Помоги проекту - поделись книгой:
Не спалось, и я напрасно жег электричество, стараясь читать. Конечно, можно было бы выйти во двор (июнь, теплынь, луна сквозь облака — романтично). Но не хотелось вставать, не хотелось никого будить скрипом половиц. Любопытно — куда-то исчезли комары, донимавшие меня прошлой ночью. Глаза все же слипались… Приближалось то состояние, которое подбрасывает нам порой странные, еретические идеи — еще не сон, но уже… Протягивая руку к выключателю, приготовился уткнуться в этот мир грез наяву, как в подушку. «Комары… ночь… луна…» И мелькнуло какой-то тенью: «Что если…»
— Что, если мы опоздаем.
— Не опоздаем, стажер. — Старший еще раз размял сигарету, понюхал ее и сунул назад в пачку. — Вернемся вовремя.
— У меня есть имя.
— Не обижайся, старина, и… Все будет в порядке. Увидишь.
В кабине шелестел приятный сквозняк. Он взъерошил волосы стажеру и раздул красный уголек в углу пульта. Уголек? Нет, это затлела лампочка вызова. Старший прижал к уху маленький наушник, щелкнул тумблером. Слушал меньше минуты.
— Значит так, стажер. Седьмой и девятый вернулись пустыми. С двадцать вторым связь потеряна. Это еще ни о чем не говорит, что нет связи. Антенны всегда ломаются в первую очередь. Но все же…
Темнота скрыла нервную гримасу, что на миг овладела лицом стажера.
— Чего же тянем? Сидим здесь, а в нижнем городе вот-вот начнется…
— Голод? Уже начался. Но спешить нам все равно некуда. — Старший говорил спокойно, без выражения. Он подбирал самые простые слова. И смысл сказанного был таков: энергии у них еще на два часа полета, должно хватить до зоны обитания. Все, впрочем, зависит от того, как дело обернется на месте. Это не самый приятный рейс в его жизни. Потому он и не хотел брать с собой стажера. Но теперь делать нечего… Раз двадцать второй не вышел на связь. Чтобы остановить голод, им нужно привезти как минимум четверть резервуара и не позже завтрашнего утра. («Сегодняшнего, стажер!») Но действовать нужно наверняка. Они, пожалуй, подберутся поближе. Но все равно будут ждать, пока в доме не погаснет свет.
— Ага. Погас. Пристегнулись, старина!
Щелкнули замки привязных ремней. Бесшумно закрылись прозрачными щитами оконные проемы. Задвинулся люк. Аппарат дрогнул, пополз вперед и вверх на гибких опорах, словно выпрямляясь перед прыжком. Загудели, набирая обороты, двигатели, отклеились от нулевых отметок стрелки тахометров.
Не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда я щелкнул выключателем. Сон, очевидно, бродил где-то поблизости — то приближаясь так, что я уже чувствовал его прикосновение, то откатываясь в сторону. Это был очень робкий сон. И была та мысль — она тоже то возвращалась, то вновь рассасывалась, нечеткая, расплывчатая и потому ускользающая. Ловить ее не хотелось — как-то смутно припоминалось уже что-то кем-то когда-то придуманное на эту же тему. Как мало оригинального в мире! И еще — появился-таки комар. Сначала он пел вверху, возле вентиляционной решетки. Потом переместился поближе. И затих. Собственно, следовало бы встать по его душу. Но устраивать ночную охоту хотелось еще меньше, чем думать. Спать. Спать…
Аппарат был неподвижен. Он не стоял теперь, а висел, прилепившись на огромной высоте к вертикальной поверхности (справа, слева, вверху, внизу — темная душная пустота. И машина будто отдыхала в этой пустоте от полета на полной скорости, от головокружительного блуждания по какому-то черному лабиринту). Кресла, отреагировав на изменение положения кабины, превратились в некие подобия коек. Лежавшие в них тоже старались ни о чем не думать. Но… думали.
«Нет ничего хуже для пилота, чем быть сбитым вне зоны обитания. Джунгли. Непролазные леса. Чудовища. Десять зарядов в карабине и два запасных аккумулятора к нему — это для очистки совести тех, кто нас посылает.
Поврежденный аппарат садится на какую-то плешь в зеленых зарослях, срабатывает радиомаяк и до прилета спасательной службы ты жуешь питательные таблетки. На худой конец — отстреливаешься от какого-то плотоядного монстра и, естественно, его поражаешь. Это в сказке так. А на самом деле… Страшный удар разносит кабину вдребезги. И если сразу — значит, еще повезло. А если ты придешь-таки в себя? Обломок среди обломков, оглушенный, с размозженной ногой? Шансов жить — никаких. Нет даже шансов напиться. Вне зоны обитания капля воды огромная и упругая, и ее нужно пробивать или прокалывать, преодолевая поверхностное натяжение… Да еще этот юноша. Совсем ни к чему было брать с собой стажера».
«Какая неудобная поза. Кресло так и не разложилось до конца. Шарнир заклинило? Хорошо, если только шарнир. А катапульта? Нет, об этом — не надо. Два часа. Энергия на исходе. Что же он не начинает? Пора. По всему видно, пора. А он — не начинает. Ему страшно? Да. Без сомнения. Всю жизнь вот так бояться? Сколько ему? Лет сорок? Седой совсем. Хорохорится только. «Стажер, пристегнулись… Все будет в порядке. Все успеем сделать». А в нижнем городе — уже голод. Что же он тянет? «Лучший пилот службы». Я думал — чувство страха притупляется. Нет! Страх накапливается быстрее, чем опыт. Пора ведь уже! Что, что?»
— Как думаешь, стажер, пора?
— Да! Давно. Объект пассивен.
— Ошибаешься. Пассивность эта кажущаяся. Торможение еще не разлилось. Видишь кривую на экране? Это частота его дыхания. Ритм не стабилен. Так, с непривычки, можно и не заметить. Сейчас он опаснее мины. А мы должны вернуться, стажер. И привезти хотя бы четверть резервуара. Впрочем, уже недолго осталось. Могу поспорить — не больше десяти минут. Да, точно. Компьютер дает добро. Пора!
И аппарат обвалился вниз.
Этот комар таки укусил меня! Быть разбуженным среди ночи комариным укусом, согласитесь, удовольствие среднее. С размаху прихлопнул его ладонью. Но он каким-то непостижимым образом проскользнул у меня между пальцами. Замахал руками, надеясь достать скверное насекомое в воздухе. Он уворачивался с мастерством бывалого аса. Исполнил даже, по-моему, обманный маневр — беззвучное падание со сложенными крыльями. Удивительный комар. (Кажется, комары в последнее время сильно поумнели.) А затем то ли устрашенный моей агрессивностью, то ли насыщенный трапезой, скользнул — в форточку? Вентиляционный канал? Туда, откуда пришел. А я уснул. И надо же такому случиться — досмотрел продолжение прерванного сна.
Негромко звенели моторы, подмигивал зеленым зрачком автопилот. Кондиционеры всасывали ароматный дым сигареты старшего. Стажер полулежал с закрытыми глазами, расслабившись. Позади осталась дикая болтанка, броски машины вверх, в стороны, вниз, падание с громадной высоты, врезающиеся в грудь ремни безопасности. Осталось то состояние между жизнью и небытием, которое запоминается каждой клеточкой тела. Впереди — шлюз зоны обитания (машина протиснется сквозь щель в силовых полях и уйдет под землю, в область сконцентрированного пространства, щель тотчас же закроется — будто ее и не было). Мягкий прогиб эластичной поверхности посадочной площадки. Здание аэропорта. К машине тут же подкатят кары заправщиков, ее окружат механики. Громоздкая автоцистерна запустит свои шланги в грузовой резервуар. А они прежде всего спросят о судьбе двадцать второго (да, да, в таких передрягах антенны всегда ломаются, вот и с ними теперь связи нет, но на площадке о двадцать втором, наверное, все уже знают). А потом? Глоток веселящего из аптечки и по домам? Но это в будущем. Сейчас же есть только ночной полет.
— А все-таки, — стажер говорил, не открывая глаз, — питаться чужой кровью, не очень это идет цивилизованным людям.
— Не кровью. Кровь — сырье. Из нее питательную пасту сделают с искусственными витаминами. Не очень вкусную, кстати. Но лучше, чем голод. Никто же не виноват, стажер, что эти… — старший секунду помолчал, не находя подходящего определения, продолжил, — в гостях у одного из которых мы были, опять обработали свои поля, а заодно и прилегающие луга, и ближайшие болота, и ту часть зоны обитания, где находятся продовольственные склады, каким-то ядом. С вредителями борются. Да так упорно, что у нас никакая защита не выдерживает. Все запасы, вся цветочная пыльца…
— Вот почему сегодня пчелы не летали. И стрекозы.
— И вчера, и сегодня. Кстати, наши ребята не летали тоже в районе медосбора. Высотным транспортным стрекозам — еще можно. Пилотам пчел нельзя без противогазов. А кому нужен нектар, который собирали в противогазах? Ничего, мы полрезервуара сырья привезем. А, может, не только мы. На двадцать втором — Крамер. Он восемь раз уже возвращался. А там умники по нейтрализации ядов что-нибудь придумают. Зиму продержимся. Пайки урежут, конечно.
Они еще помолчали. Потом стажер спросил:
— Знаете, на кого эти, из макромира, похожи? — И тут же ответил: — На скорпионов.
— Скорее на нас с тобой.
— Мы кого-нибудь убиваем? Мы падаль едим? Механического паука сделать в десять раз проще, чем наш автолет. Мы делаем механических пауков? Он же нас чуть по стене не размазал! Не убил… За какую-то каплю крови. Он ведь и не чувствовал ничего. Мы анестезию использовали.
— Он большой и ему много нужно. Стоит ли судить строго, стажер? Терпимость — лучшее качество человека.
Старший произнес это бесцветным тоном, непонятно было, всерьез ли он говорит.
— Скажите… Вам не приходилось бывать на заводах убийств?
— Где?
— Там, где… Эти большие готовят из живых существ белковую пищу? Нам показывали в лицее фильм.
— Я принимал участие в съемках этого фильма.
— Как это все… Неужели они не понимают, что делают?
— Ты об их трапезе? Извини, дружище, но кажется, о еде я уже наговорился недели на две вперед.
— Не только о трапезе. А яды, которыми они хотят защитить свои урожаи? А их техника? Долго ведь так не будет… Если природа не выдержит этого насилия над собой, интересно, куда они денутся?
— Уйдут к нам. Если не вымрут раньше, чем изобретут концентрацию пространства.
Старший криво улыбнулся и продолжил:
— Специалисты из отдела лингвистики предлагали изучать их язык. Дескать, можно с этими, из макромира, договориться. Даже выпросить иногда крошку с их стола. Спокойно, без риска. Взять бы одного такого умника в этот наш с тобой полет. Посмотрел бы я на него.
— Скажи, стажер, а ты мог бы, когда они начнут вымирать, спасти их? Подбросить информацию о концентрации пространства, что ли? Ведь разум священен. По закону.
— Если прикажут.
— А если нет?
— В лицее думал — конечно, да. Мы много говорили об этом. А вот увидел одного из них своими глазами, и теперь — не знаю, не знаю…
Куда-то делся вверху облачный потолок. Звезды горели ярко-ярко. Не остывшая за ночь земля отдавала тепло. Летательный аппарат экономил энергию. Он вошел в поток восходящего воздуха и поднимался все выше и выше. Деревья остались далеко внизу. А звезды были совсем рядом. И пилотам казалось порою, что путь их лежит прямо в небо, к этим мерцающим огонькам. На высоту, недосягаемую ни для них, ни для горных орлов, ни для нас с вами.
«Смокингу я предпочел бы тельняшку…»
«Вернулся…»
ПЛАНЕТА ПРЕБЫВАНИЯ
— Пишете вы неплохо. Хотел бы сразу вам об этом сказать, прежде чем мы углубимся в более подробный разбор вашей рукописи. Где же она? На столе нет, во втором ящике нет, я же помню — клал сюда, плотная такая бумага… Ага. Так вот, пишете вы уверенно и грамотно. Не в смысле ошибок, а стиль у вас очень неплохой. Язык простой и в то же время образный, упругий. Можно даже говорить о вашей манере письма. Не манерничанье, заметьте! Написанное вами читается без усилия. Для начинающего писателя это уже очень много. Так что к тому, как написано ваше произведение, у меня претензий нет. И все же — удачным этот ваш прозаический опыт я бы не назвал. И вот почему. Вы же фантастику пишете. Фан-тас-ти-ку! От слова «Фантазия». Фантастика — это, прежде всего, поиск оригинальной идеи, нового сюжетного хода. А когда фантазия не в состоянии подсказать таковой, то начинающий автор берет иногда донельзя заезженный по нашим земным дорогам сюжет, переносит его, скажем, в космос, пытается подновить фантастическим антуражем. Такая попытка обречена на неуспех, понимаете? Никакая изысканность слога ее не спасет, как не спасла вашу повесть, вашу, — литературный консультант взглянул на титульный лист рукописи, — «Планету пребывания». Да, лихо написано. Но какой смысл несут читателю столь удачно сочетаемые вами слова?
Молодой человек, сидевший на краешке стула напротив литературного консультанта, открыл было рот, чтобы объяснить — какой, но литконсультант не дал ему говорить.
— Герой ваш — космический странник. Летит сквозь галактики. Долго летит. Целых двадцать страниц. Двадцать страниц описания чужих миров. Прекрасных, поэтических описаний того, чего не бывает. Пишете так, будто вы там были. Нет, это даже любопытно — не опуститься до «пыльных тропинок далеких планет», придумать свою Вселенную, свои звезды, свою космическую тишину. Но какую сюжетную нагрузку несет это фантастическое бытописательство? Никакой. Так, просто очередная космическая одиссея. И непонятно, кстати, куда летит ваш герой? Зачем? Что он ищет?
— А может, он и сам этого не знает, — молодой человек не вложил в свою реплику ни капли иронии.
— Так мотивируйте это! Напишите так, чтобы читатель не только почувствовал чье-то космическое одиночество, а чтобы сочувствовать вашему герою было ему интересно! И, если уж взялись описывать необычайное, то попытайтесь показать не только внешность, которой, как я понял, в нашем земном смысле у придуманного вами странника нет, но и его характер, его неземной образ мышления, неземную логику, исходя из которой и можно объяснить его поведение. Но вы вместо того, чтобы пойти по этому непростому пути, упрощаете свою творческую задачу до пересказа пошлой эстрадной песенки «марсиане прилетели, вместе с нами пили, ели!» На двадцать первой странице ваш герой делает остановку на Земле. Этот космический странник — сгусток энергии? Нечто бесформенное, как туча дыма?
— Да, что-то вроде этого, — молодой человек понял уже главное: печатать его не будут. Но продолжал внимательно слушать.
— Так зачем же вы втискиваете в него психологию обыкновенного двуногого и двурукого обывателя? Он же начинает мыслить, чувствовать, передвигаться по-нашему, будто ваш сосед по лестничной площадке. Нет, я понимаю, что показать наш мир глазами пришельца, не будучи при этом пришельцем, никому не под силу. Но зачем же так примитивно? Наше воображение ограничено, изобразить нечто абсолютно чуждое человеческой природе ни одному человеку еще не удалось, но вы ведь и не попытались даже. Упростили своего странника до привычной литературной схемы. Это могло бы быть оправдано каким-то особым авторским замыслом, сатирическим, скажем. Но ведь нет никакого особенного замысла. Взял ваш пришелец, ассимилировался под земной шаблон и все. Ну и повесть ваша, соответственно, съезжает до уровня мыльной оперы. Далее следует любовная история, описанная вами столь сочными красками. Ну стоило ли вашему страннику забираться в такие дали, чтобы стать участником пошловатой мелодрамы, каких и без него миллионы? Банально. И банальность выдумки в данном случае только усугубляется тем, что вы, как говорится, дружите со словом и так тщательно поработали над формой. Курить будете? Прилетел, влюбился и все. Кроме женщин, стало быть, на Земле ничего интересного для инопланетянина нет.
А ведь вы почти убедили читателя, что прилетел к нам действительно космический странник, а не плохо загримированный под космического пришельца человек. Теперь вашему гостю нужно улетать. Куда и зачем? Женили бы его на этой девице, раз она ему так нравится. Она страдает. Он не может ей ничего объяснить. Это не просто трогательно. Это прелестно и даже волнительно, выражаясь языком бульварных романов. Не обижайтесь. И не расстраивайтесь. Да, вас постигла неудача. Но ваше литературное будущее может принести успех. Ищите оригинальные идеи. Учитесь описывать то, что видите, — и вы рано или поздно напишете о космосе так, что никто не скажет, будто вы в космосе не бывали. Попробуйте свои силы в журналистике. Приносите свои опыты нам.
Литконсультант встал. Встал и его посетитель. Они попрощались за руку, и молодой человек придвинул к себе свою повесть. При этом последние страницы ее сцепились со скрепкой, соединявшей листы другой рукописи, лежавшей на столе. Помогая молодому человеку отделить свое творение от чужого, литконсультант случайно выхватил взглядом обрывок фразы из сцены прощания звездного странника с пленившей его девушкой. (Он потом долго пытался вспомнить то сочетание слов: «Мерцающей радугой аромат ее волос вошел в него навсегда». Что-то наподобие, но не так, по-другому и складно придумано.) А тогда его почему-то вдруг покоробило прочитанное напоследок, и не то, чтобы не сообразил он, что здорово придумано, а просто некстати вспомнилась ему первая ночь его медового месяца, проведенная в душной палатке на берегу мелкого моря, отвратительный запах пота, источаемый после всего сырой простыней, тяжелое дыхание подруги. И отталкивая взглядом сладко лгущие строчки на странной плотной в крапинку бумаге, прошелся он насчет аромата волос со всем прочим, сказав, что так не бывает. А молодой человек, прижав к себе рукопись, сказал, что иногда бывает. Засим они и расстались.
А через час молодой человек уже удалялся от пригородной станции железной дороги в глубь осеннего леса. Пахло прелыми листьями. Что-то очень хорошее в его жизни необратимо становилось прошлым. Время торопило. Он побежал. Заходящее солнце запрыгало в кронах высоких деревьев. Поблизости не было ни души. Молодой человек почувствовал это и начал изменяться. Сначала потеряли форму руки, превратились в какие-то странные отростки и всосались внутрь расплывающегося туловища. Затем исчезла, слившись с телом, одежда. Молодого человека не стало. Какое-то время он переливался по земле огромной каплей, не оставляющей следа, потом поплыл в воздухе тонким прозрачным шлейфом, сотканным из пыльцы неизвестных Земле цветов. Разбился о высокое дерево. Впитался в землю у самых его корней. И дерево тоже начало изменяться, отбрасывая ненужный камуфляж листьев, сглаживая морщины коры, пряча куда-то вовнутрь тяжелые ветви. Огромная и гладкая, будто из полированного металла, сигара совершенно беззвучно оторвалась от земли и почти мгновенно исчезла в безоблачном сумеречном небе. Место, которое она покинула, на глазах, зарастало желтеющей осенней травой. Исчезли опавшие листья, завалившие было образовавшуюся в лесу маленькую поляну. Рукопись, оставленная молодым человеком, тоже начала растворяться в воздухе. Сперва растаяла бумага. Несколько секунд еще можно было различить слабо сияющие голубоватым светом буквы, сплетенные в слова. «Будьте счастливы, покидая дорогой вам край, ведь вы уносите его в себе навсегда во все ваши странствия. Будьте счастливы, покидая тех, кого любите и кем вы любимы — пока жива их память, вы останетесь в них и рядом с ними. Не бойтесь уходить, и дарите остающимся радость того, что видели вы, но что увидеть им не дано». А потом исчезли и они. В лесу было очень тихо.
ЧЕРТОВА БАШНЯ
ДОН-КИХОТ
ИВАНОВ И КЛЕЩ
(И. Хоменко, В. Фоменко)
Клещ прицепился к Иванову очень ловко. Можно сказать, на бегу. Оторвался от древесного ствола и прыгнул. Точно угодил на левое плечо бегущего Иванова. Иванов вздрогнул и сморщился. Он почувствовал сильную боль. И еще почувствовал, что рукав его куртки и кожу оттянуло что-то тяжелое. Но останавливаться было нельзя. Топот сапог и раздираемые потоки встречного воздуха, проклятия за спиной не располагали даже к самой короткой остановке. Он решил разобраться с клещом несколько позже. И прибавил ходу. На бегу он резко дернул несколько раз плечом и завертел в воздухе левой рукой, как пропеллером. Клещ перенес встряску стоически.
Погоня отстала от Иванова минут через сорок после того, как он выскочил из лесопосадок. Он даже и не надеялся, что его оставят в покое так быстро. Очевидно, преследователи не сочли причину, по которой они гнались за ним, достаточно серьезной для того, чтобы углубляться в степную полупустыню. Ему что-то кричали вслед. Звонко лопнуло несколько выстрелов. И эхо от них, перепрыгнув через Иванова, ускакало вперед по неровному и жесткому бесконечному серому одеялу, которое предстояло прошагать и ему. Иванов на выстрелы и крики не обернулся. Те, кто гнались за ним, перестали для него существовать, как только прекратили погоню. Иное дело — клещ. Клещ висел у него на рукаве и раздувался, на глазах превращаясь в красный упругий ком. Плечо саднило. И нем словно ожил и зашевелился ядовитый червяк. Иванов взял клеща двумя пальцами и попытался оторвать. Резь была мучительной. Толку никакого. Он стал тогда выворачивать отвратительного паразита, как шуруп, по часовой стрелке, потом против, пытаясь оторвать ему голову. Никакого эффекта. «Говорят, кровососущие клещи боятся огня». Порылся в карманах в поисках зажигалки. Зажигалки не было. Что есть силы хватил себя по левому плечу кулаком. Клещ упруго запульсировал от удара. Но, вопреки ожиданиям, не лопнул. «А-а, чтоб тебя!» Арсенал средств борьбы с клещом был исчерпан. Иванов сплюнул сквозь зубы тонкую серую пыль и прибавил шагу. Идти было далеко. Было жаль новую куртку, которую после неизбежной предстоящей расправы с гнусной малиновой тварью от крови не отстираешь, да и стирать негде. Еще жальче было себя. Степь казалась бесконечной. Да, в сущности, такой и была. Редкие оазисы. Города, которые нужно обходить стороной. Кому-то она, может, и нравится, степь, но человеку, выросшему среди лесов и прозрачных озер, ее красота — чужая. И, главное, если не идти по дороге, а дорог протоптанных не было поблизости, то заблудиться в ней очень легко.
Иванов взглянул на часы. Потом перевел глаза на электронный курсограф-компас. Взглядом зацепился за налитую красную грушу, перебирающую в воздухе черными членистыми лапами. И вздрогнул от омерзения.
— Пристрелю тебя, гада, — сказал он клещу. — Вместе с кожей отгрызу и расстреляю.
— Но разве так можно? Ведь вы же интеллигентный, культурный человек. Не зверь какой-нибудь, не бандит. — Клещ, вцепившись поудобнее лапами в куртку, поднял свою черную треугольную голову и попытался заглянуть Иванову в глаза.
— Интеллигентный? Ну и что? Да с чего ты взял? Не умею я быть культурным с кровопийцами.
— Да. У вас есть основания быть недовольным мной. Но прошу понять — я был голоден. Пять дней — ни капли во рту. А для меня пять дней — пограничный срок. Потом все, внутренности иссыхаются. Вы уж извините.
— Я тебя извиню! Рукой шевельнуть невозможно. Пол-литра крови высосал. Не извиняю!
— Видите ли, я так боялся, что промахнусь. И вцепился поэтому изо всей силы. А вообще-то у меня слюна даже целебная. В ней антисептические вещества есть и антибиотики.
— Врешь. Нету в твоей слюне никаких антибиотиков. Наукой доказано! Ты кому мозги полоскать вздумал? Я же биолог!
— Извините еще раз. Я не вру. — Клещ заговорил подавленно, будто узнал о себе ужасную, позорную вещь. — Я был уверен, что есть. Просто был не в курсе последних научных исследований.
Некоторое время Иванов шел, а клещ ехал молча. Иванов был зол на клеща. Но, в принципе, он не был злым человеком. А кроме того, как и любой из тех, кого жизнь заставляла шататься по самым темным своим закоулкам и очень длинным дорогам, знал цену словам про голод и ссохшиеся внутренности. Впрочем, годы, проведенные в колонии «Лямбда-Экс» и на фронтире, отучили его от свойственных ему излишней деликатности и сентиментальности.
— Послушай, — спросил он клеща напрямую, без обиняков, — скоро ты от меня отцепишься? Ты мне надоел с той секунды, когда я тебя увидел.
Клещ тяжело вздохнул.
— Я бы прицепился к кому-нибудь другому теперь. Просто так, лапами, я ведь поел уже, большое спасибо. Но ведь никого нет поблизости, кроме вас.
— Пешком дойдешь, куда тебе надо.
Поделиться книгой: