Помоги проекту - поделись книгой:
А. О, ну отлично, спасибо, завтра притащите?
Н. Только, пожалуйста, 500 р в день, это прокат!
А. Фу, блин. Не надо тогда.
М. Угу, лучше за 2 тыщи – и ношеное. И еще неизвестно кем. И в каком состоянии.
В. Ага, надо новый!
О. У нас нет!
А. Короче, все, спасибо, я разобралась.
М (
П. А какой тортик?
А удаляет чат.
Личное сообщение. «Привет, слуш, я видела, тебе типа на корпоратив костюм ослика? У меня есть кигуруми, но только зебра. Надо?»
Союз одиночеств – 1988
Девочка-подросток со всеми своими прыщами и полуосознанной сексуальностью сидит и точит слезы в зеленую тетрадку с клеенчатой обложкой, в дневник. Она боится вслух, потому говорит, бесконечно письменно говорит сама с собой об объекте, объектах, это заменяет ей общение. Она исписывает пять страниц в клеточку в каждой строчке скачущим, пинг-понговым почерком, не дописывает слова, многоточие – главный знак препинания, сейчас все вокруг – одно сплошное многоточие, любая мысль, вздох, просьба к соседу через проход передать ластик. Девочка-девушка часто меняет ручки, набор невелик – черная, красная, зеленая. Только не синяя, синяя – это школа, это липкие столы, разбавленный гадкий кофе, плавленые сырки, заклеенные лаком стрелки на колготках, потный запах в мальчишеской раздевалке, гадкий фиолетовый мешок со сменной обувью с вышитой фамилией, бабушка вышивала, нету больше бабушки, нет любимой, единственной. Стрелами в занозах впиваются в тело чужие глаза, обжигает заспинное хихиканье тех, кто красивее, успешнее, кого съедают взглядом мальчики; она ненавидит их всех, она ненавидит себя. Настольное зеркало отражает лоб в пятнах, угревую сыпь, запекшийся рот – она училась целоваться на апельсинах, садняще болят заеды в углах рта. Она пытается в словах излить всю муку невнятности собственных отношений с телом и с людьми, получается коряво, она повторяется, зачеркивает, плачет. Томление, духота, отупение, запах плохой косметики. Одежда везде натирает и причиняет боль, хочется содрать кожу, хочется выдрать с корнем пальцы, хочется носить темные очки и не видеть лиц. Вид собственной крови успокаивает, поэтому она чертит острием циркуля на ногах и животе пацифики и кресты. В метро любое случайное прикосновение чужих рук, плеч и даже простых кошелок и портфелей может привести к мгновенному рвотному позыву, но при этом наглый взгляд и уверенные подлые пальцы прижавшегося в автобусной давке мужчины почему-то вдруг оказываются сладкими, вызывающими при воспоминаниях восхитительный жар, уши и щеки пылают, кулаки сжимаются, сделать себе больно так просто, так заслуженно. Очень хочется поделиться этим с кем-то, но полная чьими-то полуслучайными телефонами («Ленка Позднякова», «Коля, стадион, красная куртка», «Сережа, брат Зойки с 5-го», «тетя Марина, зубы») записная книжка безнадежна. Бездарность, идиотка, и главное – уродина, уродина! Щипать себя под коленкой, обломанные ногти вонзить в подушечку ладони, так тебе, так!.. И снова еще страницы с повторяющимися заклинаниями и вопросами – кто полюбит меня, пусть кто-нибудь придет и полюбит, пусть, пусть я умру.
В комнату входит мама девочки-подростка и ложится на кровать, подпирая голову рукой. Ей хочется поговорить, ей кажется, что она утрачивает связь с той реальностью, в которой где-то в адском масляном котле варится ее хмурый ребенок. Мама сделала все, что сочла нужным, обеспечив всем, на что была способна. Ей хочется по душам. Девочка мечтает до рези в горле, чтобы мать ушла, немедленно, сию же секунду встала с гребаной кровати и закрыла за собой дверь. Но девочка понимает, что так нельзя, что любое пожатие плечом или гримаса неудовольствия вызовет цунами, в котором она бесславно сгинет, захлебнувшись в материнских воззваниях к совести, упреках в неблагодарности. Только бы не сорваться!.. И девочка сдерживается из последних сил, если все обойдется, то она скоро сможет опять бесконечно перечитывать дневник, отыскивая на страницах какие-то признаки приязни к себе со стороны тех, кого она так желает и так ненавидит… Но мама встревожена, поэтому много говорит, повышая голос к концу фразы. Маме одиноко, у нее давно проблемы с желудком и что-то подозрительное по женской части, в чем так страшно пойти и убедиться, на работе смертная тоска и однообразие, и такая тусклая личная жизнь, состоящая из одноразовых отношений в командировках или чужих квартирах, все женаты, никому не интересна она и ее тревоги, и болезни, и долги, все рассказывают о своих женах, детях, работах, очередях на кооператив или «жигули»… и ей тоже хочется этим поделиться с самым близким человеком – с дочерью, но нельзя, она еще маленькая и не поймет, зато она не может же не ценить, как мать убивается, работая сверхурочно, как достает телефоны лучших репетиторов, врачей, косметологов, портних… Мама делает все, что должна, и мама требует слов благодарности.
Девочка-подросток молчит, искрясь.
Мама чувствует, что ее присутствие не нужно никому здесь. Мама плачет. Маме некуда пойти, кроме кухни.
Девочка остается одна и расслабленно вздыхает. Быстро пишет подряд в строчку все известные ей матерные слова, шепчет непристойности, ложится в постель в одежде, ей хорошо, очень хорошо, внутренний демон танцует с кольчатыми бубенцами в руках, их звон убаюкивает, девочка спит тяжким потным сном, пока мать курит на кухне одну за другой, одну за другой, бессмысленно уставившись на настенный календарь с тигром. Цифры на календаре сливаются, часики тихо звякают – Москва, полночь, и к ней тоже приходит сон, маленькая смерть.
Терапия (свидетельство)
– Мне мой принес бананы с пролежнями!
– А мои купили бананы – уже трупы.
– Я б селедки щас так бы съела. Муж говорит, копыта на холодец взял, так рульку пожидился правильной фирмы, теперь второй раз брать, а эту собаке евойной, хрен с тобой, захленись слюной!
– Ой, ну сколько можно орать-то! Больно ей! Пошла на хер, пока поезда ходят!
– Женщина, сойди в пятнадцатый кабинет на процедуры, ноги отваливаются с вас всех сахар брать по пять раз в день. Ну и что – температура, ты ж ходячая! Кашляй тише, ссы медленней!
– Мрут все. Бабка ночь ныла-орала, под утро температуру ей принесли, а она уж все. Выкатили и не накрыли даж лицо-от, а мы мимо до сортира… Ох, царство небесное всем правнославным…
– У меня глаза да нос остались. Ножки, как у козерожки. Пропердеться не могу, болит все. Сглазили меня на Пасху, сглазили.
– Женщина, вы как фамилия? Ну, вспоминай быстрей! Тебе на ночь длинный и короткий, поняла? Короткий – как фамилие твое, ха-ха-ха. Ты потеешь, нет? Мож, климакс, а не пневмония? Че такое «рано», рано у всех неодинаковое.
– Гляди, пузо у меня. Вода одна, вот тут. Потрогай! Да потрогай, грю, брезгаешь, что ли?! Во-от, чуешь? Сливать будут, а я им – только через реланивум чтобы! Иначе я их затоплю, нарочно все, если без реланивума.
– Че на обед? Тьпфу, суфле. Говнофле! Я такое не ем. Я б щас очень горчички на хлебушко. Хлебушко страсть люблю.
