Помоги проекту - поделись книгой:
«То есть счастья волосы на теле не приносят?»
«Не больше, чем их отсутствие».
«Черт».
Тут я задумалась: может, я деградирую?
В последний день поездки, прямо на вьетнамском пляже, я заплатила за депиляцию ног нитью. Это был эксперимент. Мне делали депиляцию нитью только на лице. К тому же женщина на пляже следила за мной последние три дня и щипала за волоски на ногах, когда я проходила мимо.
Я села на досочку на песке, в десяти метрах от воды. От солнца меня закрывал большой зонтик. Волосы на тот момент были длиной в сантиметр. Женщина намотала нить вокруг своей руки, а петлю на другом конце положила себе в рот. Она скрутила нить, потом наклонилась и стала выдирать мне волосы. По ощущениям — словно стая мышей раз за разом вгрызается в кожу. Я вцепилась в покрывало, лежавшее на доске под моей попой. Пот ручьем потек по рукам, и я кричала «Больно!» вновь, и вновь, и вновь.
Она наклонилась ко мне, и каждый раз, когда я кричала: «Больно!», она отвечала: «Потом не больно, потом красиво!»
Я была поражена, что на другой стороне земного шара превалирует та же безволосая эстетика.
Я попросила женщину прекратить после половины ноги. Не смогла больше терпеть боль. Бритвой как-то человечнее получается. Грустно расставаться с волосами. Я еще не примирилась со своей растительностью на теле. То есть она мне до сих пор не нравилась. Было стыдно, что я предпочитаю видеть ноги без волос, такие они приятные, гладенькие. Но потом я села поговорить с мамой. Я откладывала разговор, но раз был последний день поездки, дальше тянуть было нельзя. Мама должна была лететь в Калифорнию, а я в Нью-Йорк.
Мама и папа сидели на деревянных шезлонгах на пляже. Мама была в темных очках, шляпе, купальнике и запросто демонстрировала всем свои ноги и подмышки. Вопреки моим воспоминаниям, ситуация была не такая серьезная. Астронавт из космоса волосы бы эти не разглядел, как я представляла в детстве, когда мама забирала меня из школы в топиках. Я присела рядом с ней, скрестив ноги — безволосую под волосатой.
«Вы вообще расстроились, когда я начала бриться?»
«Я был не рад, — сказал папа. — От природы все лучше, но это твое дело. Я просто думал, что у тебя потом могут быть проблемы, собьешься, может, с пути».
«С какого пути?»
«Ну, типа волосы отрезаешь, и они разветвляются, снова отрезаешь, снова разветвляются».
«Ты сейчас о деревьях, что ли, думаешь? Как их обрезают?»
«Ага, — сказал он. — Я это так вижу».
Я всегда думала, что мама не бреется, потому что радикально принимает себя как есть. Я хотела быть похожей на нее. Но мы никогда об этом не говорили, и тут она пояснила.
«Я стала интересоваться политикой, — сказала она. — Читала много дзенских и буддистских текстов, и мне стало казаться, что принимать себя такой как есть гораздо важнее, чем выглядеть так, как того требует общество».
Когда она это сказала, я сложила два плюс два. Осветлитель!
«Но если ты исполнена дзена и уверена в себе, зачем ты эпилируешь волосы над верхней губой?» На тот момент мама перешла от осветлителя к воску.
Мама на минутку задумалась. Открыла рот, но потом снова замолчала. И наконец ответила: «Ты права. Я осветляю волосы над верхней губой, потому что мне кажется, что так я лучше выгляжу. Так сложилось мое восприятие себя. Так что, наверное, мне не стоит называть себя дзен-женщиной, готовой показать миру всю себя».
Я уверена, что именно тогда мой взгляд на вещи начал меняться, но я поняла это только потом, вернувшись в Нью-Йорк. Сначала я подумала, что это совпадение; дело в том, что после разговора с мамой на пляже, вернувшись в отель, я сбрила все волосы на теле.
Через пару недель после возвращения из Юго-Восточной Азии я сидела на диване рядом с Дэйвом в нашей квартире в Ист-Виллидже. Я не была на лазерных процедурах целых девять месяцев, зато закончила писать без малого 12 тысяч слов, которые вы только что прочитали.
Я положила диванную подушку себе на колени, отодвинулась в угол и уставилась на Дэйва. Я пялилась на него, пока он не отвлекся от повтора сериала «Закон и порядок: Специальный корпус». Серия была про парня с фетишем снимать на видео людей, писающих в общественном туалете. Он случайно застал врасплох педофила.
Наверное, стоило подождать до лучших времен.
А может, это был тот самый момент.
«Что такое?» — спросил Дэйв, заметив, что я смотрю на него, а не на детектива Стаблера.
«Хочу, чтобы ты знал: у меня на подбородке растут волосы», — сказала я.
Он слегка улыбнулся, откинул голову набок и продолжил наблюдать за фетишистом по телику.
«Я серьезно!»
Дэйв посмотрел на меня, размышляя над подходящим ответом, но я не дала ему сказать.
Вместо этого я протараторила всю историю своей фиксации на волосах, прямо как дяденька из старой рекламы крошечных машинок Micro Machines, которая недавно снова стала популярной на YouTube. Рассказала про доктора, про лазер, про то, как по утрам себя ощипываю, про пинцет в сумочке и про то, что если он смотрит на меня под определенным углом, я сразу думаю, что он не на меня смотрит, а ищет на моем лице безобразные фолликулы.
Постепенно Дэйв стал наклоняться ко мне. Ближе. Ближе. Еще ближе.
«Что? — взмолилась я. — Что?»
Дэйв ничего не сказал. Внезапно он был в сантиметре от меня: он мог видеть каждую пору на моем лице, каждый волосок на моем теле. Его большие теплые карие глаза уставились в меня как микроскопы.
Я извивалась как уж на сковородке. Сейчас он все увидит.
И тут Дэйв легонько шлепнул меня по щеке. «Соберись, тряпка, — сказал он. — Это просто волосы».
Не поспоришь.
Мы придвинулись друг к дружке, переплетая руки и жизни, и вернулись к просмотру телика.
2. Ну ты и гида
Это случилось накануне моего дня рождения. Мы уже были женаты, и мои свекровь и свекор решили пригласить нас в ресторан, чтобы отметить его заранее. Мы отправились в итальянский ресторанчик под названием Supper неподалеку от дома. К нам присоединились брат моего мужа, его жена и двое детей, Алана и Адам. Место было прекрасно освещено, как умеют только в Нью-Йорке: сидящих напротив было не разглядеть. Я могла шар для пилатеса в бороде и кудрявом парике принять за своего мужа. Чтобы найти хлебную корзинку, нужно было использовать звуковой эхолокатор. Не найти места лучше, если у вас на лице прыщи.
После ужина мы прошли пару кварталов до лавки мороженого Odd Fellows: они готовят самодельные вафельные стаканчики. Запах — сладкий, нежный, именно так, наверное, пахнут подмышки домохозяйки Бетти Крокер из винтажной рекламы тортов.
Я нечасто общаюсь с детьми. Они меня пугают, потому что любят уставиться на тебя и потом спросить: «А отчего у тебя нос кривой?» Или заглянут прямо в душу и скажут что-нибудь жуткое типа «Ты умрешь!».
Я все время думаю, хочу ли стать мамой, наблюдая за детьми вокруг. Когда я думаю о ребенке из фильма «Джерри Магуайер», в очках, с милыми приступами астмы, сразу хочу забеременеть. Но если вижу живых детей, которые не читают сценарий романтической комедии по бумажке, сразу хочу записаться на стерилизацию.
Моя мама мечтает, чтобы я продолжила наш род, и, зная, как я реагирую на чужих детей, очень расстраивается, когда они плохо себя ведут. «Когда они твои, все иначе», — уговаривает она меня. За прошлый год она стала чувствительной к плачущим младенцам. Однажды мы были в супермаркете, выбирали цельнозерновые крекеры Triscuits, и мама сказала: «Когда они твои, все иначе».
«Мы можем их купить, — ответила я. — Смотри, распродажа: пачка за $2.95».
Мама покачала головой, и я расслышала плач, который доносился из молочного отдела.
Но в этот вечер все было иначе. Мы с детьми заказали один и тот же вид мороженого — ванильное с кондитерской обсыпкой. Это сплачивает. Алана встала со мной рука об руку с одной стороны, Адам с другой. Они не смотрели вверх со словами: «У тебя волосатые ноздри!» Они просто смеялись и улыбались, пока мы шли троицей. Они кричали: «Быстрей! Быстрей!» Мы рванули вперед, оббегая прохожих, и оставили остальных взрослых позади.
В этот момент я подумала:
После мороженого все отправились к нам в квартиру для обстоятельного прощания. Когда дети вошли к нам, они сразу захотели посидеть в моем бирюзовом бархатном кресле. Это кресло не досталось мне по наследству: оно — мой первый и единственный собственный предмет мебели. Покупая кресло, я разошлась не на шутку. Повторюсь: речь идет о бирюзовом бархатном кресле.
Я наконец поняла, почему мама расстраивалась, когда люди говорили, что ее первая крутая машина, кабриолет LeBaron, бежевого цвета. «Он цвета шампанского», — поправляла их мама.
Вся мебель, которой я владела до этого трона, была с улицы. Например, нашему дивану, небольшому, коричневому, было где-то 15 лет, и я уверена, внутри его подушек таится сибирская язва.
Новое кресло было тем ценнее, что мы его чуть не лишились еще до того, как оно попало к нам в квартиру. В просторном магазине мебели оно выглядело крошечным, как оттоманка для мышей-песчанок. Но подняв его на два лестничных пролета, грузчики заявили, что оно не лезет в нашу дверь.
«Вот дерьмо», — крикнул один из них.
Другой вытер пот со лба: «Господи Иисусе. Опять».
Оказывается, фантазии людей о мебели довольно часто оказываются больше, чем их квартиры.
«Вы его хоть измеряли?» — спросил грузчик с таким видом, будто сейчас мне вмажет.
«Конечно», — ответила я, вторую часть предложения произнеся про себя: «у себя в голове».
Обычно я классно управляюсь с объемами. Смотрю, например, на остатки супа в кастрюле и легко подбираю правильный размер пластикового контейнера. Это один из моих главных талантов в жизни.
Джонни, управдом, спас ситуацию, сняв входную дверь с петель и освободив критические четыре сантиметра. Потом он взял с нас 60 долларов, чтобы повесить дверь обратно. Я сначала обиделась за такое вымогательство, но потом вспомнила, как Джонни извлек клубок волос размером с ламу из слива нашего душа. Он не только 60 баксов заслужил, но еще и медаль, и чтобы его лицо добавили на гору Рашмор.
Я все это рассказываю, чтобы объяснить, что в тот судьбоносный вечер, когда дети пришли к нам домой, я невероятно сильно хотела защитить свое кресло. Когда его привезли — всего несколько дней прошло! — я не поделилась даже с мужем. Казалось глупым, что о мягкое новенькое сиденье будут тереться бесчисленные зады. То, что раньше казалось ужасным — пластиковые чехлы на диваны, — теперь стало смелым, бескомпромиссным решением, которое принимают бабульки по всему миру. Прекрасный древний обычай!
Когда дети вошли в квартиру и захотели рассесться в моем кресле, я уж было приготовилась дать отпор. Но мы только что провели такой чудесный вечер вместе. Я так впечатлилась нашим гарцеванием до квартиры — было весело! — что даже не заметила классического нью-йоркского одеколона (букет гниющего крысьего трупа со стылой мочой), которым вечно воняет у нас на углу.
И главное — муж посылал мне свои фирменные испепеляющие взгляды. Не хватало только красных лазерных лучей, палящих по мне из его зрачков. Он видел по моим глазам и позе, что я не хочу давать нашим племяшкам садиться в мое новое кресло, и он этого не одобрял.
Скрепя сердце, я разрешила детям присесть.
Они сели лишь на секунду, повертелись, и им быстро надоело. Отчасти я была рада, что они слезли с кресла, не успев причинить ему зла, с другой стороны, я была обижена, что они так быстро охладели к божественному креслу. Я уселась на нем, а дети легли на ковер в гостиной и стали расчленять Мистера Картофельную Голову.
Потом мы попрощались, и родственники ушли.
На следующий день наступил мой день рождения. Это единственный день в году, когда я могу без всякого повода ожидать, что меня все будут баловать. По логике я понимаю, что жить на нашей планете — уже подарок и что надо всегда оставаться благодарной и праздновать день рождения, собирая с нашей дорогой Земли мусор. Но каждый раз со мной что-то случается, и я превращаюсь в чудовище. Мне очень жаль родных. К вечеру муж обычно называет меня Именинным Маранстером (Mara + monster = Maranster). Я даже на неодушевленные предметы обижаюсь. Красный сигнал светофора страшно бесит. Неужели он не знает, что в этот день много лет назад я появилась на свет из материнского чрева?
Уж не знаю, почему я стала такой. Единственное, чем меня баловали на день рождения родители, — разрешали выбрать, что я хочу на ужин. Я всегда выбирала вареную камбалу с паровым рисом и кляксой полуфабрикатного голландского соуса от Knorr. А в остальном — то же самое, что и в прочие суровые будни.
В этот день рождения я отпросилась с работы, потому что, ясное дело, никто не должен работать в свой день рождения. Моя подруга Мэгги повела меня в спа под названием «Древние бани Aire». Атмосфера там такая, будто бордель скрестили с Испанией времен конкистадоров. Голые кирпичные стены, свечи и бассейны со стоячей водой напоминали мне о средневековых геноцидах и эпидемиях холеры, но с легким романтическим налетом — ну, будто я путешественница во времени.
Мы провели там два часа, перемещаясь из джакузи в сауну, пока не проголодались. Тогда мы пошли в раздевалку и переоделись. Я закончила раньше Мэгги — у нее столько волос, что их надо целый час сушить феном. Хоть я и волосата телом, на голове у меня три волосинки, которые и сушить не надо: муравей чихнет — уже все высохло. И вместо того чтобы беситься, что Мэгги так долго собирается, я стала проверять, нет ли в телефоне новых поздравлений. Вот брат мужа пишет. Хоть мы и праздновали вчера, я решила, что он захотел меня поздравить в сам день рождения.
«Здорово было вас повидать и провести время вместе. Кстати, у обоих детей вши. Мы узнали только когда вернулись домой. Сорри!»
Э-э, что?
Возможно, правила поведения успели измениться — но обычно, если у кого-то стыдная болезнь, принято звонить, а не писать СМС.
Я перечитала сообщение. Не хотелось выходить из себя, но ведь это был мой день рождения!
Я вспомнила, как не хотела пускать детей на бирюзовое бархатное кресло. Все же я не такая уж и задница. Шестое чувство подсказывало мне: дети заражены!
Мне срочно требовалась моральная поддержка. Я привлекла внимание Мэгги, заорав так, что даже фен перекричала. Мэгги — насквозь позитивный человек. Она может увидеть, как кому-то в жуткой автомобильной аварии оторвало ногу, и умудриться сказать что-то обнадеживающее. «Зато нога в целости и сохранности!» И скажет она это с такой уверенностью, будто всем известно, что оторванные конечности живут полноценной жизнью и даже получают докторские степени.
Мэгги присела на скамейку, пока я металась, вспоминая каждое прикосновение к детям накануне. Я вспомнила темный ресторан, лавку с мороженым, как мы гарцевали до квартиры. Тогда все казалось милым и забавным, как в мюзикле «Звуки музыки». Но теперь я понимала, в чем подвох: это вши заставили детей подбираться поближе к моим волосам. А ведь я почти убедилась, что тоже хочу детей!
«Мара, перестань, у тебя не будет вшей», — сказала Мэгги.
К тому моменту мы уже вышли на улицу и пытались перейти дорогу — светофор откровенно не врубался, что у меня день рождения.
«Откуда ты знаешь?»
Она напомнила мне, что я не притрагивалась к детям. Чтобы заразиться, надо прямо тесно прижиматься. Вши не умеют летать. «Вы терлись головами?» — спросила она в четвертый раз.
«Нет».
«Видишь! Все будет в порядке».
Когда мы с Дэйвом встретились за праздничным ужином, мне ужасно хотелось кому-то пожаловаться, но Дэйв не поддавался.
Обычно он волнуется по поводу внешних угроз — убийц, грабителей, крошечных существ с острыми зубами, — а я переживаю об опасностях внутренних, типа рака или вероятности того, что сердце взорвется. Но пока я уплетала именинные энчилады, мы поменялись ролями.
«Не волнуйся», — сказал Дэйв.
«Но. У. Нас. В. Квартире. Были. Вши», — сказала я в восьмой раз.
Я представляла этих маленьких насекомых как грабителей. Только вместо кражи и нанесения телесных повреждений они планировали сожрать наши головы.
«Все будет хорошо», — сказал Дэйв.
В ту ночь я почувствовала пощипывание на скальпе. Наверное, показалось, хотя кто его знает. Я ткнула Дэйва и попросила его разобраться в ситуации. Он закатил глаза, но послушался. Брачные клятвы — не хухры-мухры.
Дэйв посадил меня под лампочку и уставился в мой пробор. Я сразу вспомнила дни проверок на педикулез в младшей школе. Хотя первая случилась у меня аж в детском саду: медсестра надела латексные перчатки и сказала нам всем сесть в позе лотоса на ковре и ждать. Мы опустили подбородки к груди и спокойно ждали, пока она всех осмотрит.
Я жутко боялась: что же она будет делать? Но тут подошла моя очередь, и виртуозные руки опустились мне на затылок. Глаза у меня закатились, а руки покрылись мурашками, пока медсестра разделяла мои волосы на маленькие пряди и просматривала каждый миллиметр моего скальпа. Проверка на вшивость, подумала я, должна длиться вечно. Ничего нет приятнее выявления паразитов.
С того дня я всегда радуюсь, когда вижу медсестру в латексных перчатках (хотя это подводило меня, и не раз).
Поделиться книгой: