Помоги проекту - поделись книгой:
Эколог поднес к лицу носовой платок. Нажимая гашетку, он прикусил губу до крови, и солоноватое тепло во рту почему-то вызвало у него тошнотворное воспоминание о пальцах-крючьях распыленного им ужасного существа.
— Послушай, — перейдя на «ты», Администратор сразу перестал казаться упрямым чиновником, превратившись в обычного товарища по несчастью. — Зачем ты сюда прилетел, затеял эту поездку? Для чего тебе было доказывать, что экспедиция Андре здесь не высаживалась никогда? В чем ты хотел меня убедить?
— Понимаешь, я работал со старыми документами. Об освоении дальних планетных систем. И меня поразило: везде, и уже много лет, там, где людям противостоит что-то, везде, где им приходится действовать силовыми методами — они никогда не соприкасаются сами непосредственно с тем, что уничтожают. Только через посредство машин. Роботы, автоматы. Танкетки, танки высшей защиты, корабли, самолеты. А никто из тех, кто в этих кораблях, никогда своими глазами чужого мира не видел. Только на экранах. Только с помощью приборов. Только в прицелах. Я знаю, ты не поверишь, — Эколог говорил сбивчиво, не очень заботясь о стройности изложения. — Машины, корабли, уют, комфорт. Я не против. Но это все изменяет нас. И не в лучшую сторону. Уже несколько веков. Мы этого не замечаем. Сделали из своего мира комфортабельный муравейник. Башни из стекла на миллион человек каждая, бетон, ни травинки нигде. Сделаем из чужого. Какая-то маниакальная нацеленность на изменение всего под собственные дурные привычки. Чуждые человеку, если вдуматься. Да и сами мы уже не те, кем были когда-то. В школах нам внушают самые лучшие идеи, принципы — а они овладевают нами как-то механически. Будто компьютерные программы. Мы, люди, уже совсем не такие, как наши предки…
— Не понял. Можно короче и проще?
— Машины. Не мы изменяем Вселенную с их помощью для себя. Они изменяют чужие миры с нашей помощью. Механизмы, завоевывающие новые жизненные пространства с помощью человека, — вот чего я боюсь. Мы им нужны. Пока. Но это сегодня. А завтра? Мы полностью зависим от них. Во всем. Даже в мелочах. Даже в своих мыслях, привычках, склонностях, обычаях. Когда-то врач, работая с ядом, непременно должен был описать его запах и вкус. Здесь, на этой планете, вы уже полгода. А ни у кого и тени желания не возникло выйти из бронемашины. Опасно? Да. Но и потребности внутренней в этом нет, проверить, яд ли там, за бортом.
— Водитель вот вышел. И водителя как не бывало.
Повисла тяжелая пауза. Эколог, выложивший испугавшую его когда-то теорию подавления человеческой природы машинами, ощутил горькое чувство собственной неправоты и вины за чужую загубленную жизнь. Администратор думал о чем-то своем. Молчание было долгим.
— Странно, что система наружного наблюдения цела.
— Что? — Эколог словно очнулся от забытья.
— Ну да, эта дрянь ведь в первую очередь экраны каким-то образом разрушает. Или телекамеры бьет. Да, об экранах: какое качество изображения. От каждого выстрела будто слепнешь. И звук сквозь броню будто кулаком по ушам. Хоть бы придумали что-нибудь, чтоб не так здорово било. Чтоб уменьшалась при выстреле яркость. А мы все на этих мониторах видим, что там делается за бортом.
— Все?
— Ну да. Ведь муравья такая телекамера не различит. Посмотреть бы на местного муравья. Или гусеницу. Кстати, о гусеницах: как бы нам не въехать в воронку. Пешком домой идти неохота.
— Ты что? — Эколог взглянул на Администратора со страхом.
— Ничего, старина. Просто я уже все решил. Сейчас выйду и полюбуюсь на эту прелесть собственными глазами.
— Искать водителя?
— Да. Взрывная волна в заросли отбросила, может быть, здесь все может быть.
Эколог хрипло спросил, поднимаясь с кресла:
— Почему ты?
— Хочу собственными, своими глазами это увидеть. Не знаю, как сказать. Не то, чтобы ты меня убедил. Если я сейчас не выйду, и ты… Оставим здесь этого парня… Мы же себе не простим. Ну, ладно. Ты еще нагуляешься там, дома. В смысле, тропинки протопчешь вокруг корабля. И других с собой позовешь. В эту мразь.