Почему так болезненно воспринимается нарушение личных границ именно в замкнутом помещении, когда твоим сокамерницам скучно… Они обсудили по двадцать раз меню на Новый год, вспомнили, как было принято праздновать у родителей, кумов, сватов; им совершенно не интересно услышать другого, скажем рецепт какой-то, ни малейшего любопытства, важно только высказаться про свое – «нет, а вот у нас…». Почему так ранят и кажутся настолько пошлыми разговоры о естественных отправлениях, когда тебя просят посмотреть, какого цвета нынче содержимое мочесборника, приглашают к дискуссии на тему. Ты читаешь, но ей именно сию секунду приспичило показать тебе фотки с прошлогоднего корпоратива, внука в костюме на празднике, летние пейзажи с шашлыками и пойманной рыбой. Если ты в наушниках, но ей надо, то будет громко звать или даже подойдет, чтоб привлечь твое внимание, руками помашет, за наушник дернет – слышь, бабка-то, что орала всю ночь, померла! Ты настолько в раздражении, что честно спросишь в ответ – ну и что?.. – чем даешь повод для бесконечных пересудов о твоей персоне во время променадов по коридору перед обедом. Твой сахар, твоя физиотерапия, ингалятор – все предмет для отвлечения больных женщин от вынужденной праздности. Книг не читают, а телика в холле нет, несовременная больница. Я выучила уже по именам и даже по доносящимся из динамика голосам всех телефонных подруг моих сопалатниц, все реалии всех родственников. В момент особого раздражения уходишь в холл, и пишешь там, злобно рефлексируя, а им скучно, тебя уже обсудили, поэтому тоже вылазят в холл и находят таких же соскучившихся, и снова речь про новогодний стол, селедочку под шубой, мимозку, печень трески и гемоглобин.
Свет выключен, под потолком тяжело кучкуются пухлые комья, влажные глиняные мысли неспящих несчастных женщин. Они сегодня устали – много говорили и вспоминали о любви, в основном о своей, но порой отвлекались на чужую. Для описания самых романтических и эротических моментов ими использовалось полтора десятка слов и междометий, во всех рассказах сквозь слова лился практически осязаемый алкоголь. Они азартно играют в игру «Давай, терь ты расскажи свой первый раз», им от 57 до 88, трое в гостях у двоих (я в холле и не скажу все равно). Хохот, железные зубы, битье по ляжкам. Что-то про баню, визг и восторг. Теперь половина храпит, раскрывшись, разметавшись на узких койках (так жарят батареи, что двери в палаты открыты), а вторая плодит эти тягучие душные мысли о том, что надо бы увольняться с Мосводоканала, но ведь сядет дочь на шею, превратишься в домработницу, а так хоть на людях, хоть повод есть накраситься-причепуриться, хоть есть кого матом весело послать, когда будет перебой с электричеством… А так – внук вообще поселится, а Галька, шалава, загуляет… В другом углу потолка копятся идеи продать квартиру и навсегда отвалить в Гусь-Хрустальный, к маминой и бабкиной могилам поближе, да только Сережка, муж, не схочет, ну а если ему новый мотор на лодку пообещать, мож тогда, да как-то надо, чтоб Петька не узнал, а то начнется – кто бабину сберкнижку трогал да по какому праву, пока камня не поставили, трогать не могли, и будет прав… А как смешно посидели, вспомнили охальное, срамно ругались и чаю пили с шиповником. А эта нос воротит – уходит, ей, поди, рассказать-то неча, детей откуда надуло-то.
И изо всех сил пытаешься не добавлять свою мелочевку к их сизым сырым выхлопам бессонных мыслей, но стайки моих мысленных мыльных пузырей неизбежно взлетают к потолку – успеть бы подарки, гнусный стол № 9 – как его впрясть в новогоднее, не успеваю попасть на юбилей любимого друга, а младшую дочку срочно надо везти к ее психологу, пока не случилось снова срыва… А про мой первый раз тридцать лет тому я сама с собой вздохну и поржу в кулачок, а жалкое гадание на Бродском приносит только полнейшее отрицание женской составляющей. И пузыри лопаются об чужие ватные чувалы, в них много майонеза, незашитых надорванных карманов, россыпи таблеток, толстенных стекол очков из перехода, судоку и телеведущий кадавр Владимир Соловьев, моющиеся тапочки и кусок хозяйственного мыла, соль в коробочке от киндер-сюрприза и долгие, долгие вздохи по ночам, тягостное молчание всех неспящих, у кого все давно прошло, заветрилось, испохабилось и висит легкой взвесью воспоминаний и сожалений о том, что жизнь прошла в ожидании любви.
И у меня, родные мои, и у меня – тоже. Спите спокойно, спите поскорей.
Бедные люди (монологи)
Есть люди, которых не хотят. Никто не хочет. Вот это дело, как таким выжить.
– …на окна прям мучительно смотреть. Или, знаешь, в журналах бывают фотографии – крупный город в огнях с высоты птичьего полета. Да, вот именно предвечерние окна в домах, когда уже все, значит, вернулись с работы… бабы в фартуках и в косынках на бигудях, кто-то сразу переоделся в домашнее, а кто-то торопится своих накормить… и прям поверх блузонов, поверх костюмов – фартук, хрясь, хрясь, котлеты, туда, сюда, салатик, а соль передай, а уксусу к пельмен
– Дорогая, любимая!.. Я хочу поднять этот тост за тебя, родная, ибо мы с тобой, как говорится, два берега у одной манды! Сорок четыре года я тебя люблю и обожаю, у меня по отношению к тебе штилей не бывает, это ж Айвазовский, девятый вал, он палитру заебал! Мы с тобой всю жизнь… сообщающиеся сосуды!
…и сидим в разных комнатах, он в своей, я через две комнаты – в своей, встречаемся на кухне. У него своя полка в холодильнике, если бы не был таким жмотом – точно бы завел себе собственный в своей комнате. Он всегда считает, на какое количество денег я наела сегодня – чуть ли не в миллиметрах меряет «общий» кусок сыра. В больнице сам появился только один раз, когда переводили из реанимации после ампутации. Зато всем рассказывает, сколько денег он «угробил на ее врачей». На 35-летие совместной жизни расщедрился, заказал домой пиццу, выпил кока-колы за мое здоровье и произнес тост: ты никогда не была мне женой, потому что у тебя нет этой хромосомы – «быть женой», но ты знаешь меня и мои слабости лучше всех, за это я тебя и кормлю до сих пор. Когда злится, запирает дверь снаружи, я с коляской не могу выехать. Писать приходится в ведро для бумаг… Если я его не вылью до того, как он обнаружит, может вылить на постель. У него сейчас две любовницы – одна замужняя, другая студентка. Обеих водит домой и опять же припирает дверь снаружи, успевает как-то выхватить у меня из руки мобильник, а стационарный телефон давно уже сломан. Я их не слышу – между нами две комнаты и холл, слава богу, а то бы, наверное, умом тронулась вконец, хотя и так хватает поводов… Иногда любит встать в дверях голым и предаваться воспоминаниям о только что проведенном сексуальном сеансе. Еще очень любит вспоминать Берлинский кинофестиваль десятилетней давности, где за ночь оттрахал двух народных артисток, прям захлебывается от восторга – такой, знаешь, накатанный рассказ, до оха-вздоха отрепетированный, вылизанный, прям номер для шоу. Нанял девушку-уборщицу, выгнал нашу верную Иру, теперь у него Лола, непоступившая студентка, сама понимаешь, зачем она в доме, опять-таки. Она кошку ногой под брюхо пинает, я сколько раз видела. Прошу, кричу – она молча дверь запирает, он ей разрешил… Еще посчитать любит – сколько за жизнь нашу совместную он заработал, и сколько я, и сколько я теперь по идее ему должна за все время совместного проживания. Заоблачные суммы, каждый раз новые и каждый раз все б
– Натуль, я бы просила твоего папу, чтобы он мне дал протекцию в клуб какой-нибудь, где поют легкий, легенький такой шансончик… там, «Гнездо глухаря», «Альма-матер», еще есть разные клубы – туда же так просто не прорваться со своей программой, и потом, мне же нужна практика, а то чем дольше без публики – тем больше, знаешь, мандража. Я у себя на сайте на страничке пишу, что у меня любимые авторы, ну, помимо разных рокеров, Виктор Цой, Высоцкий и Михаил Круг – я думаю, нормально?.. На радио «Шансон» они там все вместе обычно! Мне бы человечка, который мной занялся, антрепренера типа… Я пела раньше в «Манхэттене», потом был перерыв, творческий кризис… Теперь вот почти не зовут… зовут на какой-то фестиваль в Сочи, но у меня нет денег, там за свой счет все… пожалуйста, не отказывайте мне! Я точно знаю – у вас связи!!!
