Повесть о бедном солдате

— Брат почему жил за границей, — начала объяснять она. — Не знаете? А потому, что его преследовали жандармы. Он ведь всю жизнь был против царя, против помещиков и буржуев. За это его в тюрьму сажали, в Сибирь высылали. Вот и пришлось уехать за границу: жить вдали от родины. А началась революция, он, конечно, захотел вернуться. Но как проедешь? Всюду война… Французы да англичане не захотели его через свои страны пропустить. А вот немецкие социал-демократы добились, чтобы поезд с русскими товарищами прошел через Германию.

Федот хрипло засмеялся и покрутил головой.

— Ох, уж эти господа! Ну, окажи на милость, ежели он не шпион, на кой хрен ему в Расею торопиться, когда тут вокруг воюють да жрать нечего. Сидел бы себе там, в этой самой загранице, да ждал бы покудова война не прикончится. А он нет, вишь ты, через всю Германию поскакал. Нет, это неспроста, — закончил Федот и даже пальцем помахал.

— У Владимира Ильича, как и у всех большевиков, своя война, война насмерть с буржуазией, с помещиками. Да вы знаете ли, за что его вот сейчас ловит Временное правительство? За то, что он требует: войну немедленно прекратить, землю отнять у помещиков и отдать крестьянам.

— Слыха-али, — недоверчиво протянул Федот и, поплевав на цигарку, бросил ее за печку.

— Между прочим, — продолжала женщина, — Владимиру Ильичу часто пишут солдаты, такие же фронтовики, как вы. Анюта! — крикнула она. — Где солдатские письма к Володе?

— У него в столе, — отозвалась откуда-то другая сестра Ленина. — Маняша, возьми сама, у меня голова разболелась.

Женщина вышла и через минуту вернулась с пачкой писем в руке.

— Вот, товарищи, почитайте, — сказала она, кладя письма на стол.

— Мы неграмотные, — отозвался Федот. — Нам ни к чему. — Он зевнул и вышел в переднюю, прихватив свою винтовку.

Серникова взволновали слова «войну немедленно прекратить», «землю отдать крестьянам», а, кроме того, не хотелось обижать женщину, которая была с ними так приветлива и так хорошо их накормила. Он протянул руку и взял верхнее письмо. Оно было коротеньким и написано карандашом тем трудным и корявым почерком, каким пишут люди, мало привычные к письму. Так писал и сам Серников.

От первых же слов что-то дрогнуло и сдвинулось в душе Серникова, ему показалось, что наконец-то услышал он какую-то еще незнакомую и не вполне понятную правду, и потянулся к ней всем сердцем.

«Отзыв благодарности господину Ленину», — так начиналось это письмо[1]. «Мы выводим из Ваших слов, сказанных в Вашей речи, видно, только Вы один имеете сочувствие к настоящей свободе и сочувствие об измученных солдатах. Господин Ленин, Ваши слова произнесенной Вашей речи вполне соответствуют правильности. Но хотя против Вас много говорят, но кто их слушает?» Далее следовал с десяток старательно выведенных подписей и среди них два креста, поставленных неграмотными.

«Видно, только Вы один имеете сочувствие об измученных солдатах», — повторил про себя Серников, и вдруг с такой силой почувствовал себя тем самым измученным солдатом, что ему впервые за много лет захотелось заплакать. Такой горечи, такой растерянности не испытывал он никогда, даже в ту пору, когда похоронил жену. С трудом проглотив ставший в горле ком, низко опустив голову, чтобы не встретиться взглядом с женщиной, он развернул следующее письмо.

«Товарищу-гражданину господину Ленину», — так начиналось это письмо, тоже написанное карандашом и, видно, захватанное грязными руками окопников. «Товарищ Ленин! Как и многие солдаты действующей армии, я постоянно слышу разговоры о Вас и Ваших действиях, как борца за свободу и истинного друга пролетариата. Но в то же время солдат хотят уверить в том, что Вы — враг пролетариата, и подсовывают нам газеты, страницы которых пестрят нападками против Вас. И постоянно жужжат нам в уши, что Вы — враг народа и России и т. д. Но солдаты этому всему не верят и сочувствуют Вам. И вот солдаты для того, чтобы выяснить недоразумение, попросили меня написать Вам письмо с просьбой сообщить им Ваше мнение об аграрном вопросе и о положении дел на фронте, иными слова, как Вы думаете, что лучше: идти в наступление или ждать мира. Товарищ Ленин, от имени товарищей прошу Вас исполните мою просьбу».

В это письмо была вложена еще как бы записочка: «Честное мое слово и вторгнувшихся в мое положение товарищей моих, подписуемся на том положении, что оружия мы не бросим, хотя и домой пойдем и еще сильнее вооружимся. С подлинным верно расписуюсь 3-й роты 192 пехотного полка Стебликов Иван».

«Ах ты, боже мой! Да что ж это такое?» — хотелось закричать Серникову. Он сидел, все так же низко склонив голову, боясь поднять глаза. Он еще не понимал, что с ним произошло, чувствовал только, что где-то здесь, рядом, та самая правда, которую он искал, ответ на все мучительные вопросы, которые не давали ему покоя все последнее время. Вдруг ему подумалось, что о том же самом, то есть, где правда, в чем правда, спрашивают в письмах окопники, такие же солдаты, как он. На мгновение ему стало легче от того, что не он один мучается теми же вопросами. Стало быть, многие ищут ее, эту самую правду… И у кого? У того самого большевика Ленина, которого он, Серников, стережет здесь, как немецкого шпиона. Стой, как это писали солдаты? «Постоянно жужжат нам в уши, что Вы — враг народа и России. Но солдаты этому всему не верят и сочувствуют Вам». Ах, черт возьми, солдаты не верят, а он, солдат Серников, поверил.

…Всю жизнь его обманывали, всю жизнь… Почему-то ему вспомнилась несчастная Лукерья, тоже обманутая и кончившая свою жизнь в проруби. Эх, попадись ему сейчас этот господин управляющий, вот в кого, не задумываясь, всадил бы он штык. И тут мгновенным стыдом обожгло его воспоминание: он всаживает штык в корзинку, где, как ему показалось, спрятался Ленин. Найти бы в самом деле этого Ленина, рассказать ему о себе да расспросить обо всем. Нет, где уж, видно прячут его надежно, раз само Временное правительство со всеми войсками не могут его разыскать. Спросить разве эту его сестру? А что она ответит? Особенно ему, который со штыком искал здесь ее брата?..

Мария Ильинична видела, что с солдатом творится что-то непонятное. На острых его скулах проступили красные пятна, жиденькие брови свелись в одну ниточку, отражая работу мысли, одну минуту ей казалось, что глаза его наполнились слезами. «Обманутый, — подумала она. — Один из миллионов обманутых». Она вовсе не чувствовала к нему неприязни, хотя именно он проявлял такое усердие в обыске. Напротив, этот солдатик (о таких именно и говорят «солдатик», а не солдат) вызывал даже чувство жалости. И, повинуясь этому чувству, она тронула его за рукав и сказала:

— Хотите, можете взять эти письма, товарищам почитаете.

Серников поднял глаза, все еще полные муки, и тихо ответил:

— Спасибо вам.

И тут же принялся суетливо прятать письма за пазуху. Застегнув шинель, он встал и неожиданно для самого себя объявил:

— Так мы, стало быть, пойдем.

Он сам не понимал, как пришло к нему такое решение, как осмелился он самовольно покинуть пост, только чувствовал, что оставаться здесь, чтобы подстеречь Ленина, он не может. Впервые в жизни не испытывал он никакого страха перед начальством, и если бы кто-нибудь опросил его сейчас, что с ним случилось, он ответил бы: «Так что взбунтовался».

Прихватив винтовку, он вышел в прихожую и решительно объявил Федоту:

— Пошли!

— Ты что, сдурел, Недомерок?

— Я тебе не Недомерок, а начальник караула. Приказываю: пост снимаю, пошли отсюдова.

Федот от удивления открыл щербатый рот, но, пожав плечами, — ему на все было наплевать, — отправился за Серниковым, который уже спускался с лестницы.

— О-ох, поспать бы сейчас, — проговорил Федот уже на улице. — Слышь, а ведь влетит тебе за это самое, за самовольство-то. Хотя нынче слобо-ода. — Он широко зевнул.

В казарме Серников сам разыскал фельдфебеля и доложил:

— По приказу господина юнкера оставлен был в квартире пост. Я — за начальника. Пост этот я снял, потому как товарищ Ленин никакой не шпион германский.

От такой неслыханной наглости фельдфебель не то чтобы побагровел, а стал даже синим.

— Что?! — заорал он, выпучив глаза. — Самовольно снял пост? Да тебя ж за это под суд! Под расстрел! Бунт?! Погоди-ка, сперва я с тобой сам разделаюсь! — Он поднес к носу Серникова свой кулачище, которым не раз дробил солдатские зубы.

Но Серников, всегда робевший и осмеливавшийся произносить только такие уставные слова, как «Рад стараться», «Никак нет» или «Так точно», на этот раз ничуть не оробел. Отступив на шаг, он быстро передернул затвор винтовки, с которой так и не расстался, и коротко, даже как-то сквозь зубы, произнес:

— Застрелю!

С минуту ошеломленный фельдфебель стоял как истукан, выпучив глаза, потом круто повернулся и зашагал. «Ротному пошел докладать», — равнодушно подумал Серников и отправился в казарму. «Ежели придут арестовывать, стрелять буду, а не дамся», — решил он.

Но ни ротный, ни фельдфебель в казарме так и не появились, и это показалось Серникову признаком одновременно и отрадным и зловещим. Отрадным потому, что сейчас, значит, оставят его в покое и он сможет еще раз хорошенечко подумать обо всем, что с ним случилось, а зловещим потому, что если господин ротный сразу не призвал бунтовщика к ответу, значит, вместе с фельдфебелем задумал какое-нибудь особое наказание.

Тем временем Серников вместе со всей ротой сходил пообедать, потом поужинать и наконец улегся спать. Но сон к нему не шел: он думал. Значит, с этим господином товарищем Лениным его обманули. Ах, гады, ведь окажись Ленин дома, Серников и в самом деле мог бы пырнуть его штыком… Ладно, ну а как с войной и с тем самым обещанием, что, дескать, побьем германца, пойдем по домам, а там и насчет землицы вопрос будет в два счета решен? Ясное дело, и это тоже обман, потому что кто же из господ сам по своей воле отдаст мужикам свою землю?.. Она и война-то небось барам только и нужна, чтобы побольше землицы отхватить. Стой, а как же с присягой? Ведь присягал же он, как и все другие, верой и правдой постоять за царя и отечество? А где он, царь-то? — тут же с горькой усмешкой спросил сам себя Серников. — Сковырнули царя… Стало быть, и царь тоже был обманом, и напрасно им стращали, напрасно гнали за него умирать. Сгинул, как небылица, и за кого же теперь, опрашивается, надобно идти умирать? За господина Керенского, того самого, что объявил большевиков главными врагами? Ах ты, гад, вот ведь как обманул! Ну нет, больше он, Леонтий, на обман не поддастся. Баста!

И тут так ему стало обидно, что столько лет его обманывали все-все — и сам царь, и этот новый правитель Керенский, и господа офицеры, и фельдфебель Ставчук, и юнкера, и господин управляющий, — что он не выдержал и заплакал. Плакал он тихонько, засунув в рот кулак, вздрагивая всем телом и удивляясь забытому соленому вкусу слез. Обида огромная и злая, как зверь, царапалась и ворочалась в нем, не давала покоя и была так сильна, что хотелось завыть. Незаметно для самого себя он заскулил, тихо и жалобно, как собачонка.

И вдруг кто-то потряс его за плечо.

— Ты чего это, Недомерок? — услышал Серников голос соседа Корзинкина, пожилого солдата со шрамом, пересекающим лицо наискось — от уха до подбородка. — Чего, говорю, скулишь? Ай обидел кто?

Леонтий замер, испуганный и удивленный. Никто никогда не интересовался его душевным состоянием, никто никогда не проявлял к нему участия, первый раз в жизни его пожалели. От этой мысли Леонтию сделалось еще горше, и, не в силах сдержать себя, он затрясся от рыданий.

«Эх, вот ведь незадача, — прошептал сам себе Корзинкин, топчась у койки и с недоумением поглядывая на вздрагивающую под суконным одеялом спину соседа. — До чего ж скрутило парня!.. Как его по фамилии-то? Черт, не знаю ведь… Недомерок и Недомерок. Гм…»

— Слышь, что ли, пойдем покурим. А? Ну ладно, будя, чай, не девка. — И он неумело погладил вдруг притихшего Леонтия по плечу.

Последний раз судорожно всхлипнув, Серников выпростал из-под одеяла ноги и как был, босой и в кальсонах, пошел за Корзинкиным в курилку. Тут, присев на пол и жадно затягиваясь дымом цигарки, он торопливо и немного сбивчиво поведал случайному собеседнику все, что произошло с ним за последние сутки, а потом и обо всех обманах, которые он терпел всю жизнь.

— Стой-ка, — заинтересованно сказал Корзинкин. — Стало быть, это ты с юнкерами за товарищем Лениным охотился?

Серников только вздохнул и горестно покивал головой.

— Та-ак, — протянул Корзинкин. — Погоди-ка здесь, я сейчас возвернусь.

Он торопливо затопал в спальню и скоро вернулся. Вместе с ним пришел председатель полкового комитета рыжеусый Федосеев. Оба были одеты по всей форме. Огромный и массивный, как конь, Федосеев с удивлением поглядел сверху вниз на сидевшего у стены на корточках Леонтия и вдруг дружелюбно спросил:

— Тебя как звать-величать, друг? Серников? Леонтий? Слушай, товарищ, верно Корзинкин говорит, что ты с юнкерами ездил товарища Ленина арестовывать?

Леонтий, польщенный тем, что вот его не только товарищем назвали, но еще и фамилией поинтересовались, начал вновь рассказывать все, что приключилось с ним вчера, но когда он перешел к обманам, которые так долго терпел, Федосеев его остановил и, отведя в сторону Корзинкина, о чем-то с ним зашептался. Корзинкин кивнул и, одернув на себе гимнастерку, куда-то торопливо ушел. Федосеев присел рядом с Серниковым, скрутил здоровенную, как ружейная гильза, цигарку и велел Серникову выкладывать, только по порядку, все, что он хотел рассказать. По порядку у Серникова не очень-то получалось, тем не менее он поведал и этому собеседнику о своих обидах. Федосеев слушал внимательно, с интересом посматривая на тщедушного солдатика, который, видно, не столько умом, сколько собственной шкурой дошел до настоящей правды.

— Эх, Леонтий ты, Леонтий, бедовая твоя голова, — сказал Федосеев, дослушав печальную повесть до конца. — Выходит, товарищ Ленин тебе помог глаза-то раскрыть. Вот бы тебе выступить на солдатском митинге да обо всем и рассказать, потому как в полку много таких, которые до правды еще не дошли, одним словом — темных.

— Это мне-то, на митинге? — безмерно удивился Серников.

— А чего ж? Ты-то теперь знаешь, на чьей стороне правда и кому надо верить: Ленину ли с большевиками или Керенскому с юнкерами. А другие — темнота. Надо им глаза открыть?

— Да я… да боязно как-то, — залепетал растерянный Леонтий. — Говорить-то я не дюже горазд.

— Э, брат, ты ране и из винтовки стрелять не умел. А говорить — не людей убивать. Скажешь! Письма солдатские к Ленину прочтешь. Это, понимаешь, самая сильная агитация.

Что такое агитация — Серников не знал, но немного приободрился и пошел в казарму за письмами, которые хранил под подушкой. Заодно он оделся, а когда вернулся в курилку, там уже снова оказался Корзинкин. Он запыхался — видно сильно спешил — и, расстегивая ворот гимнастерки, говорил Федосееву:

— Доложил. Там уже знают и приняли меры. Говорят, не беспокойтесь, спрячем.

За окнами, покрытыми пылью, словно солдатское сукно ворсом, быстро светало. Яркая июльская заря осветила глубокие колодцы питерских домов, зажгла зайчики на стеклах, нашла щелку и пробилась в сумрачную казарму, щекоча острыми лучиками суровые лица спящих солдат. Скоро побудка…

Митинг состоялся тотчас после завтрака, хотя кое-кто из офицеров, осмелевших после недавних событий, пытался воспрепятствовать. И все же не те были времена, чтобы солдаты, да еще окопники, покорно слушались господ офицеров.

— Даешь митинг! — понеслось по плацу. — Желаем! Долой офицеров!

На ящик, поставленный посреди плаца, взобрался Федосеев, поднял руку, дождался тишины и зычным своим голосом начал:

— Товарищи солдаты! Вы меня знаете?

— Знаем! — дружно отозвалась толпа.

— Верите мне?

— Верим!

— Вот послушайте, что я вам скажу. По приказу Временного правительства позавчера была разгромлена редакция большевистской газеты «Правда». А за что, известно вам это?

Толпа угрожающе загудела, и чей-то звонкий голос крикнул:

— Давай, Федосеев, говори, чего там!

— А за то закрыли «Правду», за то разгромили ее редакцию, что нам, солдатам, говорила она чистую правду. А в чем она, наша солдатская правда, товарищи? Правда наша очень простая и всем понятная. Долой войну — это раз, землю крестьянам — это два. Верно я говорю?

— Верно! Правильно! Давай, Федосеев, шпарь дальше!

«Ловко! — думал Серников. — И до чего ж все просто да ясно, эдак и я мог бы».

— Но кое-кому эта правда не по вкусу, — продолжал Федосеев. — Например, господам офицерам да юнкерам. — Федосеев сделал паузу, чтобы переждать вновь возникший угрожающий гул. Бросив взгляд вокруг, он усмехнулся, заметив, как державшиеся кучкой офицеры, быстро переговорив между собой, поспешно ретировались. Ага, не понравилось! — И по приказу Временного правительства они позапрошлой ночью послали отряд юнкеров арестовать вождя большевиков товарища Ленина. — Толпа негодующе взревела, и опытный оратор Федосеев помолчал, нарочно давая накалиться страстям. — А себе в подмогу, — продолжал он, покрывая своим зычным голосом рев толпы, — взяли они кое-кого из самых темных, обманутых солдат.

— Да не томи ты душу, скажи, Ленина-то заарестовали али нет? — послышались крики.

— Нет, товарищи, к счастью, Владимира Ильича Ленина они не нашли.

— А кто из солдат ходил? Нашего полку, что ли?

— Были и нашего полку. Вот, например, Серников.

— Серников? Это какой же? — посыпались разноголосые вопросы. — Нет у нас такого, не знаем! Давай его сюда! Пристрелить гада!

Серников сильно испугался и с тоскою подумал, что и Федосеев, видно, его обманул и сейчас рассерженные солдаты сделают с ним что-нибудь ужасное, может быть даже убьют. Он хотел было выбраться, куда-нибудь скрыться, но было поздно: Федосеев, спрыгнув с ящика, подтолкнул Леонтия своей мощной ладонью вперед, проговорив:

— Да ты не бойся, браток, расскажи им все, как было.

Очутившись на ящике, Серников обмер, почувствовав, что слова выговорить не в силах. Солдатская толпа на мгновение притихла, потом разразилась удивленными возгласами:

— Тю! Это ж Недомерок!

— Вона что, у него, оказывается, и фамилия есть!

— Эй ты, вша окопная, как же ты посмел?

Но Федосеев уже поспешил на помощь испуганному Леонтию. Встав рядом с ним на ящик и подняв руку, он дождался, когда волнение немного уляжется.

— Товарищи! Вы не должны обижаться на Серникова, его ведь и самого обманули. Но он нам, то есть членам полкового комитета, сам все рассказал. Вы послушайте его. — И тихо Серникову: — Давай, браток, не тушуйся, дуй посмелее.

Серников набрал побольше воздуха, обвел глазами толпу солдат, смотревших на него уже без враждебности, скорее, с любопытством.

— Братцы! — начал он и остановился. — Братцы!.. — И вовсе смолк.

— Ты давай расскажи, как юнкера тебя обманули, — шепнул сзади Федосеев.

— Братцы! — снова начал Серников, умоляюще прижимая руки к груди. — Так я же обманутый. Всю жизнь меня обманывали. Вот, скажем, с Лукерьей как получилось. Потребовал ее, значитца, к себе господин управляющий… — И он, торопясь и не замечая одергиваний ахнувшего Федосеева, рассказал неожиданно притихшей толпе историю гибели своей жены.

В молчании придвинувшихся к нему солдат Леонтий угадал сочувствие, и, когда кто-то сокрушенно выдохнул «Да-а, паря, история!», он испытал сам к себе жалость и уже с полным доверием к слушателям принялся рассказывать обо всех остальных обманах, из которых состояла его жизнь.

Слушали его со все возрастающим вниманием и сочувствием: собственно говоря, все они были такими же обманутыми, все переживали истории, очень похожие на ту, которую сейчас выкладывал им этот солдат. А Леонтий говорил уже без удержу, свободно, точно с родными делился. Пересказав все свои беды, все горькие обиды, он во всех подробностях описал, как вместе с юнкерами искал Ленина.

— Стой, братцы, а ведь вместе со мною был Федот, нашего же полку солдат.

— Какой такой Федот? Подавай его сюда! — послышались возгласы. Леонтий вытянул шею, вертя головой, обшарил толпу и вдруг обрадованно вскрикнул:

— Да вон же он! Федот!