— Возле корабля все выжжено. Ты нездоров. Садись, возьми себя в руки. Выхожу я.
— Да нет, порядок, слегка ударился. Передай шлем, пожалуйста. Так вот, ты еще нагуляешься по этим джунглям, а решусь ли я завтра — не знаю. Иди к затвору.
— Нет. Я не буду закрывать люк. Прыжком назад, если что. Жду.
Администратор шагнул в открытый проем. Поверхность спружинила под крепкими сапогами. Он сильно ударился в тот момент, когда Эколог уводил машину от движущегося кошмара. К тому же ему было плохо видно происходящее на мониторах с того места, где он дожидался водителя, чтобы распахнуть перед ним люк. Но все же что-то смутное промелькнуло тогда у него в сознании. Какое-то подозрение. Теперь он жалел, что сразу не вышел на помощь водителю. Может, поступи он так, и…
Танкетка стояла в лесу. В обыкновенном земном лесу, посреди просеки. Шумели деревья, напоминающие березы. Ничего похожего на нечеловеческие изломы и переливы гигантов-папоротников, которые рисовал монитор. Птицы! Он слышал пение птиц.
Снял шлем, расстегнул молнию комбинезона. Выключил кислородный прибор. Есть чем дышать! Неужели вправду все дело в танке? Из танка этот мир выглядит совсем не так. Совсем иначе.
Он посмотрел в сторону воронок, оставленных выстрелами. Подпрыгнул, подтянулся на руках, крикнул в люк:
— Я все понял, Эколог, сюда!
И побежал к воронке. «Води… а, черт!» В последнюю минуту он понял, что Эколог с самого начала не смотрел в сторону люка. Он обернулся на голос, никого не увидел и стал следить за мониторами, куда его зовут? За мониторами! За прицельными устройствами, которые превращают любое движущееся существо в мишень, а мишень — это враг. Эколог сам говорил что-то такое. Но теперь ему некогда думать, прав ли он.
«Он видит, наверняка видит не меня, а какого-то монстра. Может, это все моя иллюзия? Да нет. Березы, лес. Скорее назад, предупредить! Но ведь Эколог уверен, что я у люка. Пробы воздуха и воды, все сходится».
Двигатели танкетки взревели, она двинулась назад, скользя и буксуя в колее, и все восемь лобовых гранатометов развернулись в сторону Администратора.
— Эколог, дорогой!
В открытом люке мелькнул силуэт, ему показалось, за рычагами танкетки сидит какая-то мерзкая косматая тварь.
«Туча с серпами — птичья стая? Рога оленя? Кто, кто нас звал сюда? Мы сами во всем виноваты!»
В последний миг Администратор представил себя сильным туземцем, бросающимся с каким-то примитивным оружием на стальную болванку земной танкетки, плюющуюся зеленым огнем.
Инструкция по очистке планеты ПЛ-23 от белковых образований, препятствующих строительным работам:
а) экипажу категорически запрещается покидать борт космического корабля;
б) специалистам службы стерилизации разрешается выполнять свои работы только при помощи радиоуправляемых механизмов или специальных машин, оборудованных средствами высшей защиты;
в) при любых обстоятельствах оставлять кабины спецтехники запрещено — это опасно для жизни;
г) очистку следует производить в строгом соответствии с полученными заданиями. О выполнении заданий докладывать. Доклады включать в состав информации, предназначенной для ввода в компьютер управления и передачи на Землю.
Вертолет службы наблюдения оторвался от корабельной посадочной площадки, и, пройдя сквозь расступившееся на миг перед ним марево энергетического защитного купола, взмыл в чужое серое небо. Пилот привычно взглянул на экран обзора нижней горизонтальной плоскости. С высоты ракета напоминала столбик солнечных часов, торчащий из черного циферблата — пятна, выжженного тормозными двигателями. (Вблизи это сходство терялось, поглощенное головокружительными размерами космического корабля). А сверху ракета и черный обожженный круг казались единственным крошечным напоминанием о дорогой и далекой Земле. Ее островком посреди кошмарного мира, который предстояло переделывать в пригодный для жизни. Начинался новый трудовой день.
«Лицом — в песок чужих берегов…»
«Забываю вечные вопросы…»
ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС
Звездный час человечества был близок, как никогда. Он уже стоял на пороге. Смотрел с черного ночного неба неуловимо прекрасными россыпями сияющих драгоценных камней. Стучался в чаши радиотелескопов. Для тысяч и тысяч людей время вдруг потекло тягуче и медленно. Повседневные хлопоты отступили куда-то, оттесненные неуверенным радостным ожиданием. Ожиданием чуда.
Астрофизик проснулся с ощущением, будто чего-то ему не хватает. Несколько минут лежал, пытаясь сообразить, в чем же дело. Не хватало головной боли, привычной спутницы всех его пробуждений, следствия давней аварии, неудачного юношеского увлечения дельтапланеризмом. И это не предвещало ничего хорошего. Решил закрыть глаза, признать это пробуждение ошибкой и постараться уснуть еще хотя бы на несколько минут. Увы! Ничего не вышло. Он встал. Приводя себя в порядок, возясь с галстуком и шнурками ботинок, почувствовал прилив бодрости, какой-то странной бодрости, не того мертвого искусственного возбуждения, которое наступает обычно после таблетки кофеина, а самого настоящего радостного подъема. Как если бы он только что получил очень приятное известие. И тогда он по-настоящему испугался. Никаких приятных известий астрофизик в это утро не получал. Означать эта странная беспричинная радость и не менее странное беспричинное исцеление от головной боли могло только одно: сегодня его опять тряхнет. Значит, он действительно нездоров.
В этот день все газеты мира вышли с фамилией астрофизика на первых страницах. Телевидение и радио, захлебываясь, повторяло и комментировало его последнее выступление в ООН. Эфир был заполнен шумными овациями и разноязычными голосами переводчиков, доносившими сказанное им до самых отдаленных уголков планеты. Включив автомобильный радиоприемник, астрофизик вздрогнул. Его голос, многократно умноженный десятками передающих станций, выныривал из черного динамика, обрывался на полуфразе хрипом помех и снова возникал на другом диапазоне. Система автоматической настройки прогнала верньер по шкале из конца в конец, но ничего, кроме отголосков выступления астрофизика, из приемника так и не извлекла.
Голоса эти — его и как бы не его — окончательно выбили ученого из колеи. Какое-то горькое и непреодолимое ощущение пустоты жизни, пустоты и ненужности, схватило его за горло. Его имя известно всем. Но он никому не нужен. Его работы давно стали классикой. Последний грандиозный успех сделал его настоящей живой легендой. Но во плоти легенда эта уже зажила своей, независимой жизнью, как его фамилия на страницах университетских учебников, как его голос по радио — и оставила астрофизика с глазу на глаз с одиночеством. Таким был Альфред Нобель, поэт, изобретатель динамита, шумно признанный великим человеком и умерший в абсолютном вакууме личной ненужности и непонимания. Таких людей много. У астрофизика была работа. Работа давала цель и надежду на ее достижение. И вот теперь, когда цель его жизни почти достигнута, когда в нем ожила мечта о переходе во что-то лучшее, чем дни, не заполняемые ничем, кроме каторжного труда и напряженного ожидания, — эта болезнь. Странная психическая болезнь, лишающая его возможности увидеть собственными глазами то, к чему он стремился, то, ради чего жертвовал всем остальным.
Очередной приступ накрыл его на дороге между городом и центром астрофизических исследований. Сперва он почувствовал, как тело вдруг непроизвольно расслабилось, будто реагируя на чужую, не его мозгом поданную команду. Почти автоматически (такое с ним случалось уже несколько раз) он включил поворот, съехал на обочину, затормозил. Веки словно свинцом налились. Руки соскользнули с руля. Началось. Проваливаясь куда-то сквозь поверхность планеты в звездную пургу, в тучи космической пыли, он еще цеплялся несколько секунд за реальность, пока не понял, что иллюзорный мир, созданный его нездоровой фантазией, все равно сильнее, все равно заберет его с собой, все равно победит.
Когда он очнулся, было все так же светло. Солнце висело на том же месте, на котором он оставил его, ускользая в мир пожирающих разум фантазий. И это было очень странно. Ведь ему казалось, что прошло уже много лет или даже веков. А часы на приборном щитке (если им верить, а как им не верить) отсчитали всего три с половиной минуты. Да, у него есть основания верить часам. У него нет основания верить самому себе. Он щелкнул тумблером радиотелефона. Назвал себя и сказал, что на работу сегодня прийти не сможет. Каждая клеточка его организма словно радовалась тому, что происходило с ним в течение этих трех с половиной минут. Тело его смеялось. Чувства были обострены, движения отточены и упруги — как никогда в молодости. И только на вершине башни, составлявшей его существо, замкнутая в темнице мозга, билась ужасная, невыносимая мысль: радость, овладевшая им сейчас, — это радость безумия. Разворачивая машину, он вспомнил и проговорил одними губами адрес, выписанный им несколько недель назад из телефонного справочника. Адрес психиатрической клиники.
Картины на стенах. Мягкая мебель. Свежие газеты на красивом дубовом столе. Он перелистал несколько страниц «Нашего времени».
«Корабль пришельца приближается к Земле».
«Устойчивый и непрерывный обмен радиоинформацией».
«Затребовав сведения о метаболизме человеческих существ, пришелец через несколько часов начал передавать методику лечения всех заболеваний вирусной этиологии».
«Медицина совершила прорыв к недосягаемым вершинам».
«Наступает новая эра в жизни человечества».
«Космический скиталец ищет себе приют. Земля готова стать ему домом».
Откинувшись в кресле, он закрыл глаза и так просидел, ни о чем не думая, до тех пор, пока вежливый механический голос из динамика не пригласил его в кабинет.
Если бы художник задался целью изобразить спокойное внимание, он никогда не нашел бы для себя лучшей модели, чем этот молодой психиатр. Имя его было известно в своей среде не менее хорошо, чем в его годы было известно среди коллег имя астрофизика. В блестящих стеклах его очков, казалось, застыли отпечатки благодарных взглядов людей, которым он возвратил здоровье.
— Меня мучают голоса, — астрофизик тяжело перевел дыхание. — Или голос. Начинается это, как неожиданный прилив сил. Чаще во сне. Но иногда бывает и наяву. Днем. Я полностью отдаю себе отчет в болезненном характере явления. Но ничего не могу сделать с этим голосом.
Астрофизик посмотрел на врача очень внимательно, изучающе. Тому стало немного не по себе. Но внешне он остался абсолютно спокойным.
— Эти голоса или голос ничего не напоминают вам? Может, они ассоциируются с какими-то событиями в вашей жизни, о которых вы предпочли бы забыть и тем не менее помните?
— Нет. Я не чувствую ни дискомфорта, ни угрызений совести от общения с ним. Представьте себе: в метро или в кафе к вам подходит совершенно незнакомый человек, заговаривает о чем-то. Только этот голос, да это и не голос, будто поток чувств, сенсорных импульсов, слов в нем нет, а есть зов, есть какое-то напряжение, так вот, это голос не человеческий. Он как будто из космоса.
— Да, сейчас очень много людей увлекаются космосом, слышат голоса Вселенной. Особенно с тех пор, как инопланетный звездолет откликнулся на радиопередачу с Земли. Вы, очевидно, интересуетесь космическими исследованиями, астрономией. Именно этот интерес предшествовал появлению у вас тех необычных иллюзий, о которых вы мне рассказали, верно?
— Доктор, вам мое имя ничего не говорит? — спросил астрофизик. — Я знаю, что в традициях вашего лечебного заведения беречь врачебную тайну. Но, честно говоря, не предполагал никак, что моя профессия окажется для вас лично тайной.
Врач заглянул в лежащую перед ним историю болезни. Затем перевел взгляд на пациента. Выражение полной растерянности на его лице вновь сменилось вежливым вниманием. Наверное, приди в его клинику на прием средневековый монстр Синяя Борода, или явись перед ним Джек-Потрошитель в измятом костюме викторианской эпохи и со стилетом, замаранным кровью, он и на него посмотрел бы так же вежливо и внимательно.
— Извините меня, пожалуйста. Я не узнал вас сразу. Вы не похожи на свои газетные фотографии.
«Гениальный астрофизик, космолингвист, составивший первое в истории радиообращение к инопланетному разуму, которое нашло отклик. Директор обсерватории, пославший это радиообращение в космос и принявший ответный сигнал. Председатель специального комитета ООН по внеземным формам разумной жизни и космическим цивилизациям. Глава проекта «Контакт», — пронеслось в голове у врача. В другое время он счел бы за честь быть приглашенным на один прием с этим выдающимся человеком, увидеть его мельком и со спины. А вот теперь встречается с ним с глазу на глаз. Как с пациентом.
— Один вопрос, не имеющий прямого отношения к диагностами, если позволите. У вас, в рамках проекта информационного обмена с внеземным разумом, задействованы отличные специалисты и области психологии, психиатрии. Почему вы обратились именно к мне?
— Я получил прекрасные отзывы о ваших методах лечения. И к тому же специалисты, приданные мне в помощь, точно так же, как и я, недосыпают, глотают стимуляторы, не покидают лаборатории. Вымотались не меньше моего. Но никто не сдал. И они верят в дело, которое делают, и ждут прямого контакта со внеземлянином как награды. А если сложится какая-то непредвиденная ситуация, вся ответственность будет на мне как на человеке, который организовал все это. Именно от меня будут ждать конкретных решений и действий. Как по-вашему, могу я при таких условиях рассказывать кому-либо из своих подчиненных то, о чем сейчас рассказываю вам?
— Спасибо. Я очень хочу помочь вам и уверен, что мне это удастся. Итак, голоса, которые вы слышите, несомненно являются галлюцинацией на почве переутомления. Скажите, галлюцинации эти носят только акустический характер или сопровождаются зрительными образами?
К вискам астрофизика мягко прижались присоски датчиков.
Гирлянды проводов соединили его с каким-то незнакомым прибором.
— Расслабьтесь. Не думайте ни о чем постороннем. Постарайтесь представить себе тот искусственный прилив сил, о котором вы говорили. Задержите дыхание.
— В ментоскопической записи биотоков вашего мозга много неясного. Очевидно, нам с вами придется поработать несколько дней, чтобы окончательно устранить тревожащие вас симптомы. Но уже сейчас мне ясны подлинные мотивы вашего стремления к общению с внеземным разумом. Вы очень одиноки. Старая травма, болезнь, невозможность иметь семью. Тип личности явно интровертивный, не склонный к доминированию. И вместе с тем — великолепные творческие способности, делающие вас лидером в своей среде, несмотря на бессознательное сопротивление этому. Высочайшие интеллектуальные запросы, не находящие удовлетворения на коммуникативном уровне. Свое чувство одиночества вы распространили на все человечество. И стали активно искать ему друга. На языке психоанализа этот механизм называется проекцией. Перегрузка последних месяцев не прошла для вас даром. Несколько ночей полноценного сна помогут вам лучше лекарств. А кроме того, в лечении мы сделаем с вами ставку на те силы, которые у вас наиболее развиты. На блестящий интеллект ученого, целенаправленность, железную волю и логику. При помощи психозондирования мне удалось активировать те структуры вашего мозга, которые противостоят тревожащим вас проявлениям болезненной фантазии. Когда снова нахлынет ниоткуда чужой голос, твердо скажите себе, что никакого космического голоса нет, что это ваше переутомление говорит с вами и только. Ваше «я» само справится с ним, избавит себя от галлюцинаций. Теперь у него есть сила на это. А когда у вас будет свободное время — приходите. Мы закрепим успех. Ручаюсь, лечение даст великолепные результаты.
Странствуя века или даже тысячелетия в межзвездных океанах, пришелец накопил такие громадные объемы научной и технической информации, что они исподволь начали тяготить его отнюдь не бездонную и не забывающую ничего память. Физика, математика, химия, биология многих миров, науки, о которых земляне не имели, не имеют и, возможно, никогда не будут иметь представления, расширяя до бесконечности кругозор, в конце концов ничего пришельцу не давали и ничего не отнимали у него. Бесконечность, в сущности, равна пустоте. Особенно, если у тебя впереди почти вечность. Земной радиосигнал очень отличался от информации, которой до сих пор пришелец отдавал приоритет в своих звездных скитаниях. Он настолько соответствовал тому, что больше всего хотел бы услышать и в чем больше всего нуждается любой странник, утомленный дальней дорогой, что пришелец без колебания ответил на него. И получил подтверждение прежнего сигнала, бывшего по сути приглашением в гости.
Очевидно, сейчас мне следует описать пришельца. Сделать это весьма затруднительно: в своих дальних странствиях он совершенствовался, изменяя себя в соответствии с теми условиями, в которых ему приходилось существовать, и теми новыми знаниями, которые он приобрел о себе самом и окружающем мире. На программы самоусовершенствования пришелец ни объемов памяти, ни запасов энергии не жалел. Возникали и отмирали новые органы, появлялись и исчезали новые свойства. Он настолько сросся со своим кораблем, прочнее, чем улитка может соединиться со своим панцирем, что невозможно стало различить, где же заканчивается неживая, механическая часть сущности пришельца и начинается одушевленная. Представьте себе прочнейшую скорлупу, непроницаемую броню, которая под воздействием определенных импульсов-команд может стать пластичной и мягкой, как теплый воск. Представьте совершеннейшие машины, устройства, преобразующие любое внешнее воздействие в энергию, необходимую для поддержания жизни и работы двигателей, мощные компьютеры, о каких мы даже и мечтать не можем (им в конце концов пришелец поручил перерабатывать информацию об исследованиях внешнего мира, отфильтровывая для себя лишь самое необходимое). Вообразите себе, наконец, бесформенное существо, похожее на амебу, все органы чувств которого соединены с приборами корабля и которое представляет из себя почти целиком невероятно развитый мозг. Это и будет пришелец. Думаю, не ошибусь, если скажу: пришелец состоял из механической и органической части. Он знал, что как бы ни была долга его жизнь, когда-то, может быть, очень скоро, она закончится, и позаботился о том, чтобы после смерти его корабль-носитель смог сам возвратиться к месту старта и привести добытые знания тем, кто его послал. Знал он также, что на обратный путь сил у него наверняка не хватит, что на протяжении всей жизни он обречен платить одиночеством за те тайны, которые отвоевывал у Вселенной и обладание которыми в прошлом казалось ему самой счастливой целью существования. Поэтому, получив сигнал с Земли, он испытал вдруг давно забытую радость. Сигнал этот излучен был в космос механическим способом, а не тем, при помощи которого пришелец общался когда-то со своими собратьями, путем непосредственного соприкосновения мыслями. Но тем не менее он исходил явно от разумного жителя Земли, нес отпечаток его индивидуальности, его чувств. И житель этот от имени своей планеты звал пришельца к себе. Недолгое радиообщение с человечеством убедило пришельца в том, что это сложное дискретное сообщество живых организмов, в контакт с которым он вступил, находится на крайне примитивной ступени развития и еще не успело осознать себя как единое целое. Почувствовав, что существа на этой планете могут испытывать потребность в приобретенных им знаниях и навыках, он отдал приказ бортовым компьютерам начать перевод накопленных пришельцем сведений в систему символов, доступных людям, и передачу их на Землю. Запросив некоторые данные, он без труда решил несколько несложных, но казавшихся людям трудноразрешимыми вопросов, связанных с экологией, медициной, энергетикой. И получил в ответ механический сигнал, означающий на языке землян благодарность. С каждым отрезком, которым пришелец измерял время, он приближался к тому, кто когда-то окликнул его с Земли и заставил прервать космические странствия. Однако чем меньшее расстояние отделяло их друг от друга, тем более начинало тревожить пришельца сомнение.
Последний приступ странной болезни произошел с астрофизиком в обсерватории, через несколько дней после проведенного с ним известным врачом психотерапевтического сеанса. Неожиданный прилив сил не застал его врасплох: теперь он ждал этого момента. Он долго готовился к нему, напрягал волю, готовясь дать отпор болезненным фантастическим видениям. «Уймись, сегодня ты меня не одолеешь», — пробормотал он своей болезни сквозь стиснутые зубы, прислоняясь к железной двери компьютерного зала. Молодой инженер-программист бросил на него удивленный взгляд и тут же вновь обернулся к мерцающему видеотерминалу.