– …и тут я замечать стала, что мусор мой дурит, глаз дурной. Я такие вещи на раз вообще. У него мамаша ласты склеила, он, понимаешь ли, переживал. Он, правда, ту мамашу видел раз в год по обещанию, но тут его че-то резко развезло. Я на похороны не ходила – че я, обязана? Я от нее ничего, кроме говна, не видела в жизни! Короче, девка только от нас моя пошла старшая, мелких не пустила, нечего им. Потом девять дней, туда-сюда, потом сорок – и вот тут я заметила, что мусор на работе задерживается все дольше, дольше… У меня в мобильнике программа такая – я вижу, где он находится, у меня не забалуешь. Так вот, он не на объектах, а в офисе сидит, че сидеть, жопу протирать… слушай, я так думаю – эге, не иначе, мусор наш бабу завел, ну а че еще может быть? Почитала эсэмэски – он ведь отдельный под нее телефон держал! – ну точно, только вычислить бы, кто там у них на работе-то. А он ее все «лапа» да «сонце», по имени ни разу, и в том телефоне только ее номер. Ну я его срисовала, сама Ирке звоню, секретарше – она та еще ваще блядь, конечно, но два раза ей объяснять не надо. Быренько мне слила ее фотку, я глянула, ржать стала, мусор-то прям себе под стать нашел, такая ж кобыла ростом, как он, и даже на лицо похожи! Оказывается, у нее тоже недавно мать сдохла. Во-от, они на этой почве и стакнулись! Она его, я так думаю, «понимала», все его мудовые страдания. Короче!.. раз вижу – он не в офисе, а в районе отеля «Подушкина», знаешь, да, такие места на потрахаться? На Таганке, там на набережной. Привез, урод. Я проехала мимо – ага, вон его машина стоит, ну и на работу к нему поехала, сижу, с Иркой чаи гоняю. Возвращаются они оба, меня увидели, он че-то заблеял, она к ему за спину, ну тут я ждать не стала – чуть полноса не сковырнула ей ногтями, пальцы потом болели, прикинь! Я ему сразу – значит, так: шалаве своей расчет дашь, сам валишь в квартиру матери на Шипиловскую. После разговаривать будем. В смысле – чего я не боюсь?.. А, так слушай, я со всех сторон в домике – он на меня все – квартиру, дачу, машину – и всякие там бумаги-активы-шмактивы переписал, я еще когда второго, Илюшку, рожала, такое поставила условие ему, я ж не идиотка. Ну во-от, он недельку носа не казал, потом явился – я, говорит, ее уволить не могу, это нечестно. Вот еще, говорю, заявление, вообще у тебя яиц нет, я вижу? Давай я с ней еще раз поговорю, сама уйдет! Нет, она вообще на тебя писать собирается – за оскорбление и причинение телесных… О, говорю, опомнилась! Побои-то сняла хоть? Нет? Ну и до свидания, кто это все видел, свидетели есть? Нету! Пусть мозги не туда-сюда мне. Короче, или ты ее убрал – или я на развод подам. Ну и что ты думаешь? Он ее не убрал, а зато сам в другой офис перешел, там у него партнеры или чего-то. Я его даже зауважала где-то, я ж в свое время почти в такой же ситуации была, когда его у жены уводила – она тогда учинила вопрос – или она с сыном, или развод. Он все им там оставил, мы как с Омска приехали сюда – все с нуля начинали… я третьим, Никиткой, ходила – натаскалась тогда по больницам, чуть не выкинула. Мусор мой за мной так трогательно все, бульончики варил, воду только бутилированную носил канистрами, а ему ведь нельзя, он у меня ваще весь ломаный, битый, ему в жизни знаешь сколько до генерал-майорских погон-то досталось? На роту здоровых мужиков хватит, сколько он перенес всего!.. Я его никому не отдам, сколько я в него вложила-то!!!
Слова любви: К 80-летию Юлия Кима
…Мы идем с папой высоко над морем по узенькой тропиночке, внизу обрыв. Это, кажется, Коктебель, я выучила новые слова «бухта» и «сердолик». Папа рассказывает мне про Пеппи, значит, это 1977-й, и мне уже четыре. Мне совсем не страшно, а мама идет внизу, потому что боится высоты, и машет мне. Папа – это главное спокойствие и необъятный мир моей детской жизни. С ним для меня вся земля – с городами, все моря – с кораблями, и не сравняется с нами никакой великан.
…Мы идем с папой по красивой ухоженной улице в эстонском городе Пярну в 80-м. Мы идем в гости к поэту Давиду Самойлову, мне еще семь, поэтому он для меня не великий поэт, а просто дядя Дэзик, у него толстые очки и очень величественный голос. Смотрим на альпийские горки и мелкие кустовые гвоздички. Я ем из фунтика землянику, а папа пытается произносить эстонскими словами обозначение денег – рубла, копикат… он сочиняет стихи по названиям улиц, по которым мы идем:
…Мы идем с папой по скользким мокрым камням, моросит дождик и заливает наши очки. Это мы в 83-м году движемся по косе к маяку от крошечного камчатского рыбацкого поселка Ильпырь, где папа преподавал после педагогического института. Камчатка – папина самая большая любовь, я знаю. Проходим множество ржавых, наполовину ушедших в землю и камни кораблей и катеров, и вот он – 15–29, отчаянный жучок, МРС, малый рыболовный сейнер, я пела про него во все горло в ванной. Папа снимает кепку. Дождик усилился, мы поворачиваем обратно, и чай в термосе не успевает остыть. Мы не видели рыбу-кита, но зато видели нерпу… Папа предлагает мне придумать рифму к слову «нерпа» и надолго задумывается.
…Мы идем с папой по склону прекрасного холма в 84-м. Это мы впервые приехали в деревню Шишаки Полтавской области. На холме стоит дом, который на долгое время станет для нас символом всего – радости, дружбы, прекрасных людей, застольных песен, закатов, споров и первого исполнения папиных душераздирающих «Московских кухонь». Мы поем только что сочиненную им песню про «и тую горилку дуем помаленьку». Счастье.
…Мы идем с папой по заброшенному кладбищу эстонских офицеров на далеком острове в 120 км от Норильска в 86-м году. Их сослали туда в сороковом, они построили без единого гвоздя прочные мощные деревянные дома и все погибли. Теперь тут дом отдыха. Папа читает какие-то непонятные стихи, фамилия «Бродский» мне ни о чем не говорит. Очень много грусти и тоски. Папа срывает маленький букетик и кладет на какую-то безымянную могилу. Свистит евражка, мы вздрагиваем и одновременно начинаем свистеть в ответ.
…Мы идем в 88-м с папой в театр «Третье направление». Я там работаю звукотехником, мне пятнадцать лет, я страшно горжусь собой. Папа в сотый раз смотрит спектакль по его песням – «Не покидай меня, весна!». Это чудо – песни и театр – это папа, это уникальный синтез, это то, чем он наполнен и дышит. Я это чувствую и горжусь вдвойне.
