокоился, навещал захворавшую в полутемной комнате, мялся возле торшера, спрашивал, не нужно ли чего, вызывался ходить за продуктами, сделать влажную уборку, она натужными шутками выгоняла его, тогда он брал инициативу в свои руки и чистил картошку, выводил на прогулку собаку, починил все розетки в квартире, купил вдруг им в дом вантуз и железную заточку для ножей… ОЖ прятала пионового цвета щеки в подушку и не могла ни спать, ни читать, вообще не могла двигаться, пока сын не заходил к ней и не ставил на тумбочку большую кружку с чаем и медом, а «объект» маялся где-то в простенках квартиры, боясь обеспокоить, обременить собой лишний раз и наконец уходил. Болезнь тянулась и тянулась, ОЖ понимала смутно, что все можно разом прекратить, попросив сына о покое, сославшись на усталость и желание быть побольше одной – тут они друг друга без слов понимали. Но медлила, надеясь на то, что после болезни она окрепнет телом и мыслью, и справится с собой, просто постарается пореже быть дома по вечерам – авось сам поймет, что надо бы прикрыть эту лавочку с ежевечерними визитами. Тут мальчик исчез сам по себе, и сын рассказал про очередные ужасы у того дома, про драку с отчимом, который в пылу покалечил одного из малышей, про милицию, попавшую в больницу маму… ОЖ изнывала от душевных корчей, страстно жалея и желая беднягу, резко выздоровела, и белым днем, набравшись духу, позвонила ему домой (это не было чем-то необычным, все друзья сына звонили ей запросто, равно как и она могла себе это позволить, разыскивая отпрыска) и попросила прийти как можно скорее (сын был на подготовительных курсах, впереди маячили вступительные). Мальчик явился, смотрел искательно, почти ничего не говорил, на вопросы про домашние дела отвечал невпопад, оба тяготились каким-то повисшим в воздухе электричеством, оба не знали, как продолжить беседу. ОЖ пару раз погладила его по голове, по руке, пытаясь таким образом, конечно, показать, как она ему сочувствует, говорила какие-то необязательные ласковости, переставая вообще понимать, что она делает и что произносит, и тут мальчик перехватил ее руку и сказал, давясь словами – мне надо с вами поговорить, я давно хотел… пожалуйста, не гоните, выслушайте, мне трудно, мне больше не к кому, только вы поймете, у меня никого нет, кроме вас… ОЖ села, у нее немели руки, дрожали колени, она приготовилась услышать то, чего никто и никогда – никогда! – не говорили ей в этой жизни, любовь и абсолютная нежность лились из ее глаз, и не сразу этот поток погас, даже когда она четко поняла, о чем именно толкует ей этот нескладный подросток. А толковал он ей вещи, о которых она читала что-то, слышала, осуждала заведомо, не особо вникая в подробности, полагая подобную информацию о взаимоотношениях полов лишней и ненужной, уж точно никак не относящейся к их с сыном жизни – ведь до этого момента у нее не было какой-то своей, отдельной от своего ребенка судьбы, собственного способа существования. И только когда он начал плакать, выплевывая из себя признания чудовищные о себе и своем севшем за побои отчиме, которого «любил как зверь только может любить зверя», ее затрясло, изнутри живота стал рваться хохот вперемешку с рвотными позывами, она стала махать на него руками, как на стаю птиц – кыш, кыш!! – указывая в направлении входной двери. Когда он ушел, она легла в ванну, и не помнила, сколько пролежала так, пока сын не застучал сердито в дверь – мать, ты там в порядке вообще?.. ОЖ вышла, села, закурила и сказала спокойным голосом, чтобы сын забыл приводить в дом этого извращенца, который набросился на нее как зверь, и что если хоть еще раз сын упомянет его, то она, ОЖ, прекращает с ним всякие отношения, потому что все-таки надо уметь выбирать себе нормальных друзей – так она сказала, ощущая всем ноющим желудком, что говорит дрянь и гадость, но понимая, что только так она защитится от того, что случилось, от раз и навсегда похороненной надежды быть любимой хоть кем-то на этой земле, кроме собственного сына.

Сын обещание выполнил, она никогда и не узнала больше ничего о том мальчике, как не узнала и того, что сделала с ним компания выпивших и науськанных сыном подростков. И только много лет спустя, когда ОЖ уже умерла, сын нашел ее дневник – она вела его всего одиннадцать дней, за время той самой болезни. Так он узнал, что его приятель на мать не покушался и что все было совсем не так, как он думал. Он прислал этот дневник в редакцию журнала психологу с вопросом «как мне ее забыть?». О том, как ее простить, а главное, как простить себе то, что он сделал, гонимый жаждой мести за единственного на тот момент близкого человека в жизни – он не спрашивал.

Зеленые трусы

Жила-была Одна Женщина, но тут не столько про нее речь, сколько про Одного Мужчину (ОМ), с которым ОЖ училась на журфаке в начале 90-х. Это был всем прекрасный молодой человек, поступивший в универ после армии и рабфака. Он приехал из маленького городка Нижняя Салда, был штампованно красив – высок, синеглаз, густобров, белозуб и очень располагал к общению. Добрый, открытый, отзывчивый, обаятельный и – как бы это внятней выразить – сразу было понятно, как он девственно чист и неопытен. И запала на эту нетронутость центровая раскрасавица курса, и ОМ тоже влюбился по уши. ОЖ и ОМ не то чтобы дружили, поэтому когда ОЖ сказали, что ОМ внезапно отчислился и пропал из поля зрения всех, кто с ним общался, она удивилась, но быстро забыла об этой информации – ей было не до того, она мучалась токсикозом, собираясь стать матерью-одиночкой, искала работу, переводилась на вечернее и так далее. Прошло ровно десять лет, и раз в коридорах одного информационного агентства ОЖ и ОМ столкнулись нос к носу, принужденно засмеялись и пошли в кафе. ОМ за это время заматерел, забрутальнел, глаза его из синих превратились в свинцовые, он больше отмалчивался и неприятно кривился на щебетание ОЖ об общих знакомых. Разговор не получался, и тогда ОЖ почувствовала, что он прям вот сидит и ждет вопроса о том, что же тогда-то случилось с ним, зачем он ушел из университета. И ОМ рассказал. Майским вечером возлюбленная девица внезапно пригласила ОМ домой, сказала – пойдем ко мне, моих нет дома. ОМ оробел страшно, но пошел. И случился с ним натуральный стресс сразу от всего – зеркального лифта, профессорской квартиры, гигантской библиотеки, высоких потолков, абрикосового унитаза и туалетной бумаги в тон… «Что я видел там, в своей Нижней Салде, ты понимаешь? Нет, куда тебе, “Маскваааа”, ты ж тоже… столичная бэйба, белая кость, малиновая кровь..!» (Воспоминания давались ОМ нелегко, ОЖ было приготовилась обижаться, но поняла, что он того даже не заметит и продолжала слушать). Опытная барышня сразу взяла кавалера за живое и недвусмысленно подтолкнула к ванной. ОМ подчинился, стал лихорадочно сдирать с себя все и вдруг оторопел, потому что на нем, как оказалось, в тот день были «зеленые семейные трусы до колен. Сатиновые. Бабушка мне пошила, я в них армию прошел». ОМ понял, что он не может выйти к ней, столичной этуали, красавице и отличнице, «в этих кошмарных обносках». ОМ не нашел ничего лучшего, как запереться в ванной и не отвечать на вопросы, стуки, просьбы и угрозы барышни. Бедняга просидел в этой фисташковой ванной пять (!!!) часов. «Когда она перестала умолять, стращать милицией и плакать, я услышал, как хлопнула дверь. Пулей вылетел из квартиры, это было уже под утро. Когда доехал до общаги, меня вырвало. Я заснул, а потом пил несколько дней». Оскорбленная дева постаралась от души – ославила синеглазого нижнесалдинца, с одной стороны, насильником, с другой – импотентом, он не вынес пошлых вопросов сокурсников и забрал документы, пошел работать, так и не получив высшего образования… ОМ еще выпил, ОЖ молчала. Она хотела, конечно, спросить его, что мешало ему, ну, там, обернуться полотенцем или не оборачиваться, а просто выйти… но потом она подумала, что никогда не сможет представить себя на месте девственника, нечеловечески комплексующего от своей провинциальности перед уверенной столичной красоткой. Говорить больше было не о чем, они не обменялись телефонами, попрощались и разошлись каждый в свою жизнь. ОЖ в общем пожалела ОМ, такого вот кислотно озлобленного, но при этом не могла отделаться от мысли о том, что же та девушка передумала за эти пять часов, чего только ни вообразила, как боялась, как ругала себя наверное, причем точно не зная, за что. ОЖ пришла к выводу, что сколько бы причин такого поведения она ни придумала, среди них точно не было зеленых трусов. И никто бы никогда не додумался. С тех пор ОЖ, пытаясь объяснить кому-либо бессмысленность додумывания за других и анализирования причин чьих бы то ни было (не)поступков, рассказывает эту историю про зеленые трусы, которая могла закончиться только так, как закончилась, и никак иначе.

В поисках овечки Долли

Жила-была Одна Завистливая Женщина, хотя по сути своей вовсе не была склонна испытывать зависть, скажем, она никогда не испытывала желания иметь шикарную внешность как у какой-нибудь кинозвезды или с блеском играть на сцене, как какая-нибудь великая актриса. Просто так сложилось, что еще со школьной скамьи ОЖ хотелось во всем походить на одну свою подругу, которой она во всем завидовала, ей и только ей. Трудно сказать, почему ОЖ выбрала именно эту девочку, ничем таким она не выделялась, никакими особыми талантами не блистала, внешности была самой обычной, среди мальчиков пользовалась популярностью умеренно. Но начиная класса с 8-го ОЖ обнаружила, что начала последовательно в мелочах подражать своей подруге: одевалась также, выкрасила свои пшеничные волосы в темный цвет и безжалостно остригла их, когда подруга явилась с короткой прической. Она переняла ее манеру разговаривать с собеседником, выставив вперед ладонь, старалась раздобыть такую же дешевую бижутерию, красилась также, обильно намазав веки черным и голубым. ОЖ даже начала курить, стоило ей пару раз заметить, как это делает подруга, хотя с ее астмой это было категорически запрещено. Многие заметили эту странную склонность ОЖ и хихикали за ее спиной, подруга хмурилась, но выяснять отношения не стремилась, она была вполне самодостаточным человеком и не собиралась заморачиваться чьим бы то ни было странностями. ОЖ после школы собиралась поступать в архитектурный, она с детства рисовала и училась в художественной школе, ее репетиторы были абсолютно уверены в успехе, но тут выяснилось, что подруга готовится в медицинский, и ОЖ, к отчаянию родителей бросив все свои рисовательные занятия, по уши окунулась в химию и биологию, не спала ночами, яростно готовилась и в результате, как в обмороке, неожиданно для себя оказалась студенткой стоматологического института, вслед за своим предметом подражания. Речь уже шла не о зависти, а о какой-то болезненной зависимости ОЖ от всего, что происходило с другим человеком. Нельзя ни в коем случае сказать, что ОЖ любила эту свою подругу, сопереживала ей, пыталась постичь глубину ее натуры – нет, это ее интересовало меньше всего. ОЖ потом не раз во взрослом возрасте задавалась вопросом, что же лежало в основе этой патологии, но плюнула и продолжала жить, помимо собственного осмысленного желания повторяя все повороты судьбы своей подруги, которая, например, рано вышла замуж за однокурсника и родила ребенка, не окончив института. ОЖ, отгуляв на свадьбе и внутренне огорчаясь, что не могла явиться в таком же платье под ручку с похожим на жениха подруги кавалером, старалась чаще появляться в доме молодоженов, рассчитывая на знакомство с кем-то из их окружения, и надо же, скоро стала встречаться с родным братом мужа подруги, причем старшим братом, уже состоявшимся врачом. Недолго думая, ОЖ постаралась срочно забеременеть, и в результате они с подругой родили детей всего с разницей в полгода, и очень ОЖ огорчалась, что у нее появилась дочка, в то время как у подруги подрастал сын. Институт, ОЖ, разумеется, бросила. Они дружили домами, но инициатива всегда исходила от ОЖ – то семейство довольно вяло откликалось на желание ОЖ жить взасос одной жизнью. Прошло несколько лет, ОЖ уже почти уговорила мужа продать выстроенный его родителями кооператив, чтобы купить новое жилище в доме, где проживала подруга с его братом. Но тут внезапно рисуемая идиллия дала сбой – подруга ушла от мужа, забрав сына, вернулась в родительский дом и наняла адвоката, чтобы тот занимался разводом и разделом имущества. ОЖ металась, ей было трудно принять новую ситуацию – не разводиться же теперь с собственным мужем! Однако собственный муж невольно сам облегчил ей задачу – ОЖ завела дочке котенка (ведь подруга неделю назад притащила с улицы какого-то замухрышку), а у мужа оказалась жесточайшая аллергия. ОЖ наотрез отказалась избавляться от Барсика, и муж, задолбавшийся закидываться тоннами антигистаминных препаратов, съехал, бранясь и угрожая отобрать ребенка, чего, впрочем, никогда не сделал. Разводились семьи в одном и том же суде, и, будьте уверены, ОЖ постаралась, чтобы это произошло в один день… Трудно сказать, что думала обо всем этом подруга, она вообще была довольно инертной и замкнутой, продолжала жить свою жизнь, смирясь с постоянным присутствием ОЖ в шаговой доступности. Они вместе ездили отдыхать, отдали детей в одну школу, одевались у одной и той же портнихи, и подруга давно перестала обращать внимание на вопросы общих знакомых, почему они выглядят как клонированные. Шли годы. Подруга вышла замуж второй раз, и тут уж ОЖ пришлось попотеть, потому что в 35 лет найти мужа, который бы взял ответственность за нее и ее ребенка, было непросто, однако через пару лет и ей это удалось. Стоит ли говорить, что обе новые семьи построили дачи рядом, и даже не поставили забор между участками. И вот на общем дачном новоселье подруга внезапно упала в обморок, была отвезена «скорой» в областную больницу, где и скончалась от мгновенного перитонита. ОЖ была в шоке, с потерей объекта разом утратив нерв собственной жизни. Она сникла, постоянно чем-нибудь болела, забросила дочку и мужа. Ее родные очень беспокоилось, муж таскал ОЖ по врачам и психотерапевтам, ей прописывали сильные успокоительные лекарства – ОЖ мало реагировала на внешние раздражители, ее мозг был мучительно занят не сформировавшейся толком мыслью о том, как же ей теперь жить дальше. И спустя какое-то время ей пришла в голову идея, которая совершенно перевернула все: она должна выйти замуж за вдовца, второго мужа усопшей подруги, который не стал заниматься воспитанием приемного сына, сдав его сильно постаревшей и убитой горем теще. Конечно, нужно закольцевать композицию, усыновить ребенка подруги и начать жить сначала! ОЖ воспряла, занялась собой, наполнилась новой энергией. О своих планах она рассказывала психотерапевту, и с легкостью разрешила поделиться своей клиентской историей спросившему ее разрешения специалисту, что он и сделал на страницах своей книги, приводя подробные записи сеансов. На этом этапе ее история, увы, обрывается, и вышло ли у ОЖ задуманное – мы не знаем, но надо полагать, что при таком мощном жизненном стимуле, как зависть – хоть ОЖ сама и называла именно это чувство, было ли это именно завистью? – у нее все будет хорошо, а как же иначе.

Женская проза

Жила-была Одна Женщина, чей незатейливо-распространенный жизненный сюжет заключался в том, что она влюблялась не в тех, с кем могла бы жить долго и счастливо. Собственно, ни с кем из них жить вообще было невозможно, но ОЖ упрямо отказывалась признавать очевидное. Правда, начиналось все пусть не очень радужно, но все как у многих: ОЖ силой всепоглощающего обожания женила на себе сокурсника, одинокого, дикого, никем не понятого, она рвалась стать ему защитой, опорой и родной матерью. Юный муж некоторое время этим пользовался с удовольствием, капризничал, дулся, много вкусно ел и ходил по вечерам один в кино, а ОЖ все это списывала на собственные несовершенства и просила на всякий случай прощения, стараясь заслужить похвалу и ласку. Скоро супруг от повторяющихся раз от разу сцен и преданных заплаканных глаз заскучал, стал поглядывать, а затем и похаживать налево, направо, наискосок и прочими курсами. ОЖ страдала, но терпела молча, проклиная свою неуклюжесть, неумелость, непривлекательность, о которых слышала чуть не ежедневно, уже в открытую сравниваемая мужем с прочими женщинами. Юнец вообще хамил и измывался, но, не встретив никакого сопротивления, уставал, а потом как-то одним особенно ясным утром заявил ОЖ, чтобы она убиралась из съемной хаты – к нему переезжает его первая любовь. ОЖ, глотая слезы, вернулась к родителям, которые возмутились поведением зятя, устроили ему скандал с битьем межкомнатных стеклянных дверей, заодно и выставили какие-то вполне денежные счета за стереосистему и подаренную на свадьбу дубленку, впрочем, все это в тайне от ОЖ. В отместку зятек буквально на следующий день подал заявление о разводе и избавился от семейных уз очень скоро безо всяких судов, ибо детей у них не было. ОЖ узнала об этом случайно, когда через пяток лет собралась снова замуж и решила подать наконец на развод. Второй замуж обещал быть счастьем – ОЖ чем-то покорила своего начальника, человека основательного, с мощнейшей мужской харизмой, властного и величественного. Он был, разумеется, также мощно и основательно женат, но и у него пришел возраст игривой страсти к полным переменам в жизни и смене курса, желанию обновлений за счет на четверть века младшей партнерши, такой милой дурочки, смотревшей ему в рот. ОЖ млела и благоговела, она точно в этих отношениях ничего не решала, ее просто взяли за жабры, отодрали на кожаном диване, затем на столе, еще раз на диване – и она уже бежала варить уставшему фавну кофею с гвоздикой. Свадьба была пышной, пришло много незнакомых людей – бизнес-партнеров мужа с дарами богатыми, они явились еще со старыми или уже тоже с новенькими свеженькими женами, которые чмокали воздух возле щеки ОЖ и лицемерно восхищались ее счастьем. Все как в кино, мама с папой в восторге, подруги кусают локти, партнеры хлопают по попе и целуют масляными губами троекратно по-русски. Пережив свадьбу, ОЖ выяснила, что отныне в ее ведении и полной ответственности оказались загородный дом, две большие квартиры, дальняя болгарская вилла, личный шофер, азиатская уборщица, кредитки, скидки и еще много всего удобного, но она была предупреждена: это все ерунда, а нужен ребенок, срочно, мальчик. ОЖ старалась как могла, бегала по врачам, гадалкам и экстрасенсам, жадно вчитывалась в знаменитую китайскую таблицу, по которой точно можно было спрогнозировать пол будущего младенца. Проблема в том, что младенец никак не завязывался, и ОЖ подозревала, что дело совсем не в ней – в предыдущем браке ее начальника дети тоже не случились, что и стало официальным поводом для его развода с усталой немолодой первой женой. К тому же муж, как выяснилось, здорово пил, а напившись, любил поглядеть на огромном мониторе порнушку в стиле оттенков серого, маренгового и асфальтового, что вгоняло ОЖ в тоскливый ступор. Она даже походила на специальные курсы, где ее обучали премудростям разных видов секса, но любые попытки применить изысканные знания на деле были встречены суровым рыком и банальным насилием… Через три года муж, точно также как и первый указал ОЖ на дверь, сославшись на беременность его новой секретарши, ее заместительницы, напоследок он тоже выдал жене список ее категорической профнепригодности как женщины, матери и просто личности, но ОЖ давно все это о себе и так знала, ушла с сухими глазами. Тут уже родители ничего не могли сделать, а бывшая детская, которую они успели переоборудовать в некое подобие зимнего сада, снова приняла страдалицу. ОЖ несколько лет приходила в себя, изредка, по требованию матери, навещая какую-нибудь кудесницу, которая бы сняла с нее проклятие или батюшку, который жалел ОЖ, выдавал духовную литературу и приглашал посещать воскресные встречи с прихожанами. Там-то на встрече ОЖ и приметила себе новую кандидатуру, бывшего циркового акробата, списанного после тяжелой травмы позвоночника… Акробат оказался истериком и православным неофитом, гонял ОЖ по крестным ходам и призывал ее жить с ним как сестра. После акробата был театральный художник, бисексуал, желавший делить постель одновременно с ОЖ и еще с кем-нибудь, неважно с кем, требуя найти подходящую кандидатуру. ОЖ честно пыталась, находила какого-нибудь жеманного помятого жителя богемных клубов, приводила домой и оставалась в недоумении наблюдать, как ее возлюбленный с жеманцем прекрасно обходятся без нее. После художника промелькнули еще какие-то промежуточные персонажи, каждый из которых не тянул на полноценного маргинала, но был безусловным мудаком… К 43 годам ОЖ поклялась дела больше с мужским полом не иметь никогда, но вскоре пала жертвой юного безусого откровенного альфонса, внучатого племянника соседки, приехавшего покорять Москву из Рыбинска. Первое время ОЖ сияла и лоснилась от такого нежданного подарка, обрела уже не второе и не третье, а двадцать третье дыхание, помолодела и начала ходить в спортзал. Она даже в порыве зарегистрировала Валерочку на своей жилплощади, пригрозив слабо протестующим престарелым родителям, что кремирует их, чего они оба, пардон за каламбур, боялись как огня, но все же какое-то чутье подсказало ОЖ не торопиться регистрировать брак, на чем настаивал нахальный мальчишка – в его-то понимании он жертвенно осчастливил собой грузную безнадежную старуху и жаждал вознаграждения. ОЖ опекала его, холила и лелеяла, учила красиво есть, одеваться, держаться в культурном обществе, таскала по театрам и филармониям, где бедняга зевал до спазма, а ОЖ каждый день благодарила Всевышнего за этот нежданный праздник собственной переживаемой нежности и голубиного воркования над Валерочкой. Вот от Валерочки-то ОЖ и забеременела, чего молодец никак не ожидал и бежал этажом ниже к тетушке, а затем и вовсе из города, с криками отвращения и досады. ОЖ мужественно перенесла очередное предательство и побрела сдаваться впервые в жизни в женскую консультацию, где получила гордое именование «старородящей»… Там-то мы с ней и познакомились, коротая время в очереди на УЗИ, а потом за чашкой зеленого чая в ближайшей кафешке. ОЖ неторопливо рассказывала о жизни, легко изумляясь своей последовательной потребности непременно выбрать в спутники человека, неприспособленного к совместности никаким боком. На мой вопрос, любила ли она кого-нибудь из них, ОЖ непритворно всплеснула руками – а как же! Всех! Всех их и любила, а иначе зачем все?.. Насколько мне известно, ОЖ родила в свой срок здоровую крупную девочку. Названная в честь матери, ОЖ и дочери своей дала то же имя, что лично меня наводит на какие-то грустные мысли.

Привидение

Жила-была Одна Обыкновенная Женщина, многодетная домохозяйка-разведенка, в чьем доме как-то сломался лифт, и она потащилась наверх по лестнице вслед за своим псом, тянувшим на поводке четыре этажа, а перед пятым собака вдруг застыла, задрожала мелко-мелко и начала скулить. ОЖ подняла голову от ступенек и впереди в паре метров от себя отчетливо увидела мутно-туманную фигуру, которая на ее глазах медленно вплыла в стену лифтовой шахты. ОЖ успела отметить, что фигура была женской, одета будто бы в длинное пальто по моде 70-х, а еще у нее была в туманных руках авоська с каким-то предметом или предметами. Пес ныл, вилял хвостом и напрочь отказывался подниматься выше, да и ОЖ была не готова пройти мимо места, где растворилось это нечто. Они сбежали вниз и час гуляли по заиндивевшему скверу, пока не убедились в том, что лифт починен. ОЖ, разговаривая сама с собой, пришла к выводу, что лично она находится в здравом уме и твердой памяти, в призраков не верит, но реакция пса и собственные глаза не оставляли ей выбора – она действительно видела что-то потустороннее. О привидениях ОЖ знала в основном из сказки про лорда Кентервиля, поэтому, придя домой, углубилась в недра ютьюба, где обнаружила тысячи видео с чем-то подобным. К ночи ОЖ была близка к помешательству после просмотра ряда фильмов о параллельных мирах, населенных неуспокоившимися душами, и начитавшись рекомендаций для начинающих, желающих вступить с духами в близкий контакт. ОЖ ничего такого не желала, но мысль о том, что шахте лифта ее собственного дома проживает призрак лишала ее покоя и способности здраво мыслить. Подруга посоветовала ОЖ обратиться к священнику. Пожилой мудрый батюшка выслушал ОЖ, велел на всякий случай все же освятить квартиру, а заодно дал ей неожиданный совет – поспрашивать соседей, не было ли каких-то злодейств, произошедших на их памяти в доме. ОЖ была озадачена – она переехала не так давно, соседей почти не знала, к тому же большинство хозяев сдавало свои квартиры временным жильцам. Однако ей повезло – первая же робко допрошенная старушка охотно поделилась воспоминаниями, и выяснилось, что непосредственно в квартире ОЖ, и даже прямо-таки в ее комнате проживала в конце 60-х некая дама, которая раз пошла на работу, а работала она в метро – и исчезла навсегда, с работы она ушла вовремя, а дома не появилась. Искали ее, сын подавал в розыск – тщетно, человек как будто никогда не существовал. Вот только имени дамы бабуля извлечь из памяти не могла, как ни старалась, даже перезвонила бывшей соседке по коммуналке, которая давно переехала в отдельную квартиру – та тоже помнила историю, но не помнила имени. Тогда ОЖ, движимая странными чувствами, отправилась в ЕИРЦ, где, по ее понятиям, хранились сведения о всех жильцах дома со дня его заселения в 54-м году. Сведения эти, конечно, просто так бы никто ей не дал, но она зашла к начальнице и не таясь рассказала буквально все как есть, объяснив необходимость выяснить имя горячим желанием ставить свечи за упокой конкретного человека, а не привидения. Начальница хлопала накрашенными глазами, ахала, вызвала свою заместительницу, а заодно подругу из бухгалтерии, заставила ОЖ повторить свой рассказ с самого начала и дала команду подчиненным покопаться в архивах. Через какое-то время, когда ОЖ с начальницей пили уже третью чашку кофе (и даже с коньяком – уж очень впечатлила история начальницу, которая даже несколько раз перекрестилась на стоящий на подоконнике образ), принесли папку, в которой оказалась даже старая паспортная фотография пропавшей в 1971 году Анны Демидовны Смирновой, 1934 года рождения. С фотографии глядело простое строгое лицо. ОЖ попыталась вызвать в памяти образ мутно-белого призрака и найти в нем схожие черты, но это ей никак не удалось. Однако имя «Анна» было озвучено, и ОЖ с легким сердцем отправилась в ближайший храм ставить свечку за упокой души предполагаемой рабы Божьей, хотя были определенные сомнения в том, что в 34-м году городскую девочку (место рождения – Москва) крестили. Тем не менее ОЖ взяла на себя ответственность и многословно помолилась о том, чтобы душа пропавшей Анны нашла покой и не вылезала ни под каким видом больше из шахты лифта. Квартиру тоже освятила, как велели. С тех пор прошло несколько лет, а постаревший пес как отказывался ходить по лестнице, так и отказывается. ОЖ как-то заставила себя подойти к тому месту, куда уплыла бело-молочная фигура, и даже осторожненько потрогать рукой стенку. Ничего особенного она не почувствовала, и со временем история эта стала стираться в памяти… до того момента, как из почтового ящика она достала поздравительную открытку, адресованную Смирновой А. Д. И написано там было: «Дорогая Анечка, не знаю, жива ли ты, а я тебя всегда помнил и помнить буду до гроба. Поздравляю тебя с годовщиной Революции. Всегда твой – Гриша». И приписка – «пишу со слов дедушки, он сам уже ничего не видит». Обратный адрес состоял из индекса и небрежной росписи, так что тут пинкертоновские таланты ОЖ были бессильны. ОЖ судорожно вздохнула и отправилась ставить свечку о здравии предполагаемого раба Божия Григория. Так ей было спокойнее, она считала, что делает все правильно и хорошо.

Мечтательница

Жила-была Одна Скучающая Женщина, которая внезапно для себя влюбилась, стоя в очереди на почте за бандеролью. Перед ней долго и нудно что-то выяснял мужчина ее мечты, седовласый военный с глубоким голосом – ему не доставили какое-то важное письмо, он волновался. В конце концов работница почты попросила мужчину продиктовать еще раз адрес прописки и мобильный телефон, что он и сделал, в качестве бонуса для ОЖ четко повторив все дважды, включая собственное ФИО, а ОЖ запомнила и на всякий случай тайком записала. Расстроенный военный ушел, ОЖ получила свою посылочку и, совершенно воздушная и к поцелуям зовущая, отправилась домой обдумывать план действий. И главное, на руках ее свежеиспеченного возлюбленного – таких мужественных! – не было и следа обручального кольца, она внимательно глядела. Надо сказать, что сама ОЖ к тому моменту дважды побывала замужем официально и еще пару раз так, без росписи, взрослые дети жили отдельно, внуков рожать не торопились, ОЖ было скучно и хотелось стариться в компании с каким-нибудь, наконец, положительным человеком, не пьянью, не жмотом, не ревнивцем и не тунеядцем, а в ее представлении таким должен был быть именно отставной военный. ОЖ блаженно мечтала о том, как они с, условно говоря, Петровичем (ей казалось очень милым, когда жена называет мужа именно так, по отчеству) съедут на его дачу (у военного же непременно должна быть казенная хотя бы дача, ошибочно рассуждала ОЖ), станут дружно заниматься облагораживанием участка, построят беседку с грилем, заведут большую собаку и пушистого кота, будут вечерами смотреть телевизор и решать сканворды, непременно долго гулять – в общем, ее мечты представляли собой набор штампов, что ОЖ никак не смущало. Несколько месяцев прошло в радужных думах о светлом будущем, пора было переходить к действиям, и ОЖ написала адресату – жаль, не Петровичу, но тоже хорошо: Федорычу – вдохновенное письмо о своей жизни, о том, как она одинока, как он покорил ее своими душевными качествами, не уточнив, впрочем, где именно она могла ими очароваться, и просила отвечать до востребования, подписавшись инициалами, отправила письмо и стала ждать. Ни через неделю, ни через месяц ответа не было. ОЖ не собиралась сдаваться и написала Федорычу еще одно письмо, умоляя уважаемого не сердиться и не бояться ее так мгновенно вспыхнувших чувств, быть может, это судьба, а от судьбы не стоит скрываться! Ответа не было. ОЖ было приуныла, но тут ее посетила мысль пойти по искомому адресу и посмотреть, не ошиблась ли она вдруг номером дома или квартирой. Несколько дней разведки и сидение по 3–4 часа (благо, лето) во дворе нужного дома с термосом и сушками не разочаровали – она таки выследила свой предмет обожания, он в штатском отправился выгуливать небольшую собачку. Ну хорошо, смиренно согласилась про себя ОЖ, пусть будет маленькая собачка, но кота Леонсио (в ее мечтах все было продумано до мелочей, включая клички будущих животных) они точно заведут вместе. Подойти ОЖ все же не решалась, зато отважилась на последний, беспроигрышный шаг – отослала Федорычу sms без подписи, но намекая на то, что это именно она автор полученных им писем и между делом интересуясь породой собачки. ОЖ сверлила глазами экранчик мобильника, но тот упорно не подавал признаков жизни. ОЖ мысленно дала ему три дня на то, чтобы объявиться, но не прошло и получаса, как телефон зазвонил, и ОЖ, обмирая, ответила, постаравшись придать интонациям достаточную весомость, а голосу – бархату: «Вас слушают, говорите!» И тут в уши ОЖ с того конца связи полился фантастический, виртуозный женский мат. Не сразу, но все же стало понятно, что письма и sms были читаны, очевидно, женой Федорыча. «Как же, а кольца-то не было же…» – попыталась вставить хоть слово ОЖ, но была сметена 9-м валом оценочной лексики, ей было обещаны жуткие увечья, конкретизированы жизненные перспективы в тюрьме и смерть от нескольких болезней сразу. ОЖ хотела было выйти из пике с достоинством и подбирала слова, но трубка еще пару раз выплюнула ругательства и отключилась. ОЖ накапала себе валосердина и слегла. В мыслях она горько проклинала Федорыча за предательство. Необходимость пожаловаться на судьбу заставила ее позвонить старшей дочери, та выслушала матушку, много смеялась и обещала послать родительницу на отдых, чтобы та «проветрила мозги». Не очень скоро, через года полтора, дочь обещание сдержала, и ОЖ отправилась под Сочи, загорать и мечтать.

Сюжет этот имеет две концовки. Во-первых, на отдыхе ОЖ познакомилась с милейшей семейной парой, он – отставной ракетчик, она – бывшая учительница, они давно продали хоромы в Питере, перебрались жить в южный поселок и были счастливы. ОЖ всерьез задумалась, не поступить ли ей также: своей добротной квартирой в сталинском доме она распоряжалась сама, сын давно жил за границей и ни в чем не нуждался, а дочь в ответ на высказанные планы сказала, что претендует только на гараж последнего из сожителей ОЖ, который тот ей завещал перед смертью, а так – валяй, мам, устраивай свою жизнь. И долго ли, коротко ли, ОЖ действительно переселилась туда, где «темные ночи и шашлычок под коньячок – вкусно очень», как поет нам радио «Шансон». Она, конечно, про себя повздыхала на предмет прекрасного пожилого военного ракетчика, но смирилась, что это не ее история, и продолжает дружить домами с новыми знакомыми. А во-вторых, через пару лет после переселения, она встретила на городской набережной того самого мужчину мечты, которому она писала письма. Он был не один – со старенькой мамой, которую почтительно вел под ручку, и она ему что-то раздраженно выговаривала. Этот скрипучий голос ОЖ не спутала бы ни с каким другим. И да – не было у него обручального кольца!.. ОЖ проводила их взглядом и, мысленно поблагодарив небеса за то, что они избавили ее от потенциальной свекрови в лице этой старой карги, поехала домой, там ее ждал кот Леонсио и прекрасные с любовью выращенные розы.

Цапля серая в камыши

Жила-была в начале 90-х Одна Вдовая Пожилая Женщина, у которой был маленький аккуратный домик в деревне, родительский еще, хорошо подправленный в свое время ее мужем. Последние лет пять после смерти супруга ОЖ там жила почти круглый год, оставив городскую квартиру безмужней и беспутной дочери, которая родила не пойми от кого, ОЖ так и не добилась. Она заправляла небольшим огородом и садом, в котором росли яблоки сорта «слава победителю», «китайка» и терн. ОЖ закрывала на зиму банки с томатами, огурцами, лечо, маленькими патиссонами, варила кой-какое варенье и даже научилась делать яблочную пастилу, не белевскую, конечно, но тоже очень славную, а еще ставила терновое вино, забивала морозилку ежевикой, укропом и грибами – лисичками и «мышатами», то есть рядовками. А горькуши вымачивала в двух водах, простой и с лавровым листом, и потом солила.

Перед Новым годом ОЖ на пару дней закрывала домик и, нагруженная баулами с банками, на попутке ехала в город к своим. Дочь принимала дары как должное, не утруждая себя особо благодарностями или вопросами о материнском житье-бытье, в девять часов вечера накрывала праздничный стол, выпивала первую стопку, затем чмокала маленькую дочь в макушку, поздравляла их с матерью с новым годом – и отбывала в гости. ОЖ после боя курантов кротко мыла тарелки, укладывала спать молчаливую внучку, а утром водила ее под елку открывать подарки – пару варежек, яркую, пахнущую чем-то химически-сладким розовую китайскую собачку и чупа-чупс. Дочь являлась под вечер 1-го января, помятая и расслабленная, делала такое плавное движение головой и руками – мол, много вами благодарны, маманя, теперь свободны. ОЖ шла с пустыми кошелками на остановку автобуса и за полночь добиралась домой, грустно размышляя о том, как это вышло, что с единственной родной душой у нее совершенно не сложилось никаких отношений, кроме этих предновогодних – летом дочь держала внучку в городе или изредка уезжала с ней на дачи к разнообразным друзьям, не вдаваясь ни в какие объяснения, ее более чем устраивало отсутствие матери в собственной судьбе. ОЖ привыкла к этому раскладу, пожаловаться на жизнь было особо некому, городским подругам звонить было не с руки, для этого нужно было проситься к соседям, а у самой ОЖ телефона в домике отродясь не водилось. В деревне она, конечно, знала с детства многих, точила лясы в очереди в автолавку, ходила смотреть новости и «Поле чудес» через два дома, делилась семенами привезенных из города цветов, но никаких задушевных разговоров не вела, отговариваясь на все вопросы о дочери и внучке обычным – «здоровы, заняты».

Внезапно одним сентябрьским вечером возле домика затормозила битая иномарка, из которой вышли дочь и внучка ОЖ, а за ними неторопливым сдержанным шагом поджарый человек в спортивном костюме, темных очках и веселенькой желтой кепочке.

Дочь ОЖ была кратка: мама, это мой муж Олег, у него проблемы, так что он поживет тут у тебя какое-то время, а ты давай собирайся – у меня новая работа в Приморске, выезжаю завтра утром, за Риткой смотреть некому, на него (кивок в сторону мужа, который с интересом изучал оклеенные вырезками из журналов стены кухни) я ее оставить не могу, с собой взять тоже. Переберешься в город на пару месяцев, ну может, чуть больше. ОЖ хватала воздух ртом, как рыба, пытаясь задавать вопросы, но дочь не слушала и метала в большую клеенчатую сумку одежду ОЖ, ее косметичку с лекарствами, очки, тапки и старенький молитвослов. Внучка Ритка крепко завладела бабушкиным указательным пальцем. ОЖ еле успела проинструктировать внезапного зятя про котел и электросчетчик, как ее затолкала в машину дочь и увезла в город, выдав матери полторы тысячи долларов и несколько тысяч рублей, велела к телефону пока не подходить, а связываться если что через подругу Тамарку – она сама зайдет и все объяснит.

Так в одну секунду изменилась жизнь ОЖ один раз, и буквально через три месяца второй – не выдержав разлуки с домиком, изнывая от неизвестности про дочь (Тамарка забежала только один раз, передала еще денег, шикарную курточку для девочки и сказала, что «все путем») ОЖ оставила внучку соседке и рванулась в деревню искать «зятя», и нашла там свежее пепелище: домик сгорел буквально днем раньше. Потом были бесконечные допросы местной милицией, затем городской, учинились обыски в квартире, ОЖ бесконечно тягали на беседы, где быстро выяснилось, что дочь ОЖ была замешана в какой-то наркокурьерской истории и погибла в Абхазии буквально через месяц после отъезда. ОЖ была в полнейшем ступоре, органы же не верили ее полнейшей неосведомленности о делах дочери и ее мужа, угрожали судом и что внучку отдадут на гособеспечение. ОЖ клялась, что «зятя» видела ровно 10 минут в жизни и даже толком не разглядела, а чем он занимался и как жил – ей неведомо. Соседи по деревне это все подтвердили: мужика несколько дней видели, а потом дом стоял пустой, в него лазали бомжи и нарики, разоряли огород…

ОЖ чувствовала себя ужасно. Ей не к кому было обратиться за помощью (как-то надо забрать тело дочери? Или там ее кремировать и привезти прах сюда? Оформлять опеку над внучкой? С чего начать? Как действовать? А внучке в школу скоро!..), подруги старые, только охают и ахают, а контактов друзей дочери, хотя бы той же Тамарки, не было, да и на допросах ОЖ ее имя почему-то поминать не стала и про деньги тоже. Деньги, конечно, еще оставались, но скоро будет только пенсия… Часть ОЖ потратила на юриста по имущественно-наследственным делам – дом-то хоть и сгорел, но можно было продать участок, тем более что и покупатель из деревенских нашелся быстро. По истечении нужных сроков и добыв с трудом все документы о смерти дочери, ОЖ оформила опеку над Риткой и стала получать от государства какие-то средства, а после продажи участка поехала в город Ткварчели и забрала прах дочери, похоронила рядом с мужем. Отправила Ритку в школу, сама чудом устроилась подрабатывать в почтовое отделение… Короче, жизнь встала на какие-то колеса, и все же ощущение горя и постоянной тревоги за внучку истачивали жизнь ОЖ, она хворала, плохо видела и только молила Бога, чтоб дал сил дотянуть до внучкиного совершеннолетия. И дотянула, дождалась, пока девочка поступит в техникум, а потом стремительно умерла.

На отпевании и похоронах ОЖ было ровно три старушки и внучка. Когда после скудных поминок старушки ушли, внучка достала бабушкин мобильный телефон и позвонила с него по только ей известному номеру. «Тетя Тома, – сказала девушка, – все. Приезжайте». Через пару часов в квартиру вошли трое: подруга дочери ОЖ Тамарка, тот самый испарившийся зять – Олег и… дочь ОЖ, живая и вполне энергичная. «Ну, помянем маму, – сказала дочь ОЖ, – святая была женщина, вырастила тебя, не подвела. Жаль, конечно, что так она и не знала за меня, что живая, но выхода ж не было, прости, мамань, за все, земля те пухом!» Все выпили. «Доча, ты пока сиди тихо, учись там, то-се, на сороковой день на могилку сходи, чтоб знали, говори там – соседкам, подругам… а там мы тебя заберем как договаривались», – сказала мать, и все трое гостей растворились в ночи. Внучка ОЖ зажгла свечку перед бабушкиной маленькой фотографией и легла спать. Через сорок дней девушка пересекла границу и с тех пор проживает в Чехии вместе с матерью и отцом, ибо Олег действительно был ее родным папой, по совместительству настоящим цыганским бароном и большим денежным воротилой. У нее-то все и сейчас хорошо, а как же иначе, о чем она подробно публично пишет на своей странице в соцсети, вспоминая дважды в год на день рождения и день кончины свою бабушку, которая так ничего и не поняла в этой жизни.

Почти Уайльд

Жила-была Одна Одинокая Женщина, которая никогда никому ни в чем не могла отказать, и особенно одной своей коллеге. Обе дамы больше четверти века проработали в театре в некотором производственном цехе и жили в двух шагах друг от друга, так что жизни их были переплетены более чем. Коллега считала ОЖ своей лучшей подругой и всегда это подчеркивала, если ОЖ обращалась к ней с какой-нибудь пустяшной просьбой – купить по дороге на работу глазные капли, например – конечно, говорила коллега, ты же моя лучшая подруга, как я могу отказать? Куплю тебе капли за 230 рублей, ты мне только дай 250, а то мне не хватает на кефир с пребиотиком и пару булочек. И ОЖ безропотно платила ей эти лишние 20 рублей, потому что ж ну что уж тут такого?.. Иногда коллега-подруга ленилась ходить на работу и просила ОЖ чисто по-дружески отбыть за нее смену, свято клялась, что потом подменит ОЖ в сходной ситуации, но когда ОЖ робко просила ее об этом, страшно извинялась и называла тысячу и одну уважительную причину, по которой никак не может именно в этот раз. ОЖ закрывала на это глаза, добродушно усмехаясь – ну не сейчас, так потом… И «потом» наступило вот какое: раз коллега-подруга ворвалась в ночи к ОЖ и, рыдая, сообщила, что больше не может жить со своим подлюгой сыном, что еще немного, и они друг друга поубивают, а куда ж ему деваться, снимать не на что. ОЖ горячо утешала подругу и говорила, что как-нибудь все обязательно наладится, и тут коллега вытерла глаза и решительно сказала: слушай, пусть он у тебя поживет в маленькой комнатке пару недель, ты все равно одна, с тобой он счеты сводить не будет и хамить тоже, ты ему не родной человек, к тебе будет с уважением, мы поживем отдельно, остынем… ты должна пойти мне навстречу, мы с ним в одной комнате маемся как не знаю… что тебе стоит!! Настоящие друзья и не такие жертвы приносят, у постели умирающих друзей сидят, а ты-то здорова! ОЖ была мгновенно сметена этим смерчем доводов и не успела оглянуться, как в квартиру ввалился небритый качок со спортивной сумкой и магнитофоном «AIWA». Она даже не успела предложить гораздо более приемлемый для ОЖ вариант – чтобы подруга сама переехала к ней, а сын остался бы в той квартире, но стоило ОЖ через день-другой заикнуться на эту тему, как подруга загорелась праведным гневом – ты что?! Чтоб он ко мне на чистое девок триппозных водил и они моими полотеничками подтирались?! К тебе-то не будет, побоится! Качок, действительно, сперва девок не водил, выпивал культурно – один, посуду, правда, не мыл и имел привычку расхаживать по квартире в несвежем исподнем, но ведь могло быть сильно хуже… ОЖ пришлось несколько изменить свой образ жизни, например врезать замок в свою комнату и забирать часть продуктов между оконных рам, потому что жилец, похоже, воспринимал содержимое холодильника как свое собственное, а что оно обновляется без его участия, нахала как-то не волновало. Ну ничего, утешала себя ОЖ, это же ненадолго…

Подруга тем временем затеяла в квартиренке своей ремонт, решив объединить кухню с большим холлом, она была вся в заботах, взяла отпуск и на телефонные вопросы ОЖ отвечала кратко и мгновенно прощалась – некогда, плитку привезли! О сыне подруга-коллега не спрашивала, то есть – вообще. Сын, кстати, на работу не особо ходил, где-то он трудился в ремонтной мастерской, через пятое на десятое, и то не каждую неделю. Зато он слушал музыку, да такую, что ОЖ боялась попросить его уменьшить громкость – ей казалось, что если она только войдет в комнату, которая содрогается от этих децибелов, у нее лопнет какой-нибудь жизненно важный орган.

Прошло несколько месяцев, как-то ОЖ пришла с работы – и не смогла открыть дверь, она была заперта изнутри на засов. ОЖ стучала, кричала, звонила по городскому номеру в собственную квартиру – ноль реакции. Тогда она побежала домой к подруге-коллеге с требованиями, чтобы та немедленно дозвонилась сыну на мобильный, что за безобразие! Подруга похмыкала, пару раз набрала – телефон ответил по матери и отключился. «Бабу небось привел, – махнула беззаботно рукой коллега, – давай пока, чтоль, почайпим!» ОЖ ничего не оставалось, как гонять чаи в огромной отремонтированной и расширенной кухне. «Ремонт-то все, – вдруг сообразила ОЖ, – закончился! Значит, скоро это животное съедет…» – и немедленно поделилась этой радостной мыслью с подругой. Та задышала, накапала капелек, выпила – и выдала новость: пока шел ремонт, она сошлась с прорабом, настоящим мужчиной и кавалером, он носит ее в ванную на руках! Сейчас он живет с ней, а как быть с сыном – это они решат по-своему, есть у ее милого какие-то времянки… «Ты только погоди, не говори Руслану ничего, – увещевала подруга, – он, че доброго, занегодует, заблажит, придумает там чего-нить себе, отношения полезет выяснять, оно мне надо? Пусть у нас тут… ну, как-то устроится, обомнется – потом и ему скажем и сами решим, куда нам, куда ему! Потерпи чутка, я тя как подруга ближайшая прошу!» ОЖ была человеком смирным, деликатным и удар не держала, она жалобно попросила только, чтобы они обминались там поскорее, и пусть коллега все же сходит с ней домой и заставит поганца открыть дверь. Пошли. Дверь уже не была заперта, зато внутри были ад и кошмар, будто там как следует отдыхала «рота солдат с ротой сифилитичек», по меткому определению подруги-коллеги. Она горестно покачала головой, подобрала с пола халатик ОЖ, которым явно вытирали пролитый липкий ликер, отнесла его двумя пальцами в ванную и, сославшись на неотложные дела, испарилась.

…Когда через пару месяцев ОЖ наконец вызвала милицию, чтобы выдворить из дома пьяного наглого буяна, подруга-коллега поджимала губки – ишь, нежная какая, милицию ей подавай, человеку проспаться надо было, делов-то! ОЖ была настроена решительно: когда навязанного жильца таки вывели, она немедленно призвала слесаря, чтобы тот сменил заготовленный заранее замок. После ОЖ свалила в картонную коробку из-под пылесоса все барахло сына подруги и, пыхтя, дотащила до ее дверей, долго звонила в дверь, там не открыли, хотя в глазок явно смотрели. ОЖ плюнула и ушла. На следующий день коллега явилась на работу не в свою смену и устроила ОЖ гремучий скандал – оказывается, коробку разворошили, сперли магнитофон, раскидали-порвали одежку, сын был в ярости, «еле удержала, шел тебя убивать!». Исчезновение магнитофона рождало вопли: «Ты на него зарабатывала?! Ты за ним по комиссионкам гонялась?! Ты взятку за него давала?! Это намеренная порча имущества! Ты у меня ответишь за это! Я ее лучшей подругой тут, лекарства ей покупала, всем рассказывала, какая душевная да порядочная, а ты блядища неблагодарная!» – орала подруга-коллега и трясла ОЖ за худенькое плечо. У ОЖ было гадко на душе, она растерянно улыбалась, а потом сказала: «Знаешь, есть такая сказка у Уайльда – про преданного друга, там мельник тоже так с парнишкой дружил… парнишка ему во всем помогал, а тот пользовался без стыда и совести, прям как ты – если я сейчас от сердечного приступа помру, ты ж, как тот мельник, громче всех будешь рыдать на моей могиле, а потом предъявишь поддельное завещание на квартиру, и вселишь туда своего кретина уже на полных правах…» Подруга перестала голосить, по ее лицу было ясно, что она переваривает сказанное не в плане литературных ассоциаций, а исключительно на тему возможных подсказанных материальных выгод…

А дальше все было неинтересно. ОЖ уволилась и переехала, стала работать в районной библиотеке, Уайльда не перечитывала. Главное, что она сдает одну из двух комнат прекрасной семейной паре с ребеночком, они живут дружно в уважении и согласии, и скоро у ОЖ накопится достаточно денег, чтобы съездить в отпуск в какую-нибудь Турцию и починить расшатанные нервы. А подлая подруга-коллега осталась с носом, сыном-пьяницей и новым ремонтом.

Тедди

Жила-была Одна Малообеспеченная Женщина, и хотя речь пойдет вовсе не о ней, важно, что она как-то раз зашла в секонд-хенд на предмет покупки джинсов и увидела настоящего медвежонка Teddy, о котором читала в книжках. Мишка имел потрепанный вид, у него что-то не то было с носом, но ОЖ купила его, аккуратно почистила, пришила на нос смешную пуговицу и подарила сыну на Новый год. Сын медвежонка обожал, переназвал Федей, Федя жил у него в кровати, а потом был водружен на подоконник, и если солдатиков, настольный биллиард, пластикового крокодила и жутковатого синего зайчика постигла судьба «Истории игрушек» – коробка и антресоли – то Федю выросший мальчик берег и раз в год перед Новым годом чистил щеткой с детским мылом.

Прошло сколько-то лет. Выросший в Одного Мужчину мальчик внезапно заболел редкой болезнью, суть которой заключается в том, что у него постепенно начали атрофироваться мышцы, начиная с ног и поднимаясь все выше. Это процесс медленный, но, увы, необратимый. ОМ вынужден был бросить институт и засесть дома, лечение какое-то было, но и ему, и всем его родным было понятно, что со временем ОМ будет обездвижен. Юноша вел дневник в «Живом журнале», там-то я с ним и общалась, хотя вживую никогда не видела. И раз в этом ЖЖ объявили флешмоб, где люди выкладывали фото своих любимых игрушек, если у кого остались. Лично я продемонстрировала застиранного донельзя французского песика Снуппи, который даже когда-то играл грустную песенку, пока внутри не сорвалась пружина. Вот так из этого флешмоба я и узнала историю про Тедди-Федю. Молодой человек писал о том, что в каком-то чате познакомился с девушкой из Австрии, они оживленно переписывались, переписка на глазах превращалась в роман. И все бы прекрасно, кабы не скрывал молодой человек от девушки историю своей болезни, о чем говорил с отчаянным откровением, спрашивая совета у френдов, как ему быть, если дело дойдет до очной встречи. Все, конечно, советовали ему открыться и не питать, ежели что, ложных надежд. ОМ соглашался, но в результате не нашел в себе сил, а девушка Кристи уже оформляла поездку в Москву к любимому человеку.

Как вы уже поняли, конечно, Кристи приехала, пришла к нему в гости и узрела юношу на коляске. Она была в ступоре и с трудом владела лицом, она оказалась совсем-совсем не готова к такому повороту событий. И тут взгляд ее упал на Федю. О, говорит, у меня был такой же, мы его с мамой посылали каким-то то ли беженцам, то ли бездомным, у него правда не было носа, и еще я свои инициалы написала на бирочке у него. Юноша молча повернул Федю и показал ей этот хлястик с буквами К. С., написанными едким невыводимым черным маркером.

Хеппи-энда не случилось, Кристи как приехала, так и уехала, написав ОМ на прощанье горькое и обидное письмо: мол, зачем было обманывать, с такой болезнью долго не живут, а я потратилась на поездку, и вообще все с твоей стороны было нечестно, некрасиво и т. д. Федю юноша в тот же день растерзал на клочки и выбросил, о чем торжественно сообщил страшно переживающим френдам… Что с ним было дальше, я не знаю, потому что он писать перестал, а в какой-то момент просто удалил весь свой онлайн-дневник с концами и на письма больше никогда не отзывался… Так жаль его, и как бы хотелось написать, что потом-то у него, конечно, все стало хорошо, мол, как же иначе…

Девочки в белом

Жила-была Одна Женщина средних лет, которая одним февральским утром направилась в бутик детской одежды на Ленинском проспекте. Вместе с ОЖ вошла молодая девушка лет двадцати в дешевой синтепоновой куртке. Из-под свалявшейся розовой шапки свисал нечесаный хвост грязных волос. Продавщицы перемигнулись, и стажерка сладко пропела, обращаясь к обеим:

– Что вам предложить? На девочку, мальчика? Какой возраст?

Молодая женщина сказала гордо:

– На девочку. Возраст – год.

– О, прекрасно, что бы вы хотели посмотреть? Есть шикарные костюмчики, бодики, комбинезончики на эту сырость…

– Платье. Самое красивое платье!..

– У нас прекрасный выбор! Пожалуйста, посмотрите это – алый бархат, с золоты…

– Нет, только белые интересуют.

– О, пожалуйста. Взгляните – вот наша весенняя коллекция!

Продавщица показала на одно из платьиц, надетое на манекен. Оно все топорщилось, нижние юбки из жатки шуршали, к корсажу была пришита искусственная белая лилия, к платью прилагалась белая уродливая шляпка, шитая золотом и с гроздью золотых же ягодок. Молодая женщина смотрела с восторгом, ее спутницу больше интересовал ценник. Молодая не хотела смотреть больше ничего, она обратилась к ОЖ:

– Наташ? Я хочу это. Что с деньгами?

– Маша… да, денег хватает… ты уверена, что…

– Я уверена. Девушка! Заверните. Или лучше в коробку! У вас есть подарочные коробки?

Девушка согласно кивнула и ушла, вскоре вернулась с упакованным в атласную коробку платьем. ОЖ достала кошелек и пошла платить. Молодая выхватила коробку у продавщицы и, не слушая ту, прижала коробку к себе и пошла к выходу. Ее спутница чуть задержалась, и продавщица, не выдержав, с любопытством обратилась к ней:

– Дочке в подарок, да? На день рождения?

ОЖ посмотрела на продавщицу внимательно, решая, отвечать или нет, и, помедлив, сказала:

– Нет. На похороны.

Продавщица открыла рот – и не нашлась, что ответить. Обе женщины вышли из бутика.

Маше, поварихе из-под Воронежа, был двадцать один год. Ее мужу – на год больше, он работал сварщиком. Их дочке едва исполнилось полгода, когда врачи в Воронеже поставили диагноз – нефробластома. Через два месяца они попали в Москву, в онкологическое отделение РДКБ. Еще через некоторое время волонтеры разместили объявление в интернете – у Маши с мужем не было родных, не было в Москве знакомых, которые могли бы помочь. А помочь нужно было всем – начиная с одежды и заканчивая дорогостоящими лекарствами. Машин муж изо всех сил старался найти временную работу, но тщетно. Ему разрешили жить с ними в палате, он спал на полу. На весь день он уходил в незнакомый огромный город, пытаясь заработать хоть что-то. Маша с девочкой ждали результатов. Девочке сделали последовательно две операции. Ожидали третью.

ОЖ наткнулась на их историю в газетной статье одной известной девушки-волонтера. Та, как всегда, писала кратко и жестко. ОЖ еще не встречала подобных криков о помощи совершенно незнакомым людям. Ее отчего-то потрясло, что ее сын и девочка, которой нужно было помочь, родились в один день и год. Списавшись с автором статьи, она собрала что-то необходимое – и впервые поехала в конец Ленинского проспекта отыскивать 8-й корпус РДКБ, где познакомилась с другими людьми, в основном женщинами, которые приезжали в это отделение и помогали чем могли. Волонтеры рассказали ей много полезного, научили очевидным вещам и поддерживали во всем, насколько хватало сил.

Так для ОЖ начался свой путь – путь человека, которому вдруг стало стыдно за то, что он и его дети слишком хорошо живут. Каждый раз, навещая Машу с дочкой, женщина видела этому все больше и больше доказательств, и все больше и больше угрызений совести рождалось в ее душе. Она взялась за неподъемное дело – собирать деньги на четвертую, самую сложную операцию, ходила по друзьям, неумело кидала клич в социальных сетях, советовалась с разными чиновниками и медиками, сталкивалась как с жесточайшим цинизмом, так и с неслыханной и неожиданной щедростью, пережила отказы близких друзей включиться в эту историю и обрела массу внезапных новых знакомых, которые откликались словом и делом.

Четвертой операции девочка не дождалась, ее сердце не смогло выдержать такого количество мучений. Оставались немалые по тем временам деньги. Мама Маша сказала, что хочет видеть дочку в гробу «как принцессу», и потребовала отвести ее в самый дорогой бутик.

На робкие слова ОЖ о том, что, быть может, лучше она эти деньги возьмет с собой в Воронеж, поставит там нормальный памятник и так далее, Маша говорила: на памятник я заработаю. А сейчас я хочу, чтобы у нее было все самое лучшее. Именно поэтому остатки денег она грохнула на белый гроб с золотыми ручками, который был погружен в грязную газель, повезшую осиротевших родителей на родину.

Прошло много лет. Маша с тех пор родила двоих здоровых детей – мальчика и девочку. Каждый год на 8 марта и день смерти своей дочки она посылает в «Одноклассниках» ОЖ «подарки» – букеты и ангелочков. Она передает ОЖ с оказией банки с гусиной тушенкой, фрукты и печенье собственного производства. И каждый месяц водит своих детей на могилу той первой детки. Кажется, уже подросшая дочка ревнует маму к своей умершей старшей сестре.

Все знают избитую фразу: «У каждого волонтера есть свое кладбище» (изначально это относилось к врачам). На этом кладбище у ОЖ сейчас пятеро детей и двое взрослых. Но есть у нее и другой список – имена тех, кому удалось помочь. Их несоизмеримо больше, чем тех, кого ОЖ со товарищи похоронили, и хотя имена на виртуальных могилах не забываются, ОЖ и другие волонтеры продолжают свое дело и уже не могут иначе.

Шарлотта Гейз 2.0

Жила-была Одна Очень Красивая Страстная и Одинокая Женщина, ну не совсем уж одинокая – когда-то она все-таки кратко была замужем, просто рано овдовела (супруг был слаб здоровьем, старше ОЖ почти на два десятка лет и как-то раз перенервничал на почве игр в финансовую пирамиду МММ: продал квартиру матери, машину и гараж, все вложил в билеты с физиономией хитреца Мавроди, а пирамида возьми да развались. Сердце супруга ОЖ не выдержало в августе 1994 года, когда по всем каналам транслировалось, как спецназ по тросам спускается на восьмой этаж, штурмуя квартиру Мавроди). Зато ОЖ успела родить под новый 1995 год дочку. Родные ОЖ, вовлеченные зятем все в те же игрища, разоренные и разозленные, даже на похороны не пришли и вообще разорвали с бедной беременной вдовой все отношения. Так что дочку ОЖ растила одна – в строгости и с тщательно скрываемой от самой себя неприязнью к ребенку: смерть мужа и предательство родных в ее бессознательном прочно были связаны с появлением на свет девочки, ОЖ казалось, что ребенок – причина всех ее бед и жизненной неустроенности. ОЖ работала учительницей младших классов, дочку пристроила в свою же школу. К тринадцати годам девочка стала писаной красавицей, вся в мать, но, к сожалению, абсолютно не обаятельной, а хмурой, зажатой, относившейся с недоверием ко всем вокруг, сквозь зубы разговаривавшей с визгливой матерью, которая чуть что хваталась за скакалку или просто лупила ладонью наотмашь куда попало. У дочери ОЖ начался нервный тик, дети радостно ее передразнивали, она отвечала им тем же, с яростью и прекрасным артистизмом копируя самые крошечные и малозаметные недостатки и особенности всех и каждого. Она проделывала это и с матерью, когда та не видела, с наслаждением кривляясь и изображая, как мать художественно храпит с раскрытым ртом.

ОЖ очень страдала без мужского внимания и пыталась как-то сама организовать себе личную жизнь, но никак не преуспела в этом. Дальше пары свиданий дело не шло, мужчины не стремились заводить с ней настоящие длительные отношения. Этот факт ОЖ тоже относила на счет существования дочери, потому что, конечно же, – кто ж ее возьмет с ребенком?! Она продолжала свои метания и искания, как могла следила за собой, но, честно говоря, это было непросто, ибо ОЖ еле сводила концы с концами. В какой-то момент она расслышала уговоры соседки сдать одну из трех комнат своей квартиры порядочному жильцу, работавшему в КБ на авиазаводе, племяннику мужа той самой соседки – тот недавно развелся, оставил все жене, платил алименты на сыновей и мыкался по друзьям, а иногда, не решаясь никого стеснять, даже оставался ночевать на работе. Знакомство состоялось на территории соседки, потенциальный жилец произвел на ОЖ огромное впечатление скромностью, размеренной учтивой речью и тем, как он изящно владел ножом и вилкой (дочь не заставишь вести себя за столом культурно, к слову), даже попросил фруктовый ножик, чтобы порезать грушу на маленькие кусочки. Фруктовый нож все решил, и через неделю жилец водворился в детской. Дочь переселили в бывший кабинет отца, который ОЖ использовала под склад всякого барахла и не заходила туда неделями. Девочке пришлось самой потрудиться, чтобы привести это пропахшее пылью и ненужностью помещение в более-менее приемлемый вид. В семейную жизнь двух женщин вкрадчиво выплыли новые подробности: на полочке в ванной появились помазок и бритва (мужчина не признавал электрических новинок и скреб щетину по старинке, уделяя этому массу времени, пока ОЖ и дочь ожидали своей очереди принять душ), в коридоре – огромные клетчатые тапки, на кухне поначалу ему была выделена своя посуда и место в холодильнике, но довольно быстро сложилось так, что жилец начал столоваться вместе с ними, внеся какую-то там лепту в приобретение продуктов. В пятницу вечером ОЖ с жильцом смотрели разные ток-шоу и развлекательные программы, пару-тройку раз в выходные он свозил свою жилищную хозяйку на романтические прогулки в московские парки (дочь не брали, да она бы и не поехала), а однажды даже поцеловал ОЖ руку и нежно пожелал спокойной ночи. Все, с этого момента жизнь ОЖ наполнилась новым смыслом, душа ведь ждала кого-нибудь уже очень давно, и однажды ночью ОЖ храбро вошла в его комнату и осталась до утра, а через месяц абсолютно счастливая дама и ее свежеиспеченный жених подали заявление о регистрации брака. Свадьба была более чем скромной (хоть теперь мужчина и не платил за квартиру, отдавая супруге деньги «на хозяйство» – больше, чем будучи в статусе просто жильца, но все-таки алименты – это дело такое, да еще сверх того жилец отсылал за Урал какие-то деньги матери), ОЖ пригласила супружескую пару коллег из школы, мило посидели в кафе (опять же, никаких дочерей).

ОЖ рьяно взялась за улучшение жилищных условий, набрав разных небольших кредитов. Начала, разумеется, с большой двуспальной кровати, затем решительно включилась в объединение санузла (два месяца в грязи и пыли, зато новенький кафель, сияющие серебряные краны душевой кабины – дочь ужасно страдала, потому что любила поваляться в ванной, которой ее теперь лишили), заказывала по интернету разные элементы декора и изучала глянцевые журналы на тему сочетаемости разных стилей интерьера. Муж снисходительно поглядывал на все это жужжание и суету, украдкой морщась, когда слышал бесконечные переговоры супруги с разными службами доставки. На лето ОЖ запланировала для себя и мужа поездку на море, заодно договорившись с коллегой, что в их отсутствие она иногда будет позванивать дочери, чтобы выяснить, не привела ли она каких-нибудь гопников в свежеотремонтированную квартиру.

Все было прекрасно, ОЖ расцвела, перестала излишне гнобить девочку и даже разрешила ей отпраздновать пятнадцатилетие с подружками в «Макдоналдсе» – деньги на это, собственно, и были подарком. Лето наступило, и ОЖ с мужем отбыли на жаркий бело-оранжево-кобальтовый курорт, где прохлаждались дней пять, пока внезапно не позвонила коллега и не сказала, что дочь находится в больнице по причине тяжелого токсикоза на определенном сроке беременности и что коллега устроила ее к своей знакомой, что волноваться не нужно, но, вообще говоря, надо бы возвращаться.

Сказать, что ОЖ была в ярости – не сказать ничего. Нет, заявила она мужу, мы не поедем сейчас никуда, пусть тварь валяется в больнице, мы отбудем отдых по полной, а потом я ею займусь. Муж на новость отреагировал вяло и сказал, что это, в сущности, не его дело, пусть она решает сама, как правильно поступить. Они не сорвались и не поехали, но отдых был испорчен, коллега продолжала названивать и отчитываться о состоянии больной. ОЖ рвала и метала, она не знала, чего хочет больше – организовать немедленный аборт, предварительно добившись от мерзавки, кто автор ее интересного положения (найти ублюдка, выбить из него и его родителей денег, пригрозить статьей и пустить дело в ход) или просто уже отказаться от родительских прав – пусть государство занимается выращиванием этого не рожденного пока младенца и его непутевой мамаши. Печаль ОЖ заключалась в том, что дочь была собственницей в квартире, и так просто от нее избавиться, конечно, было невозможно.

Прилетев домой, ОЖ не поспешила бежать в больницу, сначала она отправилась к юристу, где задала массу вопросов, ответы на которые ее не очень порадовали и не удовлетворили: любое принятое решение тянуло бы за собой массу сложностей и последствий. Наконец, когда коллега прямо задала ей вопрос – когда ты собираешься забирать собственную дочь, – ОЖ привела себя в порядок, заготовила дежурные коробку конфет и бутылку коньяка и отправилась в больницу. Коллега вызвалась ее сопровождать.

Дочь ОЖ в казенном халате выглядела ужасно, матушка даже дрогнула было, уж очень убогая была больница, ее не приспособленная к трудностям дочь смотрела с отчаянием и болью в глазах куда-то поверх материнской головы. Поборов секундную слабость, ОЖ ледяным тоном поинтересовалась, как дочь себе представляет свою будущую жизнь и кто, собственно, папаша. Девочка молчала и плакала. ОЖ это сильно раздражало, она повысила голос, рисуя перспективы, особенно цветисто и вдохновенно рассказывая о возможности дочери «с выблядком» прибиться к каким-нибудь сердобольным женщинам при храмах и монастырях (муж ОЖ был набожен и приохотил ОЖ к кратким – долго она не выдерживала – стояниям на службах и вкрадчивым беседам о духовной жизни за вечерним чаем), где их и прокормят, и уму научат. «А мы, как ты понимаешь, не обязаны, – втолковывала дочери ОЖ. – Я вообще столько лет на тебя пахала, только жить начала, как тут ты со своим блядством подлым, неблагодарная ты сучка…» Коллега, хватаясь за сердце, пыталась остановить ОЖ, но та набирала обороты и децибелы, дочь под ее взглядом сжималась, и когда на очередное «кто отец, говори, мразь такая» ответа не последовало, мать от души врезала беременной девочке расслабленной пятерней по уху и щеке, больно задев ногтем глаз… И тогда девочка закричала, схватившись за лицо, скрючившись, упала на кровать, и уже бежали какие-то медсестры и нянечки, и уже хватали разъяренную ОЖ за руки, а она извивалась, выкручивалась из сдерживавших ее рук. И вот тут девочка проорала, закрывая руками голову: меня насиловал твой муж с первой ночи, как он у нас поселился!..

ОЖ не сразу поняла смысл сказанного, но уже слишком много народу все услышало и поняло правильно, а коллега произнесла слова «милиция, прокуратура, несовершеннолетняя». Не сказав больше ни слова, ОЖ рванулась на улицу в поисках такси, больно упала на скользком мартовском снегу, ободрав бедро о рваный край железной урны. Поймав машину, она, задыхаясь, поехала домой, частник обратил внимание на не вполне адекватное поведение пассажирки и, возможно, участливо обернулся к ней, протягивая бутылку воды… Это ли предполагаемое искреннее сочувственное движение стоило жизни ему и его пассажирке или что-то еще, но в них на полном ходу влетела потерявшая управление «газель».

Дочь ОЖ сказала неправду. Отцом ее ребенка был человек случайный – в том самом «Макдоналдсе» к ним за стол подсели симпатичные ребята, дело продолжилось на дискотеке, а затем в квартире одного из них, так все и вышло, легко и вполне радостно. О беременности она узнала только в больнице. А матери кричала исключительно для того, чтобы хоть раз в жизни сделать ей по-настоящему больно, чего ей, скорей всего, не удалось, но она так об этом и не узнала. Отцовство отчима доказано не было, сам он после экспертизы мгновенно испарился, а органы опеки вплотную занялись делом юной матери и будущего ребенка, да тут вмешалась многочисленная объявившаяся родня – та самая, которая отказалась от ОЖ пятнадцатью годами ранее. Так изумленная дочь ОЖ разом обрела бабушку, дедушку, пару теток с дядьями и некоторое количество кузенов. Вся эта толпа водила жалостные и деятельно заботливые хороводы вокруг ошеломленной девочки и ее пуза, и очень скоро у нее-то все стало хорошо. А как же иначе!

Синдром опустевшего гнезда

Жили-были Одна Женщина и Один Мужчина, тайно любившие друг друга. У каждого из них имелись семья, дети, непременный совместный отдых на майские и во второй половине августа, старые родители, долги, проблемы на работе, милые традиции, собака и кошка, дачный участок и средней руки автомобиль – в общем, почти все как у многих. ОЖ и ОМ, разумеется, дружили домами – мужские половины семейств пересекались на каких-то научных конференциях, пару раз вместе выпили, и кто-то был дружелюбнее и более открыт, чем другой – предложил вот прямо завтра поехать к ним на шашлыки, так и познакомились, и понравились взаимно. Дети, оценив друг друга на глазок, мгновенно испарились, и после их было не оторвать от множества важных совместных дел. Обменялись шашлычными визитами, а там легко всплыла идея справить Новый год в Эстонии: почти Европа, черепица-флюгера-огонечки, глинтвейн, ликер «Вана Таллин» – кто бы мог подумать, что он изобретен всего-навсего во второй половине XX века, а мы-то воображали и спорили, как лучше – со льдом или с кофе, 35 градусов или все 50, кремовый или лимонный. Вот под холодным эстонским небом, подогретые «Вана Таллинном», и пали друг другу в объятия ОЖ и ОМ, и так все было прекрасно и естественно в этом соитии душ, телес и настроения, что им на минуточку даже показалось, что те, не воссоединившиеся перекрестно супруг и супруга, если бы вдруг застукали их, снисходительно посмеялись и махнули бы рукой – так упоительна была ночь, сама ситуация, бесконечная симпатия всех ко всем и такие нежные раскрасневшиеся дети, спящие вповалку на полу коттеджа возле камина, путаясь в разноцветных спальниках.

Несколько лет ОЖ и ОМ встречались урывками, странными дорабочими утрами, обеденными перерывами, очень редко – вечерними сладкими часами в чьих-то сочувствующих квартирах. И трудно сказать, что им доставляло большее удовольствие – недолгие ласки и спешное обладание друг другом или бесконечные разговоры о своих домашних. ОЖ и ОМ делились мельчайшими подробностями, в итоге один знал так много о событиях в семье другой, что мог забыться и за общим ужином в клубе воскликнуть: а, это, что ли, та самая суперзажигалка, которую тебе подарил тесть? – и получить в ответ удивленный взгляд, ибо откуда вдруг такие сведения, вроде не всплывала эта тема в телефонных разговорах. Как-то врали, изворачивались, на ходу латали дыры, делали это более-менее искусно, по крайней мере никаких немых или любых других сцен после подобных ляпов так и не последовало. В следующий сеанс запретной любви ОЖ и ОМ, пожалуй, слишком поспешно отделывались от физиологической составляющей, чтобы поскорей перейти к жаркому обсуждению, как они в прошлый раз «чуть не засыпались», ахать, зарываться лицом в подушку и, зажмурившись, трясти головой – нет-нет, не дай бог, только не это, он(а) не переживет.

Больше всего ОЖ и ОМ боялись потревожить свои супружеские половины. «У него, знаешь, давление по утрам шкалит, уж не знаю, правда, может, почки надо проверить, в общем, ему нельзя волноваться ни при каких…» – тревожилась ОЖ. «О, моя тоже последнее время с тонометром не расстается, да и сахар скачет, как черт-те что… И ведь что смешно – ест она по диете, как птичка, по часам, все только пареное-вареное, ничего мучного-жирного-пасленового, но стоит хоть капельку понервничать, сахар – хлоп! – и в два раза…» – реагировал ОМ. Они обменивались добытыми телефонами «правильных» специалистов, доставали БАДы и витамины, предлагали забрать на выходные детей на дачу, чтобы привести расстроенное здоровье или нервы другой четы в порядок. Если бы муж ОЖ и жена ОМ только знали, как много им уделяется внимания, насколько чуткими и беспощадными к себе были их жена и муж, они были бы поражены и роняли бы слезы умиления.

Как сказано в детском стихотворении, «так бы все и продолжалось без конца, само собой, но развязка приближалась…» – и была развязка стремительной: ОЖ забыла дома телефон, что обнаружила, уже почти доехав на работу, после того как закинула детей в школу, и решила вернуться все же домой, ибо мобильник ей был жизненно необходим. Квартира оказалась закрытой, ОЖ не понимала в чем дело, и упорно жала кнопку звонка. Через некоторое время ей открыл муж, а в зеркале за его спиной отразилась испуганной ланью в простыне жена ОМ.

Разводы грянули, рокировка произошла. Новообразованные семьи напряженно выясняли отношения на детскую тему – кто, когда и при каких условиях общается со своими кровными отпрысками. Отпрыски, надо сказать, похоже, больше всего горевали оттого, что их уже ставший привычным и желанным совместный досуг с «теми» детьми испарился из их жизни, и совершенно не понимали, на каком, собственно, основании…

ОЖ и ОМ после разводов совершенно не спешили оформлять отношения, в отличие от их бывших – те ринулись в новую жизнь с энтузиазмом и нескрываемым удовольствием, они были все время заняты инициированными переменами – продавали квартиру, переезжали за город, сбагрили дачу родственникам за хорошие деньги, катались по миру и вообще чувствовали себя вполне счастливыми. ОЖ и ОМ, оставшись свободными лицом к лицу, быстро исчерпали основную тему былых переживаний, а новых тем не рождалось, они совершенно не знали, о чем еще можно друг с другом говорить! Так ведут себя родители, чьи взрослые дети покинули родовое гнездо, и выясняется, что мать и отец все это время были объединены единственно детьми и их проблемами, а жить без этого всего не научились. Оба томились и скучали, ОЖ раздраженно покрикивала на ОМ и все чаще задерживалась на работе, пока мрачный ОМ кормил ее не менее мрачных крошек вечерним корнфлексом, тоскуя о собственных детях, которым звонил, заходя в ванную и пуская воду на полную мощность. Чем дальше, тем больше ОЖ и ОМ воротило от ситуации, они были преисполнены невысказанных взаимных претензий, общались подчеркнуто вежливо и отстраненно, что уже было верхом идиотизма. ОМ не выдержал первым – и съехал к матери. ОЖ приняла это с плохо скрытым облегчением.

ОМ быстро и как-то рассеяно-неряшливо женился, так же быстро развелся, похоронил мать, сдает ее большую квартиру в Трехпрудном переулке, снимая однушку на Нагатинской и пропивая разницу. С детьми он не видится. Бывшие супруги ОМ и ОЖ абсолютно счастливы и родили совместного ребенка, их предыдущие дети выросли и давно общаются без участия и разрешения взрослых, обожая новорожденного малыша, у которого оказалось так много братьев и сестер сразу. ОЖ спустя семь лет после описанных событий внезапно обрела настоящее чувство – к давнему коллеге по работе. По словам ОЖ, до того она, оказывается, даже и не представляла, что такое любовь, нежность и ответственность, и теперь у нее наконец все хорошо, хотя все складывалось иначе.

Новый файл

Жила-была Одна Женщина, которой вдруг ужасно захотелось оказаться на месте всех вырвавшихся в свои СНТ на майские дачников, дышать доступным им воздухом, отмывать в резиновых перчатках холодной водой пыльную любимую кофейную кружку, смахивать всякую нападавшую на столик в саду осеннюю шелуху, радоваться повылазившим наглым остреньким зеленым травинкам и восторженно замирать над первоцветами, прикрывать глаза, слушая первую хрипатую кукушку (в «Шляпе волшебника» Туве Янсон первая кукушка в Муми-доле была непременно хрипатая), и наконец бесконечно вытягивать ноги в кроссовках без шнурков, а то и отважно, гляди-ка ты, босые, а может ничего не вытягивать, а просто сидеть на крыльце и с удовольствием курить сигарету, рассеивая тусклым дымом этот самый доступный сладостный весенний воздух, сигарета тут атрибут непременный, символ свободы, последний оставшийся липовый поставщик эндорфинов. Потом хотелось мысленно поднять задницу с крыльца, с удовольствием поглядев на легкие прозрачные стекла в осыпающихся рамах, и небрежно так, будто нехотя, поохотиться на только что отдраенный, пахнувший спертой затхлостью старенький холодильник, весело урчащий, вторящий кукушке по крайней мере тембром – рвануть на себя рубильник-ручку, нагнуться и вытащить из только-только начавшей набирать обороты морозилки банку пива, оставить на потных уже боках ее отпечатки пальцев, а затем, например, ухватить с верхней полки толстенький хвост славной такой чесночной колбасы, которую можно вот с этим вот неровным кусманом крупнозернистого хлеба, ах, в нем еще и семечки там какие-то скользкие, ловкие, меленькие, а зоркий глаз тем временем углядит в глубине дышащего всеми фреоновыми легкими холодильника невесомый прозрачный пластик с помидорками черри, не поверите, желтыми, а не красными, они сладкие и упругенькие, ими хочется играть в какую-то настольную игру, например использовать вместо фишки от «Монополии». Разложив всю эту красоту на притараненной из города терракотовой керамической обливной тарелке (чууууть-чуть оббит краешек), хлопнуть себя по лбу, хохоча – как же забыла про новехонький электрический чайник, ахнуть, срочно обмыть, залить, вскипятить, вылить, залить воды из новой канистры «Святого источника», чертыхнувшись, промахнуться мимо заварного заслуженного чайничка с петухами, сунуть его под горелую с одного бока ватную бабу в платке и с косой и ждать, пока настоится этот эрл грей, рассеянно поглядывая на верандовые залежи «Нового мира», «Октября», «Иностранки» и «Урала», вяло подумать о том, что никто из детей к этому уже не прикоснется, конечно, так стоит ли продолжать копить пыль… Далее ОЖ задумчиво мысленно пожевала цветки флоксов, взгляд ее упал на плоские скучные окна квартиры, и она разом вспомнила все – в первую очередь, что нету никакой дачи, нельзя ни одного из перечисленных продуктов, тем более пива, и остается только, в очередной раз забив на все честные слова, закурить коротенькую обманчивую сигарету «с кнопкой», потому что только она в данном случае реальна и доступна. ОЖ разом расхотелось продолжать бесплодные мечтания (которые можно было бы длить бесконечно, если еще прибавить непременное застолье с милейшими соседями, шашлыки, веселую пьяную певческую суету, довольного мужа, сгонявшего на машине в автолавку и привезшего совершенно внезапную прекрасную селедку, непременную пошлую луну, на фоне которой стремительно промелькивают беззвучно летучие мышки, и возможность спать, спать, спать, вдыхая запахи свежей сырой земли и зеленой поросли), и она со вздохом встала и закрыла окно, в которое бился осточертевший темный тревожный московский закат. ОЖ взяла ноутбук, капельку подумала и с головой нырнула в то единственное доставлявшее ей удовольствие занятие, которое было целиком и полностью ее собственным, не разделяемым ни с кем. Она открыла новый файл и написала: «Жила-была Одна Женщина…» И встали у нее за спиной сотни тысяч этих Одних Женщин, и каждая проговаривала, выкрикивала, шептала, прохохатывала, выплакивала ей свою историю, похожую на сотни тысяч историй банальнейшей вечной (и иной раз тщательно скрываемой от себя и других) темой – о поисках любви, приязни, тепла и понимания. Совсем не у всех из них все будет хорошо, ибо, увы, иначе и быть не может, но все-таки пусть каждая из нас не теряет надежды и помнит, что людьми спасаемся.