Взлетающий Демон Врубеля

Маня нахмурилась, ее оживленное лицо стало печальным:

– Видела, когда он начинал работать над ней. Да, картина многое обещала. Мне казалось, я добилась своего: Михаил Александрович был так весел в начале пребывания в Талашкине. Мне казалось, его болезнь ушла… И картина – какой я ее видела – об этом свидетельствовала. Она была задумана как светлое, жизнеутверждающее полотно, в ней чувствовалась вера. Неужели замысел изменился в процессе работы?

Ответил ей музыкант:

– Нет, не изменился. Демон взлетает, он верит, что может взлететь. Лицо у него такое просветленное… Картину нужно непременно сохранить. Доктор сказал, что приступ повторится.

Княгиня кивнула:

– Мы уже связались с его женой, она начала договариваться с лечебницей. Но пока он должен пожить здесь. Как бы он не вернулся к мысли о необходимости уничтожить холст.

– Так не показывайте его Врубелю, пока опасность повторения припадка не пройдет! – воскликнул Тенишев.

– Да, Василий Александрович, пожалуйста, спрячьте картину получше! – повторила и Мария Клавдиевна. – Ее нужно сохранить. Когда опасность вторичного припадка минует, Михаил Александрович вновь приедет к нам и допишет. Клянусь, я все для этого сделаю!

И вот теперь Василий Андреевич задумчиво смотрел на холст, закрепленный на мольберте в его собственном кабинете. Да, в его кабинет с роялем и балалайками принесли сегодня мольберт. Решение оформилось окончательно в его сознании ранним утром. Заря едва взошла, когда лакей, приставленный приглядывать за художником, сообщил ему, что тот проснулся.

Лидин тотчас отправился к нему. Врубель был почти спокоен, сам заговорил о лечебнице. Он уже лечился, и тогда ему стало лучше. Хорошо бы опять попасть в ту самую лечебницу, жена знает…

Лидин успокоился: кажется, художник вполне сознает свое состояние, он ведет себя разумно и намерен лечиться. Уже хорошо! Даст Бог, и поправится. Однако в процессе разговора Врубель вновь вспомнил своего «Взлетающего Демона» и взгляд его затуманился.

– Это лживая картина, – зашептал он почти на ухо Лидину. – Эта картина лжет! Он только притворяется, что взлетает, что верит… Прощение невозможно, покаяния не будет никогда. Веры нет, тьма кругом и сомнение! Посмотрите вокруг – вы не увидите любви, не встретите понимания. Вот какая правда. А в картине ложь! Зачем вы не позволили мне уничтожить этот холст?! Куда вы спрятали его?! – Он положил руку Лидину на плечо, и музыкант удивился тяжести его ладони.

Он нашел в себе силы пожать плечами почти равнодушно. Главное – спокойствие. С помутившимся разумом человеком нужно говорить уверенно и спокойно, как ни в чем не бывало – как князь вчера.

Подумав так, Лидин улыбнулся. Улыбка выглядела естественной, хотя далась музыканту с трудом.

– Напрасно вы волнуетесь, Михаил Александрович! – воскликнул он. – «Демон» ваш еще вчера был уничтожен. Вы ведь сами исполосовали его ножом, так что я велел Лизе выбросить эту порезанную тряпку. К чему она? От картины ничего не осталось! Давайте лучше завтракать – я тоже сегодня рано встал и уже проголодался. Степан! – Он позвонил в колокольчик. – Принеси-ка нам, голубчик, кофе!

Выйдя от художника, Лидин уже знал, что будет делать. Ночью перед этим разговором он почти не спал и придумал способ укрыть картину от глаз сумасшедшего художника, если потребуется. Холст не надо прятать. Картину необходимо «записать» – то есть временно скрыть, написав сверху другую. Врубель не сможет обнаружить ее, если ему вновь придет мысль о том, что ее необходимо уничтожить.

Глава 9

Новые встречи во время прогулки

После обеда Леля и Мила вышли прогуляться. Честно сказать, Леле хотелось пройтись по поселку одной – рассмотреть все хорошенько, чтобы никто не мешал. Вчерашнее событие у озера не давало ей покоя. Но убегать в первый же день она сочла неприличным.

Они вышли на уже знакомую улицу Ленина и пошли вверх, в сторону Фленова. На расстоянии от центра улица стала совсем не нарядной и даже почти сошла на нет: домов не было, а с обеих сторон тянулись заросли. Вдруг заросли прервались и показались какие-то кирпичные развалины на перекрестке.

– Это все, что осталось от Скрыни, – пояснила Мила. – Хранилище такое, где княгиня складывала красивые вещи, что в талашкинских мастерских делали, – вышивки, рамочки… Еще она скупала антикварные вещи, где могла, по всей России и за границей, и тоже здесь складывала. А в тысяча девятьсот девятом году Тенишева все эти вещи подарила Смоленску. До того несколько раз выставляла за границей – там восторг полный был! У нее и Париж, и Прага за большие деньги коллекцию купить хотели, но она построила в Смоленске специально для коллекции музей «Русская старина», по проекту Малютина. Сама, конечно, как всегда, кое-что в проекте поправляла. Все оплатила из своих денег и передала городу совершенно бесплатно! Вместе со зданием! Оговорила только, чтобы вся коллекция целиком именно в этом здании хранилась.

– Подожди, «Русская старина» ведь закрыта давно? В этом здании музей живописи был, потом его вообще прикрыли?

– Ну, тенишевскую коллекцию, конечно, разбазарили еще в двадцатые: центральные музеи понаехали – что хотели, забрали. В оккупацию столько же немцы увезли. Треть от коллекции осталась. Теперь собрались восстановить, а денег, как всегда, нет. Договориться тоже, как обычно, не могут. Когда откроют, неизвестно, в общем.

Леля обошла вокруг развалин.

– А там что за здание? – спросила она. На некотором расстоянии белел двухэтажный дом необычной постройки. – Это не господский дом?

– Почти угадала, – засмеялась Мила. – Господский дом не сохранился, это Дом культуры. Но он построен на фундаменте господского дома. А вокруг – бывший парк. Он очень большой.

Они вновь вышли на улицу Ленина. Домов больше не было. Там, где деревья редели, стеной стоял борщевик. Раньше Леля видела это ядовитое растение только по телевизору, однако узнала сразу.

– Здесь раньше были озера, – сказала Мила, – видишь углубления?

Две низинки, две высохшие чаши располагались по сторонам дороги. Они полностью заросли лопухом и крапивой. И, как страшные обгорелые купола, возвышались надо всем соцветия борщевика. Леля даже расстроилась.

– Елена Семеновна! – послышалось сзади, и она оглянулась – к ним подходил Костя Разумов с каким-то молодым человеком и девушкой.

– Елена Семеновна, вы же вчера собирались уехать?! Остались все-таки? – спросил Костя.

Леля улыбнулась.

– Я и уехала вчера, а сегодня вернулась – вот к Людмиле Сергеевне на недельку погостить. Отпуск ведь начался. На свежем воздухе побыть полезно. Мы живем на улице Парковой. А вы на какой улице живете?

– На Московской. Это при въезде в Талашкино. Приходите в гости!

– Спасибо. Вы с друзьями?

– Да, – спохватился Костя. – Это Витя Муркин – вы у него ничего не вели? Он исторический наш окончил в прошлом году, в краеведческом музее работает, сейчас у меня в гостях.

Витя, невысокого роста молодой человек с живыми карими глазами, молча смотрел на Елену Семеновну.

– А это Кристина Колпачкова, она здесь живет, в Талашкине, с мамой. Кристина – смотритель в Теремке, – продолжил Костя.

Хотя послеобеденное солнце светило уже не ярко, Кристина была в больших темных очках, закрывавших почти все ее бледное личико. Волосы у девушки были фиолетового цвета и торчали во все стороны, губы покрыты карминовой помадой, платье ярко-синее.

«Готическая девочка», – подумала Леля, но без иронии – она была чрезвычайно терпима к людям, тем более таким молодым. Кто знает, что скрывается за вызывающей внешностью этой девочки?

– А почему ты не говоришь, что я с тобой в одной группе училась в университете? – обратилась между тем Кристина к Косте. – Меня исключили год назад за плохую успеваемость! – резко продолжила она, повернувшись к Елене Семеновне.

– Бывает, – только и сказала та.

Выяснилось, что молодые люди тоже идут во Фленово. Пошли рядом.

– Вы надолго в Талашкино? – обратилась Елена Семеновна к Вите. – В музее ведь, наверно, отпуск небольшой?

– Три недели, – пожал тот плечами. – Я уже вторую неделю у Кости. Но он утверждает, что я ему не надоел. Я иногда даю ему отдых – в Смоленск езжу и там ночую.

Костя улыбнулся.

– Без Витьки я бы совсем здесь заскучал. Тут, видите ли, молодежи мало. Да и вообще народу не густо. А так у нас еще в прошлом году неплохая тусовка образовалась: Витька, Кристинка, я… Ну, из Смоленска, правда, друзья тоже иногда приезжают. И еще из Москвы – Саша Красухин с нами был…

– Был? – заинтересовалась Шварц. – В этом году не приехал?

– Приехал… На свою голову. Саша – это и есть реставратор, которого убили вчера.

Елена Семеновна сделала вид, что смутилась. Молодые люди смотрели на нее грустно. Выражение лица девушки сложно было разобрать из-за очков.

– Простите! – воскликнула Елена Семеновна. – Какой ужасный случай! И в таком тихом месте… Так значит, он и раньше приезжал?

– Он в течение трех лет приезжал, – кивнул Витя. – Ненадолго всегда. Но его в поселке знали уже.

В беседу вступила Мила.

– Некоторые считают, что это была драка по пьянке. Он, наверно, сильно выпивал, – авторитетно сказала она.

Тут отреагировала эта странная девушка. Презрительно фыркнув, она резко остановилась.

– Я другой дорогой пойду. Мне к знакомой зайти надо. – И свернула на малозаметную тропинку между деревьями, ведущую в лес. Все, что она говорила, звучало вызывающе. Был в ней какой-то надлом.

«Она взвинчена до предела, – подумала Елена Семеновна, глядя вслед тоненькой фигурке в ярко-синем платье. – Жалкая какая… Но, видно, гордая. И почему ее так задели слова Милы?»

– Кристя, я с тобой! – побежал за девушкой Витя. Костя, поколебавшись, остался.

– Саша не пил, он не мог подраться в пьяном виде. На Кристю не обращайте внимания, она сейчас нервная очень, – объяснил он. – Вы в музей, наверно?

– Нет, – удивилась Елена Семеновна. – Вчера же были… Мы просто хотим пройтись, тут во Фленове красивая природа. В Талашкине тоже красиво, но там борщевик все заполонил. А здесь ухаживают.

– Да, – вздохнул Костя. – С борщевиком прямо беда.

Они уже вышли на площадку перед воротами во Фленово, на которой стоял большой туристический автобус и несколько автомобилей. Люди шумно выходили из автобуса, шли вверх по дорожке.

– Суббота! – воскликнула Мила. – Туристов много. Давайте их пропустим. Куда нам спешить?

– Я предлагаю выпить кофе, – сказал Костя.

Недалеко от ворот во Фленово стояло большое красивое кафе. Внутри оно тоже оказалось очень приличным. Народу почти не было. Трое мужчин сидели за столиком возле окна – и все. Приглядевшись, Елена Семеновна узнала всех троих: Потапов, Анисин, Демин. Демин – майор из смоленского убойного отдела – значит, Смоленск убийством реставратора занялся. Ну, Анисин участковый… А Потапов почему с ними? Он же вроде рыбу сюда ловить приезжал. Говорил, что не будет этим делом заниматься. Вот хитрец!

Потапов тоже ее заметил – кивнул издали и отвернулся. Мила проследила за ее взглядом.

– Ух ты! Потапов! – сказала она. – Я чувствую, Леля, что ты опять ввяжешься в расследование. Не суждено нам с тобой, как приличным старушкам, лечебные травы на полянке собирать.

Леля засмеялась, однако возражать не стала. Костя уже подходил с подносом.

– Я пирожные тоже взял, – сказал он. – Не откажетесь? Здесь неплохие пирожные.

– Не откажемся, – кивнула Шварц. На нее нашло вдохновение. Что-то несло ее. – Костя, – продолжила она. – За кофе спасибо. Но скажите-ка вы нам чистосердечно, почему вы остались с нами, старухами, а не пошли со своими друзьями? Простите мой бестактный вопрос, но я человек прямолинейный и вижу тут какую-то тайну.

Костя натянуто улыбнулся.

– Я тоже прямолинейный, – произнес он. – Потому отвечу. Тайна тут самая простая. Мой друг Витя Муркин не совсем равнодушен к Кристине Колпачковой. Я не пошел за ними, чтобы не мешать, – пусть сами разбираются. А вторая причина – мне с вами говорить интересно. При чем тут возраст?

– Вот мы и подружились! – воскликнула Леля. – Мне нравится наша беседа. Я и дальше откровенно скажу. Со вчерашнего вечера все про этого убитого реставратора думаю. Вы его знали, как я понимаю, неплохо?

– Меня уже в полиции допрашивали, – рассмеялся Костя. – Относительно неплохо. Он, конечно, старше меня лет на шесть-семь. Но и в прошлом году, и в этом мы много с ним разговаривали. О живописи, о том, как реставрационные работы проходят, – он, конечно, рассказывал, а я слушал. Так что вряд ли это к убийству имеет отношение. Он вообще очень интересный человек был. Интеллигент, москвич в четвертом поколении. А его прадедушка был из Талашкина. Слышали про него, наверно: известный художник Александр Тиунов.

Глава 10

Лебединое озеро Савоси Тиунова

– Заходи-заходи, не бойся… – Лидин услышал из прихожей голос жены. – Он тебя ждет. – Вслед за тем жена появилась в дверях.

– Василий Алекандрович, вот он, твой Савося. Пришел. – И отстранилась, пропуская. В кабинет музыканта, угловато кланяясь, вошел Савося Тиунов.

Час назад Лидин послал за ним в мастерскую одного из школьников – без объяснений. Мастерские находились довольно далеко от школы и от домиков преподавателей, где жил и Лидин.

Александр Тиунов после окончания школы был оставлен в Талашкине как резчик по дереву. Сейчас ему было пятнадцать лет. Он продолжал пока жить во Фленове, в интернате, но уже получал неплохую зарплату за свой труд в мастерской.

Савося был из самых способных учеников Малютина. Он проявил себя не только талантливым резчиком, но и расписал уже две балалайки – по рисункам Врубеля и Малютина. Княгиня тоже была очень довольна им.

Когда Лидин изложил ей свой план по спасению врубелевского холста, она сразу вспомнила про Тиунова – подросток справится с заданием, да и порядочен он, не использует свое знание во вред. Как музыкант Савося особенно больших способностей не проявлял, но в балалаечном оркестре Лидина, наряду с другими талашкинцами, играл. Сейчас он держал в руке зачехленную балалайку.

– Нет-нет, репетиции сегодня не будет. Я отменил. Положи балалайку. Я по другому поводу тебя позвал – хочу, чтобы ты оценил эту неоконченную картину.

И Лидин пригласил подростка пройти к холсту. Час назад музыкант закрепил врубелевский холст на мольберте у себя в комнате. Разрез на холсте был зашит. Работу эту еще утром княгиня поручила одной из лучших талашкинских вышивальщиц. Савося смотрел на картину внимательно и довольно долго.

– Это Врубель Михаил Алексанрович писал, – сказал он уверенно. – Как, однако, изменился колорит! Свет появился. А раньше все было темно.

Он замер перед холстом в благоговении. Демон с сияющим лицом, преодолевая земную тяжесть, расправлял крылья…

– Я хочу, чтобы мы с тобой спасли эту картину, – прервал молчание Лидин. – Ты, наверно, слышал, что Михаил Александрович умом тронулся. Вчера себя жизни лишить хотел. Сегодня стало лучше, однако теперь новая беда – картину порезать хочет, ищет ее везде. Я унес от греха подальше. Мария Клавдиевна велела написать сверху другую, тогда он ее не найдет. Верхний слой краски потом снять можно будет, когда пройдет безумие у Врубеля. Саша, ты ведь хорошо рисуешь, сможешь сверху по врубелевской живописи написать пейзаж какой-нибудь?

– А так нельзя спрятать? Заховать куда-нибудь?

– Нельзя. Он найдет, да и холст помяться может, неизвестно, сколько ему валяться. Мы картину в рамку возьмем, повесим, как положено, аккуратно. А когда выздоровеет Врубель, вернется из лечебницы здоровый, пригласим его опять сюда, да и снимем верхний слой. Вот тебе краски, кисти. Рисуй!

Юноша в нерешительности остановился перед мольбертом.

– А что рисовать?

– Что хочешь. Попроще что-нибудь. Ну, хоть Большое озеро Талашкинское, что за господским домом, в парке. Сможешь по памяти?

– Смогу.

Сашка взял кисть. Робея, развел краску на палитре…

– Рисуй! Я уйду, чтобы тебе не мешать. Позови меня, когда кончишь.

К вечеру этого тяжелого дня Василий Александрович вместе с княгиней Тенишевой пришли смотреть на результат. Подошла и жена музыканта.

Усталый Савося отошел от мольберта. На холсте зрители увидели наивный пейзаж начинающего художника.

«Однако художник не без способностей», – с удовольствием отметила про себя Тенишева. Пейзаж, написанный по памяти и так быстро, тем не менее удачно передавал ощущение раннего утра. Утренняя дымка покрывала все легким флером. Большое озеро в окружении парковых деревьев, едва заметная ряска возле берега, свесившаяся в воду высокая трава. А на заднем плане, не сразу заметный, – лебедь, сияющий белизной, красиво изогнувший к воде длинную шею.

– Что ж… молодец, Саша. Хорошо сделал. Кажется, и впрямь надо тебя живописи учить. Я об этом подумаю, – сказала Мария Клавдиевна. – Сам и рамку теперь вырежи, в общежитии для девочек повесим. Там посторонних глаз не много. И Врубель туда уж точно не пойдет. А подпись твоя где ж?

И юноша приписал в правом нижнем углу совсем меленькими буковками: Савося Т.

Глава 11

Потапов и другие

Имя художника Александра Тиунова и Мила, и Леля, конечно, хорошо помнили с детства. Это был известный художник-соцреалист, лауреат Сталинской, а потом и Государственной премии. Умер где-то в начале шестидесятых. В детстве и юности они часто видели его репродукции в журналах: «Товарищ Сталин принимает парад», «Семен Буденный с пионерами», «Агроном на колхозном поле», «Новая квартира».