…Мы идем с папой в 89-м по датским дюнам возле города Скаген, слева Скагеррак, справа Каттегат, песчаная длинная коса, по ней бежит заяц. Мы идем с ним купаться, хотя вода холодная, но мы все равно будем, потому что у нас с ним есть традиция – купаться везде, куда занесет, мы купались даже в Тихом океане на Камчатке. На берегу стоит шезлонг, в нем, закутавшись в плед, сидит Булат Окуджава. Это они с папой на фестивале – из СССР начали выпускать поэтов в Европу. Мэтр ежится и принимает таблетки. Мы с папой кидаемся медузами. Мне шестнадцать лет, и я обожаю папу.
…Мы идем с папой под руку по скользкому асфальту в 94-м, в феврале. Мне очень страшно: меня вот-вот бросит муж, а я, кажется, беременна, но сказать я не могу, все давит, все рвется внутри. Папа внезапно тащит меня на какое-то КСП-шное действо, там очень тепло, мы поем за столом множество разных песен, а больше всех папа, он лучше всех, он в ударе, и я понимаю, что он сейчас старается для меня, потому что чувствует, как мне плохо. Он всегда может мне помочь без лишних слов.
…Мы идем с папой по Автозаводскому скверу в начале сентября 95-го. Мы только что выпили бутылку теплой водки, потому что муж вчера меня все-таки бросил. Жарко. Через полдня папу хватит страшнейший инфаркт. Он позвонит мне на работу и скажет веселым голосом: меня тут увозят в больницу, но ты не переживай и арбуз в холодильник убери – а то забродит. Я бегу домой и про себя бормочу только одно слово: арбуз, арбуз… Успеваю, скорая еще не уехала. Он машет мне рукой в окно. Один Бог знает, чего ему стоит это движение. Папа – самый терпеливый, скромный и неприхотливый человек на свете, который больше всего боится обременить кого-нибудь собой.
…Мы идем с папой по колено в грязи, из которой он с трудом выдергивает палку: ему трудно ходить, болит нога. Это мы в 98-м году наконец-таки оказались на Грушинском фестивале, моя мечта. Перед ним расступаются люди, шепчут в спину восторженное, забегают вперед, стараются сфотографировать его или сфотографироваться с ним. Я понимаю, что он тут – это странно. Это не его тусовка. Мне хочется оберегать его от толпы. Но в нем столько спокойного достоинства, что я понимаю – не нужно.
…Мы идем с папой в 99-м по каменной пыльной дороге, которая серпантином обвивает гору – Гиват-Шауль в Иерусалиме. Дорога приводит нас к белому камню на пустом участке земли. Возле камня растет крошечный кипарис. На камне ивритские буквы – это мамина могила. Я не успела ее похоронить и попрощаться, а папа был рядом все полгода, что она старалась выжить. И мы стоим, осененные ее благословением – жить дальше.
И мы живем, уже двадцать лет с тех пор живем, поддерживая друг друга и оберегая, он, конечно, гораздо больше все это делает, чем я. Потому что это он всем – Юлий Ким – поэт, драматург, писатель, правозащитник, лирический герой, клоун, затейник, третий лишний, журавль по небу, волшебник, Дон Кихот, Галилей… а мне он – Папа, самый близкий, он все время идет со мной, где бы и с кем бы я ни находилась, он научил меня смотреть на джентльмена в белом кашне, который стоит в углу комнаты и олицетворяет собой совесть. А сам папа ходит, как Гамлет, прямой и степенный, и сейчас я, сидя на своей московской кухне, вижу так ясно, как будто нахожусь в полуметре от него, как он идет медленно по иерусалимской улице Хэйль-а-авир и несет в авоське что-нибудь вкусное, например соленые фисташки в пакетике или правильный йогурт. Улица поднимается вверх, папа замедляет шаг, а в голове его плывет самая легкая лодка в мире.
Часть 2. Жила-была одна женщина… (сюжеты)
Небольшое предисловие
Несколько лет назад популярные блогеры и писательницы Марта Кетро и Юлия Рублева затеяли смешную историю в «живом журнале» (ЖЖ): они предложили всем желающим написать маленький рассказик под условным названием «Мытая шея» – о том, как женщина тщательно собирается на свидание, которое по какой-то причине отменяется. Было условие: текст должен начинаться со слов «Жила-была Одна Женщина…» и заканчиваться фразой «…и все у нее было хорошо, а как же иначе». Много народу поучаствовало в этом проекте (по результатам был выпущен сборник «Одна Женщина, Один Мужчина» – АСТ, 2013; он оканчивается моими шестью текстами), и мне так понравилась эта заданная форма, что я уместила в нее несколько десятков сюжетов (не только и не столько о «мытых шеях»), которые к тому моменту переполняли мои память и душу. Не каждый сюжет про «одну женщину» (ОЖ) заканчивается хорошо, потому я не стала «подтягивать» все финалы под заданную позитивную фразу. «Эти твои ОЖ написаны так, что нечем дышать, в них совсем нет пауз, чтобы выдохнуть, лучше бы ты из каждого сюжета сделала полноценный рассказ», – так мне с укором указывали те, кто читал «Одних Женщин» в сборниках, журналах и соцсетях. Прошу прощения, если это действительно настолько некомфортно, мне просто кажется, что есть в жизни место именно таким жестким кратким описаниям, «житиям» наших с вами современников, нас самих. Любую жизнь, включая мою, можно впихнуть в этот жанр, и нет в этом ничего смешного или позорного. Все эти истории – не придуманы. Иногда хочется добавить – «к сожалению».
Сортирный шепот
Жила-была Одна Женщина (ОЖ), которая один раз весь день провела у своих друзей, у которых умерла мама. Она любила друзей и эту их ушедшую маму, сгоревшую буквально за полтора месяца от рака гортани. С самого утра ОЖ читала канон по усопшей возле тела (ее дочери успели маму крестить перед кончиной), прочесть вслух 400 страниц оказалось гораздо сложней, чем она сперва полагала, и хвала небесам, что на 318-й странице ее сменил приехавший друг усопшей, самый настоящий дьякон с прекрасным баритональным тенором. ОЖ напоили чаем, она курила на кухне и собиралась обратно присоединиться к дьякону, но тут ей позвонил муж, который уже давно волновался, как она там, звал домой, вызвался встретить, встретил, тут же им по дороге попалась старшая дочь ОЖ от первого брака, которая ехала вся в бодром настроении, так как в тот день сдала зачет по литературе в школе на отлично. Они втроем поужинали заказанной пиццей, поиграли с младшими детьми, и тут муж ОЖ предложил ей «вместе поглядеть какое-нибудь дурацкое кинцо, тебе же надо в себя прийти после таких переживаний!». ОЖ благодарно согласилась и отправилась в душ. В душе она полоскалась довольно долго, вышла, прикидывая, что же сейчас будет лучше – почесать глаз обо что-то тыщу раз смотренное и бодренькое, но главное – не грузящее, типа «Факеров» или «Дюплекса», или уж достать несколько заветных, до сих пор несмотренных дисков с разной киноклассикой. Она уже направилась было к полке с заветными, как вдруг ей послышалось, будто в сортире кто-то тихо-тихо что-то говорит. ОЖ удивилась и подошла к двери сортира, из-за которой доносился сильно приглушенный включенной вытяжкой шепот мужа. Муж шептал дословно следующее: «Я так люблю тебя… это невыносимо… я не могу ее видеть, понимаешь… сейчас вот кино еще придется смотреть… я так скучаю… так скучаю…» ОЖ не стала слушать дальше и постучалась. Сортирный шепот резко оборвался, и с этого момента потекли недолгие часы и минуты до того хлопанья дверью, когда стремительно закончилась ее семейная жизнь, длительностью в восемь с лишним лет и числом в двое детей от этого второго брака плюс дочь от первого. Уходя, муж вынес елку – это была его почетная семейная обязанность, и даже в этих обстоятельствах он не нашел причин ей пренебречь. И наступил следующий день, и побежали щелкать другие дни и часы, но уже ничего более страшного и пошлого, чем этот шепоток только что родного человека из-за двери сортира с ней больше не происходило, и ничего она больше не боится, потому что смерти нет, а время стирает память. Старшая дочь поступила в вуз, младшие учатся и занимаются всякими своими интересными маленькими и большими делами, а ОЖ постепенно собрала разрозненный пазл своей жизни в целую картинку, порадовалась этому, и все с ней было дальше хорошо, а как же иначе.
Злоумышленница
Жила-была Одна Очень Молодая Женщина, почти девочка, инфантильная, общительная и беззаботная. У нее было много друзей и знакомых, она любила весело проводить время, легко сходилась и расходилась с людьми, легко забывала обиды. Ее не удручали бедность, алкоголизм матери, свинство и даже пьяные домогательства братьев, она не слишком думала о настоящем, но верила в то, что жизнь ее когда-нибудь обязательно изменится. Однажды в магазин, где она работала, зашел юноша, завел с ОЖ беседу, рассмешил парой анекдотов и предложил выпить пива, когда ее смена закончится. Они выпили по банке пива, поболтали, потом, не раздумывая особо, предались сладкому сексу в беседке на детской площадке, а следующим вечером ОЖ собрала нехитрые пожитки и переехала к нему. Неделя пролетела, ОЖ бросила работу и начала вить вокруг двуспального матраса уютное гнездышко, ожидая возлюбленного, который пропадал на работе до вечера, приходил усталый, улыбался ласково и просил поделать ему массаж шеи. Все было прекрасно, и должно было быть еще лучше, как вдруг через пару дней молодой человек спросил – детка, а что, есть ли среди твоих друганов такие, у которых можно разжиться эйчем, ну или там, марфой? (
Семейная реликвия
Жила-была Одна Симпатичная Женщина, и все у нее в жизни было хорошо. Единственное, что немножко тревожило – это отсутствие личной жизни «с продолжением», свидание – раз, ночь вдвоем – два, и все – субъект испарялся. ОЖ была в недоумении, потому что ничем-то ее судьба не обделила – ни внешностью, ни обаянием, ни квартирой, ни кулинарными талантами, ну была она несколько прямолинейна в оценках, но на фоне основных ттх это же сущие пустяки. Однако все едва начавшиеся романы заканчивались под копирку – кино, кофе с коньяком, постель, «я позвоню» и – тишина. ОЖ грустила и спрашивала подруг, что с ней не так. Те мялись и блеяли, с радостью переводя разговор во время будущее – «просто не нашелся еще Твой Человек, который тебя оценит!». ОЖ такие ответы не устраивали, и она решила пойти по самому верному пути – искать любви в интернете. Заполняя анкету на сайте знакомств, ОЖ добросовестно ответила на все вопросы (любимый фильм – «Красотка», любимый цвет – земляничный, любимое животное – кошка, любимое занятие – смотреть юмористические шоу, любимый певец – Стас Михайлов и так далее) и вывесила свои фотографии – на фоне пальмы, за рабочим столом и на новогодней вечеринке в костюме зайчика. В графе «я ищу» она написала: мужа, который оценит мои внутренние качества. Отправила, и стала ждать. На ее страничку частенько захаживали разные соискатели, но писем не писали. Прошло две недели, она рискнула и опубликовала даже свой номер телефона, однако телефон удрученно молчал. ОЖ совсем уже было приуныла, как вдруг субботним вечером раздался звонок. Приятный мужской голос сообщил, что прочел ее анкету и хотел бы встретиться с такой интересной девушкой. ОЖ обрадовалась, договорилась о времени и месте (22.00, кинотеатр «5 звезд» на Павелецкой), записалась на маникюр, педикюр, сеанс массажа, пилинг и купила новые чулки модного цвета «нежный лосось». Свидание прошло прекрасно, обладатель приятного голоса был галантен и мило шутил, когда же кинокомедия была посмотрена и мороженое съето, то как-то само собой опять получилось, что были и кофе с коньяком, и танцы под Стаса Михайлова, и постель… Когда ранним утром ОЖ подавала субъекту на кухне кофе (уже без коньяка), он прикидывал, получится ли развести барышню на еще один сексуальный сеанс, но тут ОЖ, выложив на тарелочку свежеиспеченные вафли, сказала, что у нее есть для него сюрприз. Серьезный мужчина не любил сюрпризов, особенно от малознакомой женщины – он, как и многие, свято верил в то, что «постель – не повод для знакомства». ОЖ, мягко улыбаясь, вынесла небольшую коробочку и достала старое обручальное кольцо красного золота, с полустершейся надписью на внутренней стороне. Это наше, фамильное, принадлежало моему прадеду, примерь… Кольцо оказалось чуть великовато, ну ничего, у меня есть знакомый ювелир, он сможет его уменьшить, размышляла ОЖ вслух. Тем временем приятный мужчина спешно обувался в коридоре, я тебе позвоню, крикнул он, сбегая по ступенькам вниз, выбросив окончательно из головы этот странный эпизод на третьем этаже из восьми. ОЖ задумчиво допивала кофе за приятным мужчиной и размышляла. Странно, быть может, им не нравится, что кольцо старое? Но ведь сейчас это так модно – антиквариат, семейная реликвия… Так думала ОЖ час, и другой, и еще несколько дней. И вновь зазвонил телефон – приятный мужской голос сказал, что ему очень понравились фотографии на сайте и он был бы рад встретиться безотлагательно. ОЖ согласилась, купила чулки цвета чайной розы, новую банку кофе и муку для вафель…
Эльдорадо
Жила-была Одна Безупречная Женщина, которую из всех возможных явлений, предметов и событий интересовала только португальская мебель в викторианском стиле. Прям-таки душу готова была продать за гарнитур. Да вот беда – нигде оптом гарнитура не было, но вообще, в принципе – он был, она видела такой в каталоге и еще на одной фотографии в статье о каком-то французском замке. Она знала наизусть телефоны всех антикварных крупных магазинов и имена знатоков и ценителей португальских резных кроватей и письменных столов темно-красного дерева. И каждый из них готов был ей предложить что-то уникальное, однако ОЖ вбила себе в голову, что где-то непременно найдет гарнитур из двенадцати предметов – ни больше ни меньше. Английскую викторианскую мебель она презирала за, как она говорила, «очевидность». ОЖ была дамой весьма обеспеченной – отчим, генерал, оставил ей прекрасную пятикомнатную квартиру на Сухаревской, забулдыжный непризнанный химик-накроман папа – дачу в Покровском-Стрешневе, покойный муж – пару земельных участков на Истре, где трудился и таки надорвался, командуя бригадами прокладчиков труб для элитных поселков. Она разумно распорядилась своим немалым наследством, что-то продала, что-то обменяла, что-то превратила в акции и с чего-то ей капали нехилые проценты, что позволяло ей вкладывать феерические средства в поиски и наемный труд специалистов-антикваров деле от Москвы до Лиссабона, Женевы и Лондона. При этом ОЖ вовсе не пинала балду – она работала в институте художественной экспертизы, преподавая за деньги бонистику, охотно консультировала на дому, проводя экспертную оценку принесенным ей ветхим дензнакам времен Временного Правительства, поражая клиентов знанием серий, росчерков, подписей, водяных знаков и так далее. Но сердце ее раз и навсегда отравлено желанием иметь дома некий идеально изумительный двенадцатипредметный португальский гарнитур – без него жизнь кажется ОЖ категорически несовершенной. Друзей ОЖ не нажила, детей как-то не сложилось, но ей совершенно не бывало ни скучно, ни одиноко, она слыла дамой уравновешенной, четко знала, «как надо» и «как ни в коем случае не надо», руководствовалась простыми жизненными принципами и никому не навязывала своей точки зрения. И только одна печаль продолжает томить ОЖ много лет – так и не найденное сокровище в викторианском стиле… Она как-то поделилась этой печалью с почтальоншей, которая принесла ей первую пенсию… ОЖ еще надеется и верит, что это ее краснодеревянное эльдорадо всплывет на каком-нибудь заштатном интернет-аукционе или мелькнет в каталоге раритетов.
Двое – я и моя тень
Жили-были Две Женщины, сестры-близнецы, только одна из них действительно жила-была, а вторая существовала только в воображении первой. Их и на самом деле при рождении было двое, но первая выжила, а вторая родилась на свет уже мертвой. Родители очень горевали и частенько поминали ОЖ ее сестру – вот, говорили они маленькой тогда еще ОЖ, а твоя сестренка все видит, все про тебя знает, все рассказывает нам, ты не шали, не ври – мы от нее все узнаем все равно! ОЖ очень боялась своей этой сестры-привидения, она вела с ней пододеяльные переговоры, умоляла ее не доносить, оставляла в укромных местах маленькие подарки и сладости. Однако сестра-привидение была сурова, даров не принимала, на компромиссы не шла и становилась с годами все жестче. Когда ОЖ пробовала сопротивляться, сестра молча брала ее за руку и сжимала изо всех сил, до появления жутких багровых пятен-отпечатков пальцев на запястье или на тощем боку будущей ОЖ. Врачи удивлялись, а родители краснели – это, говорят, дочка сама себя щиплет, нарочно, чтобы нам досадить. ОЖ научилась скрывать свои наблюдения за жизнью и деятельностью своей сестры-привидения, она прекрасно маскировала свой исступленный ужас перед очередным возможным вмешательством в свою жизнь… Время шло, родители регулярно пытались вслух вообразить, какой бы была сейчас – в 10, 13, 15, 17, 20 лет – невыжившая сестра ОЖ, как бы она выглядела, что бы любила, чем бы занималась – и всегда выходило, что ОЖ во всем уступала привидению – то было усидчиво, успешно, покладисто, у него все было прекрасно с внешностью (у ОЖ уши торчали, как ручки от сахарницы, она занавешивала их жидкими косицами или хвостиками, вызывая фыркание матери и разбиваясь взглядом о скользящий, торопящийся скорее мимо взгляд отца) и личной жизнью (ОЖ, стремясь добрать любви вне дома, поняла, что этого довольно легко достичь, производя нехитрые манипуляции с разными мужчинами на лестничных клетках, в лифтах, на школьном чердаке или просто в запертом классе). И чем старше они обе становились, тем изощреннее и бесцеремоннее вела себя сестра-призрак. И однажды ОЖ, которой сровнялось 25 лет, увидела журнал для девочек-подростков, где были изображены известные американские актрисы-близнецы Олсен, наряженные на праздник Хеллоуин: одна из них изображала труп с восковым лицом с веревкой на шее, а вторая держала ее за эту веревку и глумливо улыбалась. И ОЖ вдруг поняла, что выход есть, она даже засмеялась, таким простым и естественным он ей показался!.. Вечером того же дня постаревший отец ОЖ услышал в комнате странный скрип, как будто что-то качается и бьет в стенку, от чего стали подпрыгивать книги на полке… Слава богу, ОЖ откачали, и теперь она живет в странном месте рядом со странными людьми, с которыми она может открыто разговаривать о сестре-призраке и жаловаться на ее закидоны, то есть наконец-то найти тех, с кем можно поделиться этим ужасом всей ее жизни, и так ей от этого полегчало и наконец все в жизни стало хорошо…
Теща на блины
Жила-была Одна Решительная Молодая Женщина, хрупкая коротко стриженная брюнетка с «щучьим» выражением лица, которая теплым весенним вечером на Масленой неделе ехала в город Химки для судьбоносного разговора с давним и регулярным любовником – он должен был, по ее разумению, немедленно развестись и жениться на ОЖ. Собственно, она ехала для разговора не столько с ним, сколько с его тупицей-женой – в конце концов, думала ОЖ, нельзя же быть такой эгоцентричкой, сейчас мы быстро все решим и ситуация наконец сдвинется с мертвой точки. ОЖ выбрала именно этот вечер, потому что накануне ее давний и регулярный предупредил – зайкуся, не смогу завтра, принимаем дома тещу, сама понимаешь. «Вот заодно и тещу поглядим, – размышляла весело ОЖ, – небось такая же тугоумная, как дочка». Легко найдя дом (пару раз он привозил ее к себе, пока официальная жена проводила время на садовом участке кверху попой в огороде), ОЖ дождалась, когда к подъезду направилась пожилая хорошо одетая дама, намереваясь пристроиться за ней и пройти, и уже почти вошла за дамой, как вдруг внутри ОЖ словно все в ужасе замерло – она увидела на руке набирающей номер квартиры на домофоне дамы едва заметный след от выведенной татуировки вроде солнышка и буквы «М». Такая татуировка в сочетании с цифрами на домофоне (номер именно той, конечно, квартиры, куда направлялась ОЖ) и старинным перстнем с мертвым тусклым опалом означала только одно: тещей ее регулярного оказалась непосредственная начальница ОЖ, Марина Александровна, зав. отделением гнойной хирургии, в каковом ОЖ трудилась медсестрой. И отступать уже было некуда – добрейшая М. А. уже обнаружила за своей спиной Киру, которая так ловко ставит капельницы и летает между реанимацией и отделением как ласточка. «Кирочка, какая неожиданная радость – встретить вас здесь, вы же кажется живете в Бирюлеве? А я вот иду к своим, теща идет на блины, представляете, не ко мне они, а я к ним… Послушайте, если вы не торопитесь – давайте зайдем вместе? Признаться, у меня зять – тот еще пенек с ушами, не самое приятное знакомство, но хоть блинов поедим, а?» ОЖ как могла вежливо отказалась – «я тут по маминым делам, срочно бегу обратно, спасибо-спасибо, в другой раз», и утратив всю свою решительность отправилась ждать маршрутку до «Войковской». «А ведь М. А. права абсолютно – пенек и есть, – думала уныло ОЖ, – и вот почему некоторым идиотам везет – у них такие тещи!» И рассказывает теперь ОЖ эту нелепую историю подругам с досадой и завистью, хотя в общем-то, если представить все возможные варианты развития событий (скажем, М. А. вошла бы в разгар расстановок точек над «и»), все кончилось хорошо.
Не как в сказке
Жила-была Одна Милая Женщина мягкого нрава, очаровательная и обаятельная, обожаемая всеми вокруг, но увы, как часто случается, не было у нее детей. Все было – любящий муж, чудесные родители и нелицемерные заботливые свекры, племянники разных возрастов, верные друзья и близкие подруги, нехлопотный мелкий бизнес и крепкие стабильные заработки, просторное жилье в городе и дача за городом, личный аккуратный джипчик и годовой абонемент в фитнес-клуб, громадный шотландский вислоухий котяра и прибамбасы по уходу за ним… А детей все не было – не задерживались завязи, не совпадали какие-то ттх у нее с любящим мужем, не могла ОЖ выносить собственное дитя. Поогорчались, попробовали то и это, съездили в ту заграницу и еще в другую, и поняли, что есть только два варианта – попробовать суррогатное материнство, либо взять под опеку (усыновление – это неправильно, решили они, мало ли что – вдруг не сложится, а ребенок уже носит твою фамилию) малыша из детского дома. Вот только никак не могли супруги прийти к решению – каким вариантом воспользоваться, и в результате пошли обоими путями. ОЖ начала искать суррогатную мать (она считала, это дело более ответственным, нежели выбор уже готового ребенка), а ее муж исправно посещал сайт «Отказники.ру» и записался в школу для будущих приемных родителей. Через полгода все было чудесно: юная, но уже опытная в роли инкубатора, молдаванка вынашивала им крупного мальчика, в то время как уже был собран полный пакет документов на опеку над крошечной годовалой девочкой, чья мать уже была крепко и надежно лишена родительских прав. ОЖ, муж и вся их большая дружная семья волновались, готовились, читали книги только о здоровье и воспитании маленьких детей, трогательно совещались заранее насчет частного детского садика для обоих, консультировались с агентствами по найму лучших в мире нянь, обследовали пони-клубы… Однажды, выезжая с парковки, ОЖ почувствовала вдруг легкое головокружение, постаралась не обращать на него внимание и боле-менее благополучно добралась до работы. Через час ей стало плохо, а еще через четыре месяца, за два дня до рождения молдаванкой их ребенка, ее не стало совсем – опухоль мозга стремительно и необратимо разрослась и поглотила бедную ОЖ, так и не пришедшую в сознание. На похоронах муж ОЖ не мог плакать и не мог простить себе того, как он последние несколько месяцев отмахивался от жалоб обычно никогда и ничем не болевшей жены на головокружения и «сверчки в ушах», полагая это милым вздором, всего лишь желанием сиюминутного внимания к себе… Прошло еще какое-то время. Молдаванка благополучно родила сына мужу ОЖ, и без особенных восторгов и эмоций согласилась сперва кормить мальчика, а затем выйти замуж за молодого вдовца – о лучшей доле для себя и своего родного, в 15 лет рожденного сына, она и не могла мечтать. И сейчас в этой большой дружной семье растут пятеро обласканных детей, и никто уже не помнит, не хочет помнить, где приемный, где родной, где рожденный до кончины ОЖ, где после – и это уже не нужно, потому что все теперь у них прекрасно.
«Огонек»
Жила-была Одна боле-менее пожилая Женщина, которая всю жизнь смирно проучительствовала в маленьком городишке, вырастила дочь, схоронила мужа, получила какую-то блеклую пенсию и посвятила остаток жизни воспитанию кошек. Она даже специально переехала со своими любимыми когтящими всех и вся вокруг животинами числом пять штук на садовый свой участок в домушку с печкой, два десятка километров от Бежецка. Походила по соседям, напомнила кой-кому о своем родстве с ними, с кем-то выпила за упокой души родителей, кому-то помогла кроссворд разгадать, кому кляузу настрочить, а некоторым так вообще обещала ребенка до ПТУ дотянуть по русскому – в общем, находила на поленницу дров, на зиму должно было хватить. Кошки довольно быстро принялись за несильно пуганых деревенских птичек и скакали по чужим сенникам в поисках мышиных гнезд – свои мыши в домушке если и были, то в предынфарктном состоянии эвакуировались из нехорошего дома с пятью кошачьими запахами. ОЖ освоила баню, накорчевала и свалила в подвал несколько мешков мерзлой картошки, успела насолить грибов и настоять водку на рябине. Дочь раз заехала навестить матушку, пыталась всучить денег (продала материну библиотеку приключений, антологию фантастики бело-красную и всего Пикуля), разругалась из-за спитого чая и хлопнула калиткой палисадничка в расстройстве. А ОЖ чувствовала себя прекрасно, раз в неделю ходила четыре километра до поселка за «Огоньком», который ей за специальную мзду откладывала на почте тетка-телеграммщица – они с ней вместе собирали опят по осени. Так вот, в одном из предновогодних «Огоньков» ОЖ вдруг увидела фотографию своего троюродного брата, военного моряка, который, оказывается, лишился ног и побирался в Москве у трех вокзалов, – просто фотография в очерке из серии «Время и мы». ОЖ засобиралась в столицу искать по вокзалам этого своего морского кузена, котов на время пристроила по разным домам, задвинула щеколду на калитке и поехала. И случился с ОЖ в электричке сердечный приступ большой сложности, и попала она в кардиологическое отделение промежуточной бедной районной больницы, где тихо отошла под Рождество. Дочь нашла матушку недели через две – паспорт и пенсионное удостоверение еще в электричке тиснули какие-то оборотистые люди. Схоронила ее на деревенском кладбище, деревянно вымыла посуду и стопки за отголосившими свое соседками. Перелистнула «Огонек», уперлась в известную уже фотографию. Прочла надпись на полях, сделанную материнской рукой – «Лева, три вокзала, гнида Тося, складень!!!!!!!» И вспомнила дочь ОЖ какую-то хитрую историю про семейную икону, взяла да и поехала на следующий день в Москву, где действительно на площади отыскала безногого родственника. Три месяца спустя дочь ОЖ была практически хозяйкой роскошных двух комнат в коммуналке на Стромынке, откуда в общем даже без особых сложностей изгнала бывшую жену моряка, ту самую тетю Тосю, непрописанную подлюгу, выдворившую инвалида на улицу. Дядя Лева приходил в себя в военном госпитале под Подольском, где ему обещали вывести стому и облегчить мучения с почками. А дочь ОЖ каждый вечер смотрит на найденный в замурованном мусоропроводе медный складень – Рождество и не хочет его продавать, хотя дядя Лева велел к его возвращению хотя бы «найти желающих». Она прикидывает, сколько нужно накопить им с дядькой денег, чтобы справить матушке пристойную ограду в благодарность за такой новый поворот в жизни и судьбе. И если чем и мучается дочь ОЖ, то только одним – что кошек маминых любимых не приютила, не взяла в столицу, но успокаивает себя: «Им там гораздо лучше, чем тут».
Ангел с пластырем
Жила-была Одна Обыкновенная Женщина, экономист с высшим образованием, полная, одышливая, смешливая, обожающая готовить, желательно на огромную толпу гостей – сама в гости ходить не очень любила, слава о кулебяках, форшмаках и сациви ОЖ вышла далеко за пределы ее собственной кухни. Очень славная это была женщина, и семья у нее была славная, и все у них в жизни было хорошо, пока не грянуло: смертельно заболел сын-подросток. Точнее, заболел-то он, видимо, давно, только узнали они об этом поздно, когда и сделать-то ничего уже было нельзя – им так и сказали, мол, даже не тыркайтесь, никакая заграница вам не поможет, никакие доноры, никакое типирование, пусть парень доживет уже дома свое, отмучается. Муж ОЖ, среднестатистический программист, довольно быстро слился из этой невозможной для него ситуации, когда он ничем не может помочь своей семье. ОЖ и ее на глазах уходящий и мучающийся страшными болями сын остались вдвоем и почти не разговаривали, мать обдумывала каждое слово и каждую интонацию, чтобы не напомнить 17-летнему родному единственному существу ничем о том, что его ожидает вскорости. Что ожидает ее – об этом у нее не было времени думать. ОЖ никогда не ходила в церковь, была крещена в раннем детстве и молиться не умела, потому что считала, что своими словами – это неуважительно к «инстанциям», а молитвам обучена не была. Соседки ей надавали бутылок со святой водой, наперебой инструктируя, как лучше и с какими словами ее применять, но ОЖ была как промокшее насквозь гнилое бревно и разрушающееся изнутри от любой капли, любого слова. И как-то ночью ОЖ, которая теперь спала всегда полусидя в кресле возле кровати сына, сквозь полузабытье попросила в воздух хоть что-нибудь, что бы помогло сыну ее уйти во сне, без боли, без ужасных корчей и еще более ужасного бессловесного взгляда мимо. Утром она вздрогнула от телефонного звонка – звонил бывший сослуживец ее мужа, который был не в курсе их ситуации, хотел собственно позвать на похороны своей матери. Узнав про мальчика, сослуживец вздохнул и сказал – я могу только привезти вам пластыри, знаете эти, с наркотиком, от мамы осталось… я привезу их сейчас. И часом позже два окаменевших каждый от своего горя человека стояли в коридоре и молчали, ОЖ взяла эти драгоценности нашего времени, «дюрогезики». И случилось по ее желанию – хоть сколько-то помогли эти пластыри, и мальчик ее ушел во сне, спокойней и безболезненней, чем вышло бы – без них. Когда его не стало, ОЖ посмотрела на часы – наступило католическое Рождество, и черты лица сына разгладились, и ушла мука с этого родного лица. И тогда она смогла плакать и молиться и даже благодарить. Я услышала эту историю в поезде от нее самой, едущей в Пюхтицкий монастырь, откуда после ОЖ собиралась в Польшу и в Остру Браму. На прощанье ОЖ сказала мне – ты веруй как можешь, не пыжься, помни, что Он с нами всегда – с теми, кто уже и плакать не может и у кого нет сил увидеть свою жизнь незаконченной, и Он плачет с тобой и мучается с твоими близкими, но когда все кончается, Он обнимает нас и дает силы жить, и так было, и так будет.
Андерсен
Жила-была Одна Ужасно Скучная Женщина – все о ней так отзывались. Она и сама понимала смутно, что с детства все вокруг нее равномерно дышало серостью, обыденностью, и даже суета, которая под разные праздники наполняла дом, была неинтересной, какой-то жалкой, неяркой, предсказуемой… ОЖ не умела радоваться подаркам, выходным, каникулам, поездкам в лагерь, походам в кино, первым наручным часикам – все это, ну или почти все было и у других вокруг тоже. А ей хотелось увидеть себя в совершенно иных обстоятельствах и декорациях, ОЖ была абсолютно уверена, что именно она, вытерпевшая банальные десять классов, пары кружков и музыкалку, опрокинет свое скучное прошлое триумфально, чтобы «они все» (под «всеми» подразумевались без исключения и родители, и подружки, и редкие воздыхатели, и учителя, и даже пожилая балерина, бывшая прима провинциального театрика, носившая камею у горла и вызывавшая у ОЖ легкую тень интереса, как ей удается так долго и медленно снимать перчатки, пальчик за пальчиком) единомоментно прозрели, потряслись и прониклись отвращением к себе и бессмысленности своих трепыханий. Что именно должно произойти, ОЖ плохо представляла, она просто терпеливо ждала, как штопальная игла из сказки Андерсена, что ее заметят и оценят в институте, на практике, в аспирантуре, на одной работе, на другой, третьей… После тридцати двух лет годы вдруг полетели очень быстро, ОЖ ловила себя на том, что на вопрос о возрасте вынуждена отнимать от текущего года год рождения, чтобы точно сказать, сколько же. Воздыхатели растворялись после одной-двух проведенных вместе вечеров, не то что ночей – их просто не было. ОЖ увядала, курвилась, обретала черты стародевической стервозы, ненавидела молодых и замужних, а еще не дай бог беременных сотрудниц, достигла небывалых высот в мастерстве рабочих интриг и создания скандальных ситуаций… уже не было на свете, кажется, ни одного человека, который бы ее любил, ее не уважали, но боялись. Она это понимала, где-то в глубине души сожалела о чем-то, но так толком и не понимала, о чем именно. Карьера ОЖ шла в гору, ее посылали уже и за границу на разные выставки и конференции. И вот одна такая конференция проходила в Копенгагене и заканчивалась аккурат под католическое Рождество. ОЖ решила прихватить пару деньков и просто погулять по пустым вечерним улицам сказочного города, поглядеть на зеленые крыши и Русалочку с неотпиленными в кои-то веки частями тела. На набережной ОЖ как раз фотографировала Русалочку на камне и залив, когда в нее со всего размаху наехал господин на велосипеде. ОЖ очнулась в объятиях насмерть перепуганного датчанина в красном вязаном шарфе, который пытался уложить ОЖ на скамью и задирал ей подол, чтобы осмотреть ногу. ОЖ набрала воздуху в грудь, чтобы заорать – и от боли, и от не самой приличной ситуации… и передумала. И правильно сделала, потому что теперь она не просто какая-то постсоветская ОЖ, а вполне себе госпожа Кнудсен при муже, ветеринарном гении Харлафе Кнудсене и его почтенной, впавшей в маразм маменьке, которую они забирают из пансиона на Пасху и Рождество, а как же иначе!
«The Beatles»
Жила-была Одна Женщина неопределенного досреднего возраста, у которой все было хорошо, по крайней мере она так всем говорила. Что она на самом деле думала о себе и своей жизни, в общем, мало кого интересовало. ОЖ была исполнительной без маниакальности, доброжелательной без претензий на дружбу, в ней всего было настолько в меру, включая чувство юмора, проявление искренности и умения слушать, что особенно ничего не хотелось менять в отношениях с таким человеком. Никто бы сходу не сказал, какого цвета у нее глаза и никто точно не помнил, когда у нее день рожденья, а как раз он приходился на День святого Валентина, недавний насильственно внедренный с энтузиазмом культивированный праздник. И с тех пор, как в их конторе началась эпоха валентинства, все волей-неволей вынуждены были запомнить, что в этот лихорадочно-приторный день придется сперва выпить за ОЖ, которая аккуратно накрывала поляну, просила непременно попробовать ее фирменный салат с имбирем и каперсами, выслушивала похвалы новому платью, выпивала ровно треть пластикового стаканчика «Asti» и ровно в 6 вечера уходила с работы домой, в то время как молодые коллеги собирались в клуб или на квартиру продолжить весельбу. Коллегам не приходило в голову позвать ее, хотя она едва ли была сильно старше – просто ни у кого за время не возникло мысли спросить, а кто, собственно, ждет ее дома и ждет ли вообще, есть ли ей с кем спраздновать семейно день рожденья – она просто всем своим обликом и обращением словно исключила возможность усомниться в том, что у нее все хорошо. Так прошло года три или четыре, и вот после очередного, уже такого привычного фуршета 14 февраля, ОЖ вдруг спросила у разошедшихся по рабочим местам сотрудников: «А что мы будем делать дальше, куда двинемся?» Все замялись и неопределенно жали плечами, хотя планы уже были давно определены – некоторые уже уехали вперед, на дачу к девушке из соседнего отдела, остальные должны были затариться, сесть на два вызванных уже такси (все выпили, впереди ждали выходные) и подъехать позже. ОЖ стояла посреди комнаты и смотрела искательно на каждого, но никто так и не взял на себя миссию решительного вранья, и пауза висела и разбухала, пока наконец ОЖ не вздохнула: жаль, мне сегодня очень хотелось бы… но она так и не сформулировала, чего именно ей хотелось, и ушла отмывать контейнеры от холодца и салата. Молодежь сдуло ветром – всем было неловко. Выходные прошли бурно, в воскресенье под вечер все расползались с дачи сонные, мятые, пытаясь совместить личность с организмом. В понедельник ОЖ не появилась на работе, стол ее был идеально убран, на нем стояли уже несколько пожухшие букеты, подаренные в пятницу. Надо же, не забрала, неужели обиделась, тревожились сотрудники. ОЖ не брала трубку, во вторник ее тоже не было… и только в середине дня в большую комнату вошел начальник с лицом полным трагической таинственности и сообщил, что ОЖ в пятницу пришла домой, выпила несколько десятков таблеток и уснула навсегда. Когда кто-то из службы безопасности пришел и включил ее компьютер, все увидели, что она вместо savescreen оставила бегущую строку:
ALL I NEED WAS LOVЕ
Месяц в деревне
Поделиться книгой: