Взлетающий Демон Врубеля

– Реставратор – его правнук? – с удивлением переспросила Мила.

– Да. Сам-то он, конечно, прадеда не помнил, не застал уже. Сашина мать была внучкой знаменитого художника. Сашино детство проходило на даче на Николиной горе – ее когда-то прадеду дали от Союза художников. И назвали Сашу, кстати, в честь знаменитого прадеда.

– Так-так, – сказала Леля, – а он значит, по стопам прадеда и пошел? Почему он выбрал профессию реставратора?

– У них в семье все интересовались живописью, имели к ней отношение. Саша очень интересно рассказывал про свое детство, про семью. Дед его по матери (это сын художника) был искусствоведом, а мать – художником-графиком. Она, кстати, за реставратора замуж вышла. У Саши отец реставратор, довольно известный – Леонид Красухин. Родители его были всегда вполне прогрессивные. Дети «оттепели». У них в семье считается, что талант прадеда был загублен необходимостью писать советский официоз.

– А кто ж его заставлял?! – усмехнулась Леля. – Мог не писать официоз, не все писали!

– Ну, не у каждого же получится противостоять… – возразил Костя. – Тем более этот прадед, кажется, искренне верил в советскую власть. Он был из крестьян. Кстати, отсюда, из Талашкина! Он первоначальное образование в тенишевской школе получил! Потом, после революции, в Москву поехал учиться. Отсюда и Сашин интерес к храму.

– Как интересно! – воскликнула Леля.

– Что это вам интересно, Елена Семеновна? – рядом с их столиком стоял Потапов.

– Присаживайтесь, Порфирий Петрович! Кофе с нами не выпьете? – обратилась к нему Мила.

– Спасибо. Только пил. Но в такой приятной компании выпью еще чашечку.

Леля повернула голову. Анисина и Демина уже не было в кафе.

– Друзья ваши ушли?

– Ушли. А я вот знакомых хороших увидел… – продолжал Потапов. И не без ехидцы добавил: – Поедете сегодня в Смоленск, Елена Семеновна, или решили здесь отдохнуть?

– У меня отпуск. Я к Миле на недельку приехала, – ответила та, потаповской иронии как бы не замечая.

– Извините, у вас, видно, занимательный разговор был, а я прервал, – вернулся к теме Потапов.

– Действительно занимательный. Костя вот говорит, что у убитого были талашкинские корни, – пояснила Леля. – А вы что, тоже решили здесь отдохнуть?

– Меня Анисин на недельку пригласил, рыбку половить. – Потапов опять усмехнулся. – Кстати, про талашкинские корни потерпевшего он мне тоже рассказал. Тут в поселке это всем известно: реставратор третий год ездит сюда. Прадед его, известный советский художник, из тенишевских школьников был. Тем более за день до смерти интервью потерпевшего было опубликовано в «Рабочем пути». И он там о знаменитом прадеде сам рассказывает.

Глаза у Шварц загорелись.

– Обязательно почитаю! Мила, где в Талашкине «Рабочий путь» можно купить?

– У меня есть газета с интервью. Мне журналист, который интервью брал, подарил, – вставил Костя, а Мила не успела ответить. – Я вам дам почитать.

– Спасибо! – Елена Семеновна не стала продолжать, так как в кафе вошли Витя Муркин и Кристина Колпачкова. Увидев Костю, они подошли к столику. Кристина оставалась в больших солнцезащитных очках, не сняла их даже в помещении.

Костя обрадовался друзьям, принес еще два стула и сдвинул столики. Елена Семеновна больше ни есть, ни пить не хотела, но уходить было нельзя: события принимали интересный оборот. Во-первых, ее занимала эта загадочная Кристина. Во-вторых, может, Потапов скажет еще что-нибудь про убийство.

Молодые люди внесли некоторое оживление в компанию. Витя активно ухаживал за Кристиной. Она выглядела по-прежнему какой-то неживой: отвечала вяло, прятала лицо. С приходом молодых людей о реставраторе забыли. Сменил тему Потапов, посетовавший на плохой клев. Витю и Костю тема клева тоже интересовала.

– А еще в прошлом году мы с Сашей вот таких лещей ловили! – воскликнул Костя.

– Ого! – подхватил Потапов. – Может, этот Саша места знает?! Местные, они знают иногда…

Костя смутился.

– Нет, он не местный… Это как раз убитый… Реставратор.

– А-а-а, – протянул Потапов. Но тему про реставратора развивать не стал. – Степаныч, правда (это я так Анисина зову: он меня – Петрович, я его – Степаныч), тоже мест толком не знает, хотя родился здесь.

– Витя, – неожиданно спросила Елена Семеновна, – а вы не отсюда, не из Талашкина родом?

– С чего это вы взяли? Я в Смоленске родился, – ответил Витя довольно грубо. – И всю жизнь там живу. Сюда я к Косте приезжаю.

Беседа прервалась, потому что неловкий Потапов слишком высоко поднял согнутую в локте руку с чашечкой кофе и задел закатанным рукавом рубашки большие очки девушки. Очки слетели. Растерянная Кристина почти сразу бросилась искать их на полу, но все уже успели увидеть ее лицо: глаза были опухшие, воспаленные, несчастные – недавно девушка долго плакала. Потапов первый поднял очки и рассыпался в извинениях.

Глава 12

Савосина картина

Мальчики-сироты жили рядом со школой, а общежитие девочек находилось в другой стороне от школы, довольно далеко. Но на занятиях ученики и ученицы сидели вместе. Вместе ходили в столовую, вместе дежурили там. Савося и Артюшка из учениц дружили больше всего с Нюрой Коноплянниковой. Познакомились сразу же, как в школу поступили. Нюра тоже была сирота. Она была из Рябцева – это недалеко от Фленова, верст семь.

Когда родители ее умерли, братьев и сестер разобрали родственники, а Нюру пристроили в открывшуюся в тот год школу. Нюра быстро подружилась с Артюшкой и Савосей. На озеро они втроем часто ходили, на общих полевых работах становились рядом: все трое работали споро, весело. Подходили друг к другу. Нюра была хорошей вышивальщицей, сложные узоры вышивала. Савося ей иногда рисовал узоры для вышивок. После окончания школы Нюра, как и ребята, была оставлена в мастерских – в качестве вышивальщицы.

Придя вечером в общежитие, Сашка очень хотел с кем-то поделиться впечатлениями, рассказать о картине Врубеля хоть кому-то. Однако Лидин предупредил его, чтобы не рассказывал. И на вопрос Артюшки: «Чего Лидин вызывал, чего там такого срочного делать надо было, что с работы даже сняли?» ответил вначале: «Да так… рамочку вырезал для фотографии». Но наблюдательный Артем заметил следы краски у него на руках: «Врешь! Не вырезал, а красил ты или рисовал – вон краска не отмылась!» Даже обиделся на Савосю – зачем врет, что скрывает от него? Спать легли, поссорившись. На следующий день Артюшка тоже дулся, молчал. Когда вышли из столовой после завтрака, Нюра спросила: «В чем дело? Какая ж это кошка между вами пробежала? С чего вдруг вы оба насупонились, как мышь на крупу?!

Смотрела девочка серьезно, брови нахмурила. Кажется, их ссора в самом деле ее огорчила. И тогда Савося решил рассказать друзьям половину правды.

– Артюшка обиделся, потому что я скрыл, что картину нарисовал, – сказал он небрежно. – Меня вчера княгиня рисовать картину заставила! А я просто не хотел хвастаться, вот и не говорил.

– Не ври! – не поверил Артем. – Зачем ей тебя заставлять? Ей художники что хочешь нарисуют, не такие, как ты!

– Не веришь? А если Нюрка скажет, что видела, поверишь?!

– А чего это она скажет, откуда она знать может?

Нюра тоже смотрела на Сашу недоверчивым, непонимающим взглядом.

– Нюрка, у вас в общежитии девичьем вчера повесили в коридоре новую картину? – спросил ее Саша.

– Ну, повесили… Дядя Степан с конюшни пришел и повесил. Высоко только очень, прямо под потолком. Говорит, его Лидин послал – велел повыше вешать. Ничего такая картина: озеро наше вроде. И лебедь плывет.

– Так вот: придешь в общежитие, посмотри внимательнее на эту картину, в правый нижний угол гляди. Там подпись моя: Савося Т. Это я озеро наше писал! – И повернулся к Артему. – Поверишь, если подпись моя?

– Ну, если подпись, поверю…

– Только смотрите оба, – он перевел глаза с Нюры на Артема, объединяя их взглядом. – Не говорите никому, что это моя картина. Мария Клавдиевна велела никому не рассказывать. Это тебе, говорит, проверка. Пусть твоя картина висит, а я потом решу, быть тебе или не быть художником.

Глава 13

Последнее интервью Александра Красухина

Весь следующий день Леля отдыхала. С утра она немножко поиграла с Сережей в бадминтон. Ребенок играл лучше, и Леля расстроилась: потеряла форму совсем, а ведь теннисисткой была. Потом Мила предложила совместить приятное с полезным: сходить всем вместе за молоком в соседнее Раздорово. В Талашкине мало у кого коровы имелись, не хотели люди держать: зачем, если в магазине всегда есть пастеризованное молоко и прочие молокопродукты? Тем более, где их пасти? Борщевик кругом. А в Раздорове некая Лена Колышкина держала двух коров.

Раздорово – рядом, вплотную к Талашкину прилегает. Идти недалеко – не дальше, чем во Фленово, например. И Мила договорилась с этой Леной, что будет брать молоко у нее. Ребенку лучше свежее, домашнее молоко давать, чем магазинное, – так она рассудила.

Выбрались только часам к одиннадцати, было уже жарковато. Раздорово оказалось прямо напротив Фленова. Самая обыкновенная деревня, небольшая. Есть и новые дома, даже двухэтажные коттеджи, есть старенькие избы.

Дом Лены Колышкиной был новый, большой, хотя и одноэтажный. Сама Лена – симпатичная блондинка лет сорока – встретила их приветливо. Мила у нее и в прошлом году молоко брала.

Пока Мила беседовала с Леной, а Сережка гонялся по двору за котом и курами, Леля вышла за калитку. Улица была узкая, поросшая травкой. Возле некоторых домов стояли автомобили хозяев, но все ж дорога не совсем шинами была примята, еще сохраняла некоторую природную первозданность – даже травка-муравка между колеями росла.

«Хорошо-то как!» – вздохнула Леля и присела на скамейку возле соседнего дома. Этот домик был совсем старенький, из тех, какие строили еще до революции: бревенчатая, обшитая тесом изба. И только присела, к калитке подошел старичок, чрезвычайно благообразный. Весь седой, с небольшой седой бородкой, с выцветшими голубыми глазами. Глаза эти смотрели на Лелю с интересом.

– Добрый день! – сказал старичок. – За молочком пришли?

Леля тоже поздоровалась и кивнула:

– За молочком!

– Это дочка моя младшая, Лена, коров держит, молоком две деревни снабжает! – похвастался старичок. – А меня Матвей зовут, Матвей Александрович, если полностью. Но все называют дед Матвей, и ты так зови.

– А меня Леля. Я из Смоленска приехала, – ответила Шварц. Старичок ей нравился. Был он словоохотлив и открыт.

– Это я вижу, что не местная, я тут все окрестности знаю: Талашкино, Дрожжино, Рябцево, Бобыри… всех знаю! – похвастался старик. – Мне уж девяносто лет осенью будет, и все время тут живу!

– Девяносто… – стала подсчитывать Леля, – это тридцатого года вы значит?

– Двадцать девятого! Колхозы только организовывать стали, а я как раз и родился! – с готовностью ответил старик. – Я всю историю помню! Пройди по всей деревне – равного мне нет!

Тут Мила с Сережкой вышли из ворот, и Леле пришлось со стариком попрощаться. Не успела она его об истории расспросить.

После обеда устроили тихий отдых. Мила с Сережкой в доме остались, а Леля поставила раскладушку прямо во дворе, под деревом, и улеглась с книжкой – детектив английский у Милы нашелся. Через несколько страниц она начала уже задремывать, но услышала, что ее будто кто-то зовет. Открыла глаза: Костя Разумов.

– Елена Семеновна, извините, если разбудил! – смутился он. – Я вам интервью Саши Красухина принес, я же обещал вчера. Ну, я пошел. Потом когда-нибудь вернете, я его сохранить хочу на память о Саше.

Леля пыталась его задержать, хотела хоть молоком, принесенным от Лены, угостить, но он, сославшись на какие-то дела, ушел. А Леля, отложив детектив, развернула газету. Это был «Рабочий путь» – толстушка, выходящая по средам. Ну да, в среду вышло интервью, а через день, в пятницу утром, Сашу убили. Анисин сказал, что она нашла труп через два-три часа после убийства.

Подписано интервью было Валерием Скуматовым. Имя это Леля знала, но говорило оно ей немного: известный смоленский журналист, много пишет. В смоленских газетах часто мелькают его материалы на судебные и на морально-этические темы. Иногда – как сейчас, например, – проблемы культуры затрагивает.

Интервью было в целом интересное, Саша много говорил о храме, о проблемах реставрации, но ничего нового о самом Саше Леля из интервью не узнала. Хотя он упомянул и прадеда, известного художника, бывшего в детстве «свидетелем строительства храма», и о Тенишевой порассуждал, но все это Леля уже слышала. Нет, интервью вряд ли связано с убийством. За что же его убили? Тут, конечно, и личные мотивы могли быть.

Леля вспомнила эту странную, «готическую» Кристину с фиолетовыми клокастыми волосами, ее заплаканные глаза, которые она наконец увидела, когда неуклюжий Потапов якобы нечаянно сбил очки. Она убеждена была, что «нечаянность» мнимая. Его, наверно, тоже заинтересовало, почему она прячет лицо, он посмотреть ей в глаза хотел. Что у нее было с Красухиным? Почему она так убивается о нем? Поговорить бы с девочкой… Но как?

Глава 14

На троих

В понедельник в Талашкино приехал Демин. Дело с убийством реставратора храма было не только трудное, но и неприятное. Убит известный человек, приехавший из Москвы по важному делу. Естественно, что смоленский «убойный отдел» привлекли.

Однако майор Демин, направленный как раз из этого отдела, почти не надеялся раскрыть убийство. Поначалу он за клочок газеты во рту убитого решил зацепиться. Это был свернутый в тоненькую небольшую трубочку кусок листа. Еще в пятницу вечером выяснилось, что это клочок с интервью, которое давал убитый корреспонденту газеты «Рабочий путь» Валерию Скуматову. Выглядело это как специальная «подсказка». Или «обманка», чтобы запутать следствие?

С журналистом Демин, конечно, побеседовал. Обыкновенный журналист, как все они. Немолодой уже, лет пятьдесят. Говорит, как принято у журналистов, много и бессодержательно. Привычка у них такая вырабатывается с годами, издержки производства, как раньше это определяли.

В субботу Демин прочитал внимательно интервью. Ничего особо интересного и там не нашел. Разве только то, что прадед реставратора родом из Талашкина и стал известным художником.

Вряд ли интервью может быть связано с убийством, там все про давние дела. Может, реставратор перешел кому-то из талашкинцев дорогу или не помог вовремя? Но когда он успел? Приезжал, правда, три лета, однако всегда ненадолго.

И зачем эта газета во рту, если интервью ни при чем? Для кляпа явно мала, да и засунули ее в рот уже убитому – экспертиза показала.

В общем, ехал Демин в Талашкино без определенного плана. Выбрался после обеда, ближе к вечеру – на часок дело. А что там целый день делать? Свидетели уже опрошены. Ну, с Анисиным поговорит – может, что всплыло за это время.

Не застав Анисина в отделении, Демин не удивился, а пошел к участковому домой, они были неплохо знакомы.

Анисина он нашел на кухне. В четыре руки они с бывшим, еще милиция тогда была, смоленским участковым Потаповым чистили рыбу, жарить собирались. Демин знал, что Анисин четвертый год живет бобылем. Ему под шестьдесят, и после смерти жены, кажется, жениться он не собирается. Дети взрослые, в городе давно. Ну а Потапов – тот на пенсии много лет.

Демину едва исполнилось сорок, и оба участковых – бывший и настоящий – казались ему ужасно старыми. Но оба были крепкие мужики.

Приезд майора крепких мужиков не смутил.

– Садись, Анатолий, – пригласил хозяин. – Рыба скоро жарится, а у нас к ней есть кое-что.

– Спасибо, Степаныч, только я ведь на машине, на служебной причем.

– Что ж ты так… неосмотрительно. Может, заночуешь тогда? Жене в город позвонить можно. – Он достал из холодильника пучок зеленого лука, пучок укропа, а также соленые огурцы в банке. – Вот, прошлогодние остались. Дочка делала. Капуста вот тоже… Выкладывай, Петрович. Маслицем полей. – А Демину протянул нож и буханку. – На, Анатолий, режь хлеб.

Демин вздохнул, стал резать хлеб.

«Может, правда заночевать? – думал он. – Или вот что – на рейсовом поеду. А машину завтра заберу».

Через полчаса трое мужчин сидели на веранде за накрытым столом. Шторки Анисин плотно занавесил, но окно открыл, и оттуда дул свежий ветерок да летели бабочки, устремляясь к лампе, чтобы сгореть.

В начале застолья, как водится, почти ни о чем не разговаривали. Первую выпили за встречу.

– Между первой и второй перерывчик небольшой, – сказал хозяин, почти сразу разлив вторую порцию. Все подняли рюмки.

– А за что? – спросил Потапов. Он не любил пить просто так, ему цель была нужна.

– За что, за что… За то, чтобы дело закрыть. Чтоб висяка не было! – ответил Демин. Все ж он по делу приехал сюда, это он помнил. Выпили.

– Правильно говоришь, Анатолий, – рассудительно сказал Потапов, перекладывая вилкой к себе на тарелку рыбку со стоящей посреди стола сковородки. Плотвичка, уложенная плотным рядом на большой анисинской сковороде, хорошо прожарилась. Потапов положил туда же, на тарелку, картофелину, потом квашеной капусты с лучком и продолжил: – Правильно говоришь: дело прежде всего. Тем более дело это интересное.

– Интересное-то интересное, только загадок много, – недовольно пробурчал Анисин. – Вот, к примеру, кому тут могло понадобиться приезжего убивать? Его и не знал никто из местных! Кому он нужен?!

– Как это: третий год ездит, а не знал никто? – не согласился Потапов. – Третий год ездит человек, снимает каждый раз квартиру. Хозяев знает, как минимум!

– Да! – встрепенулся Демин. – Я как раз и хотел спросить тебя, Степаныч: где он жил? У кого, тоись? Ты узнал, поговорил с людьми?

– А как же! Конечно, поговорил! – Анисин от обиды чуть соленым огурцом не подавился. – Он у разных жил. Он три лета сюда ездил – ненадолго каждый раз, на две-три недели. Первый год у Раисы Колпачковой снимал комнату. А потом два года у Шукаевых. Этим летом только четыре дня и пожил… Шукаевы говорят: хороший человек, привыкли уже к нему, жалко.

– Сказать-то они все могут, а проверить надо. Жалко им… Может, не поделил с хозяевами что-то! – Демин положил вилку. – Надо будет мне самому их допросить!

– А Раиса эта кем Кристине Колпачковой приходится? – спросил неторопливый Потапов. Он соленый огурчик на вилку в это время насаживал.

– Кристинка – дочка Райки Колпачковой, кто ж еще! – Анисин даже глаза вылупил, так удивился этому вопросу. – Кто ж еще! Давайте по третьей, – предложил он и начал наливать. – Третью – за здоровье! Третью я всегда за здоровье пью.

Выпили за здоровье.

– Что еще за Кристинка? – строго спросил Демин, ставя рюмку на стол. – Первый раз про Кристинку слышу. Ты почему, Петрович, про нее спросил? Ты у нас хи-и-итрый! – И погрозил пальцем.