Много раз пришелец задавался вопросом: а не ошибся ли тот, кто позвал его, уверяя, что они очень нужны друг другу? Приемные антенны корабля, нацеленные на девятую планету той звезды, которая стала теперь ориентиром в его звездных скитаниях, все еще принимали сигналы, посылаемые в космос механическим способом. И сигналы эти, преобразованные кораблем, говорили ему по-прежнему о том, что ему рады. Но соприкоснуться мыслями с тем, чьи призывы разносили на десятки миллионов километров радиоволны, ему не удавалось, хотя, кажется, он отыскал среди множества крошечных клеточек разумной материи, населявших Землю, того, кто сильнее других устал быть одиноким и позвал братьев по разуму. Пришелец пытался разговаривать с ним. Человек ни разу не откликнулся на прикосновение пришельца. А прикосновение это было уже необходимо ему. Он должен был почувствовать в ответ мысли живого существа, ставшего ему другом. Он ждал этого. Механическая часть пришельца вступила в противоречие с органической. Этого раньше не бывало. Последнюю попытку он предпринял накануне предполагаемого выхода на земную орбиту и посадки в указанном районе. Послал свой вопрос, приготовился ждать. Прошло совсем немного времени. И на пришельца обрушился ответ. Волна ненависти и страха опалила его. Отвращение, ужас, убежденность в том, что пришельца нет и никогда не было, что то тепло, которого так недоставало самому пришельцу в холодном космосе и которым он делился со своим новым другом, — лишь проявление какой-то непостижимой болезни, захлестывали удушающей волной. Какую-то долю секунды он пытался сопротивляться. Бесполезно. Пришелец понял, что он умирает. Но это не было самым страшным из того, что он понял в последнее мгновение своей жизни. Огромным комком полужидкой неживой материи он повис в прозрачном коконе, вросшем в стены центрального отсека корабля. Через несколько минут одна из металлических паутинок, оплетавших кокон пришельца, запульсировала слабым электрическим током. Корабль почувствовал, что с его живой частью неладно, и спрашивал: что случилось? Выждал немного, вновь и вновь повторяя вопрос, и снова не получил ответа. Тогда где-то в недрах механической части звездолета дрогнули реле, включающие резервные программы аварийного действия. Огромный корпус его стал плавно разворачиваться вокруг своей оси, меняя очертания. Втянулись бугры и выступы обшивки, служившие продолжением органов чувств пришельца, свернулись и прижались к телу корабля параболы приемных и передающих антенн. Один за другим оживали маршевые двигатели. Звездолет ложился на обратный курс.
Астрофизик отошел от обсерватории на несколько сотен метров и остановился. Прислушался, словно не веря в то, что неизвестный тревоживший его голос замолчал. Ни единого шороха. Ни одного постороннего звука. Лишь какая-то птица пела в придорожном кустарнике и стрекотали кузнечики. Было солнечно, ясно. Он закурил. Пройдет еще несколько часов, и чужой корабль коснется Земли. Человечество получит новое бесценное знание. Сможет взглянуть на себя как бы со стороны, чужими глазами. Но не это главное.
«Через несколько часов откроется люк, и он спрыгнет на посадочное поле космодрома. И сделает первые шаги по нашей планете. Он не может отличаться от меня стишком многим. Я понял это, расшифровывая его радиопередачи. Теперь я снова в форме, я здоров, я готов к разговору с ним. Он такой же, как я, и так же одинок. Мы пойдем по бетонке, сквозь которую проросли зеленые стебли. И он скажет мне, смешно коверкая наши слова, или на своем, непонятном для меня языке: «Здравствуй, друг». И я отвечу ему: «Здравствуй». И никогда больше не буду одиноким».
«Каменная глыба пьедестала…»
«Ночи бывают круглые и квадратные…»
ПОЕТ КОМАР
Темнота была заполнена резкими необычными ароматами остывающих трав, пронизана шорохами, потрескиванием. И если смотреть на запад, темнота казалась абсолютной. А на востоке в облачном разрыве мутно светилась луна. И, будто отражение ее, такой же мутный свет выливался из незашторенного окна одинокого дома. Ночь скрадывала расстояние — оба ночных светильника казались одинаково далекими и недосягаемыми. Но двух человек, смотревших в ту сторону, мало занимала луна. И они хорошо знали, какое расстояние отделяло их от дома — два километра восемьсот тридцать семь метров девяносто один сантиметр. Примечательного в этих людях ничего не было. Разве что комбинезоны цвета болотной грязи. Незажженная сигарета во рту у старшего. И то, что сидели они в удобных креслах перед фосфоресцирующим пультом в прозрачной кабине необыкновенного летательного аппарата. Люк в полу и окна были открыты. Что еще? Негромко тикали часы. И это был единственный звук, привнесенный людьми в ночь из своего мира.
Поделиться книгой: