Помоги проекту - поделись книгой:
Не люблю эти журналы и считаю их пустышками, тратой времени, но лишь потому, что они меня захватывают и держат по несколько часов. Стыд, да и только: вместо того чтобы разбираться в причинах экономического кризиса, я хочу читать о том, как часто Анджелина Джоли прибегает к услугам няньки.
Значит, захожу я в комнату для лазерных процедур, представляю себя безволосой девушкой с обложки и прошу мастера врубить лазер на полную катушку. Ну, в безопасных пределах, конечно.
«Будет больно», — говорит она мне.
«Не важно», — отвечаю я.
«Скажите, если слишком высокая мощность!»
«Недостаточно высокая! Не стесняйтесь!»
Волосы превращают меня в психопатку. Никогда я себя так не веду, ну, может, только когда пеку булки. (Я настоящий контрол-фрик в вопросах выпечки.)
«Американский лазер» находился в том же здании, что и кастинг-агентство. Иногда в лифте я бормотала себе под нос диалоги из «Трамвая „Желание“» и наносила на губы бальзам, чтобы никто не узнал, куда я на самом деле направляюсь.
Я также скрывала это от своего парня, Дэйва, с которым мы встречаемся с 2008 года. Я выбрасывала напоминания о записи на прием, чтобы он их не нашел, и использовала секретный шифр — «пообедать с Лесли» или просто «!» — когда записывала их в свой календарь.
Когда мы съехались в 2010 году, возникла новая проблема. Находиться в постоянной близости друг с другом — чертовски опасно. Я занималась депиляцией, словно я десантник на тайной операции. Запасные лезвия и пинцеты я прятала по сумкам и по углам ванной. Настоящим спасением оказались соревнования по ММА. Дэйв залипал на диване часами, наблюдая за тем, как борются друг с другом безволосые мужчины, пока я тусовалась в ванной с моим нержавеющим пинцетом марки Tweezerman. Если Дэйв спрашивал, что я там застряла, я говорила, что давлю прыщи или жду, пока молоко из утреннего кофе проделает путь по моим кишкам. Это его затыкало.
Мне было легче признаться Дэйву в том, что я какаю, чем в том, что я выщипываю волосы. Если он узнает, что я волосатая, в его глазах я стану испорченной, сломанной. Как когда покупаешь подержанную тачку, а потом узнаёшь, что она полное дерьмо. Но также мне хотелось, чтобы он меня знал и принимал такой, какая я есть. Я знаю: когда мы обнимаемся, а я только и думаю, как бы так повернуться, чтобы Дэйв не увидел какой-нибудь волосок, вырвавшийся на свободу, это не укрепляет наши отношения. Если уж быть совсем честной, я бы это не писала, если бы мы не помолвились. Если бы я не скрывала волосатость в те дни, когда часто ходила на свидания, это уничтожило бы мой рейтинг на JDate [3] и match.com [4].
Не продашь ведь машину, если всем показывать, что у нее глубокая кривая пробоина на водительской двери.
Мне жутко не нравится так думать, но что поделать.
И раз уж я говорю о том, что мне не нравится, — это немного не в тему, но больше всего я ненавижу, когда другие девушки хвалят мои брови. В нулевых густые брови вновь вошли в моду. «Ох, какие пышные, красивые, вот бы мне такие», — говорят подруги. Комплименты обычно поступают от светловолосых, светлокожих женщин. Хоть бы раз густобровая женщина сказала что-то о моих бровях. Знаете почему? Они-то знают всю подноготную. Если бы светлые красотки знали, какую веселую жизнь нам устраивают эти две вредные гусеницы, они бы всплеснули руками и убежали прочь.
В общем, на лазер я ходила три года.
Когда подошел к концу последний визит, я попросила поговорить с менеджером.
«Процедура не помогла», — сообщила я ей.
Я хотела, чтобы подбородок был гладким, как кусок полированного гранита, или деньги назад. Хотя я знала правду. Лазер хорошо помогает при темных волосах: лобковых, под мышками, на мужской бороде. Все потому, что он реагирует на меланин в фолликуле. Что же до светлых, тонких волос вроде моих добрых приятелей на подбородке, то на них лазер не всегда действует.
«Лицо вообще капризное, — ответила менеджер. — Мы так всегда клиентам и говорим. Если хотите, мы запишем вас на еще один сеанс».
«Зачем мне еще сеансы, если за три года не помогло?»
«Лицо очень капризное», — повторила менеджер.
Я на нее уставилась. Менеджер захихикала.
«Почему вы смеетесь?» — спросила я.
Она выпрямила спину и расслабила челюсть.
«Это не смешно, — сказала я, повысив голос. — Я. Все. Еще. Волосатая!»
Я встала и вышла, не закончив разговор. Я ушла со знанием, что никогда не вернусь, хотя втайне мечтала запереться в одном из кабинетов с лазером и жалить себя в лицо на полной мощности, пока меня оттуда не выведет спецназ.
Я знала, что больна, но как еще обрести гармонию с собственным телом, если не сжигать кожу с помощью оружия?
После визита к врачу и посещения лазерной клиники я несколько месяцев пребывала в волосатых муках, подготавливая следующий шаг. Вместо того чтобы жить здесь и сейчас, избавляясь от каждой волосинки по мере ее появления (хотя этим я тоже занималась), я начала задумываться о странной иронии этой ситуации. Чтобы стать полноценной женщиной, мне необходимо избавиться от части себя. Но почему? Зачем стыдиться и бояться естественных проявлений женской природы? Необходимость быть безволосой заставляет меня скрываться от жениха, тратить тысячи долларов, чувствовать себя хуже других женщин.
Долгие годы я притворялась, будто у меня нет того, что очень явно присутствует. Это отнимает кучу энергии.
Я люблю получать ответы на вопросы, поэтому я притворилась репортером и позвонила в журнал Allure. Я попросила к телефону редактора рубрики красоты, Хизер Мьюр. Честно говоря, Хизер мне не нравилась еще до того, как мне удалось с ней поговорить. Мне не нравились ее взгляды, а к тому же ее имя ассоциировалось у меня с легким светлым пушком на бедрах, который даже сбривать не надо. И хотя я следую некоторым трендам красоты, которые пропагандируют журналы и сама Мьюр, в целом я против того, чтобы кто-то выдавал свое субъективное мнение за аксиому для миллионов женщин. Именно из-за таких, как Мьюр, я за последние пятнадцать лет перенесла столько боли во время удаления волос, что испытай я всю эту боль разом, исход наверняка был бы летальным.
«В целом вы хотите выглядеть как можно более ухоженно и чистоплотно, и устранять нежелательные волосы для этого тоже нужно, — объяснила Мьюр. — Ухаживайте за ними и будете выглядеть на все сто».
Во время разговора я хотела повеситься. «Но почему мы пытаемся избавиться от волос?»
«Чтобы быть более уверенными в себе, — ответила она. — И чтобы нас лучше принимало общество».
Эта телка явно была блондинкой. Я это чувствовала. В крайнем случае камбоджийкой.
Мьюр привела в пример комедийную актрису Мо'Ник, которая явилась на вручение награды «Золотой глобус» в 2010 году с волосатыми ногами, как притчу во языцех. «Это табу, всем было неловко, все смеялись, — пояснила Мьюр. — Вот пример девушки, о которой говорят: упаси господь».
Мьюр рассказала про тренды на бикини и процитировала Синди Баршоп, которая основала сеть салонов Completely Bare («Полная обнаженка», начальные буквы перекликаются с инициалами Синди). Салоны специализируются на лазерном удалении волос. Баршоп недавно попала в газеты, так как организация по защите прав животных PETA осудила ее лобковые парики из лисьего меха. Да, парадокс: Синди считает, что волосы надо выдирать, а потом украшать гениталии яркими перьями и мехом животных.
Я понимала, о чем говорит Хизер. Я сама только недавно попробовала бразильскую депиляцию. В октябре, перед днем рождения Дэйва. Специально для него я удалила все волосы на лобке, остался только маленький треугольник посередине («посадочная полоса»).
Дэйву понравилось. Очень.
Я расстроилась. «Что, тебе не нравится, когда у меня все натуральное? Когда я — это полностью я?»
«Это мне тоже нравится, — сказал он. — Ты мне нравишься в любом виде».
«Кажется, так тебе приятнее».
«Ты разве не специально сделала это к моему дню рождения, чтобы сделать мне приятное?»
«Да, но…»
Тут я поняла. Нет, ничего я не поняла. Я перенесла еще один болезненный ритуал, но зачем — не могла объяснить ни себе, ни своему бойфренду.
В конце концов, без волос на лобке странно. Когда-то я так гордилась волосами, а тут их не стало, и это вызывало одобрение. Будто бы у меня вместо вульвы птенец, розовый, только вылупившийся. Я засунула его в штаны, и теперь он потихоньку задыхается у меня между ног. К тому же я поняла, как мало ценила лобковые волосы, когда оказывалась в душе без мочалки. От мохнатки есть польза — и в самом деле немалая: например, она прекрасно помогает намылиться.
Я думала, что я одна такая смекалистая, пока не прочитала книгу «Голая женщина» Десмонда Морриса о племени, живущем на архипелаге Бисмарка в южном Тихом океане. Люди этого племени пользуются лобком, чтобы вытереть руки, когда они испачкаются или намокнут. «Прямо как мы полотенцем».
Впрочем, самое жуткое выяснилось, когда после депиляции лобковые волосы стали отрастать. Выглядело как лишай, а по ощущениям тянуло на ветрянку.
Вернемся к Синди Баршоп, нашей королеве чистоты. Раз уж Allure и другие журналы о красоте на нее ссылаются (конечно, это внушало страх за будущее Америки и психику всех волосатых женщин, ее населяющих) — то справедливости ради мне стоило с ней встретиться. Я отправилась послушать Синди Баршоп в ее салон на Пятой авеню.
Баршоп была участницей четвертого сезона реалити-шоу «Настоящие домохозяйки Нью-Йорка». Это значит, что она высокая и худая, широкие скулы и надутые губы. Я из принципа уже была против нее.
«Это мода», — сказала Баршоп, сидя в своем заднем офисе — угловой секции салона, отгороженной стеклянными створчатыми дверьми от приемной, обставленной в стиле барокко. «В смысле мы все это знаем. У женщины не должно быть волос на лице. Оно должно быть ухожено. В других местах тоже нет волос. Никто ведь не говорит: «Давайте отращивать волосы на руках, выглядит классно!»
А я? Я бы сказала.
«Как вы считаете, монобровь — это нормально?» — спросила я. У меня были волосы на руках, и хотелось сменить тему, просто чтобы интервью стало объективным, а информация могла оказаться полезной.
Синди подняла глаза от телефона; она писала сообщение, пока я задавала вопрос.
«А вы сами как думаете?»
Я думала, что хочу засунуть телефон ей в глотку. Вместо этого я перешла к следующему вопросу: «А бикини?»
«Полностью голенькое все, — ответила она. — Тут вообще без разговоров».
«А как же полоски, треугольники посередине?»
«Ой, это так устарело», — засмеялась она.
«Насколько?»
«Лет пять-семь назад такое было в моде».
«Надо же, а мне вот на днях сделали».
Молчание.
Этой паузой Баршоп намекнула мне, что моя вульва настолько старомодна, будто она одета в однотонный велюровый спортивный костюм от Juicy Couture.
Потом она рассказала мне о новой линейке для девочек от одиннадцати до тринадцати лет, чтобы они могли безопасно избавляться от волос.
На этом моменте разговора я стала фиксироваться на ее верхней губе. Не могла оторваться. Это был абсолютно гладкий лоскут голой кожи. Я ненавидела все, за что она выступает, и в то же время не могла не позавидовать отсутствию волос. Ни намека на пушок. Неужели она даже во влагалище себе лазером стреляет?
Наконец я спросила эту зловредную женщину, хорошо ли ей от того, чем она занимается. Я не уточнила, как определяю ее деятельность, но про себя подумала: «уничтожение умов и ценностей миллионов женщин по всему миру».
«Я об этом особо не думаю», — ответила Баршоп.
Наконец-то ответ, в который несложно поверить!
«Но вообще да. Волосы на лице или еще где в неприглядном месте — это очень волнующая вещь. Если женщине некомфортно, она замыкается в себе. Так что да, мне нравится то, чем мы занимаемся!»
На самом деле я, конечно, понимала, о чем она говорит. Я чувствовала то же самое. Но мне стало интересно, считает ли она, что наше общество сможет стать настолько терпимым к волосам, чтобы избавиться от этого дискомфорта.
«Не могу себе этого представить, — сказала она, поглаживая свой лысый подбородок. — Это как сказать, что быть толстым лучше… То же самое. Раньше, конечно, считалось, что десяток лишних килограммов всем к лицу, но я не думаю, что мы вновь до такого докатимся. Мы развиваемся».
Во время интервью Баршоп продолжала смотреть в экран телефона и писать сообщения. Вот она снова взялась за него.
«Я вижу, что вам надо бежать», — сказала я, доставая вежливость из пучины своего гнева.
«Ой, вы такая милая», — ответила Баршоп.
Нет, Синди, я не милая. Я вас немножко ненавижу.
Синди была воистину врагом женского права на выбор. Она из тех людей, кто сужает красоту до таких рамок, в которые вряд ли кто-то уместится. Она заставляет нас ненавидеть себя. Теперь, когда я смотрю в зеркало и вижу, что на подбородке опять уродские волосы, я понимаю, что смотрю на себя глазами Синди Баршоп.
Выйдя на улицу, я бормотала себе под нос что-то злобное, посматривая на волосы на руках. Я настолько не уверена в себе, что одно маленькое замечание про волосы на руках заставило меня пересмотреть все 30 лет жизни. Я не хотела больше притворяться, будто мне пофиг. Я хотела стать как моя мама:
«Хотите чаю?» — спросила она.
В магазинах Aveda наливают бесплатный чай.
«Нет, нет, — сказала я, пятясь. — Чаю не хочу».
Мне удалось попридержать язык.
Хотя у меня тоже есть странные волосы, я не могу не судить других.
Это происходит постоянно. Когда я вижу на улице женщину с усами — а такие могли бы расти и у меня (кроме того места, где шрам и больше нет фолликулов), — мысли возникают дерьмовые. От
Мне не нравится, что мой мозг так делает. Правда.
Чем я тогда лучше, чем Мьюр и Баршоп?
Почему мы так уверовали в безволосость? Вернувшись домой, я поняла, как плохо у меня получается разобраться со своими мыслями. Наверное, нужен гипноз или лоботомия, чтобы поверить, что волосы — это нормально. Отвращение так сильно в меня вросло, что каждый волосок вызывал омерзение.
Хотя люди типа Мьюр и Баршоп отстаивали идеалы безволосости и даже говорили об этом публично (и я буду их за это презирать), не они их изобрели. Следующие несколько дней я провела, штудируя книги и диссертации на тему удаления волос. Я хотела понять, когда и как эта идея впервые пришла нам в голову.
Я не на шутку увлеклась и исчеркала кучу книг маркером. Оказалось, что удаление волос на женском теле — не такая уж древняя практика.
Европейцы, прибывшие в Америку, были волосатыми. Волосатые колонии. Очень волосатые колонии. Еще сто лет назад у женщин все оставалось натуральным.
Ландшафт оволосения стал меняться в начале 1900-х годов, когда реклама стала национальной благодаря журналам, которые распространяли по всей стране, типа
В то же время стала меняться женская мода. Платья без рукавов стали популярными, а длина юбки от лодыжки поднялась до середины икры в 1915 году. К 1927 году она стала чуть выше икры. Женщины стали открывать гораздо больше тела — а значит, и волос.
В 1915 году начался период, который историк Кристин Хоуп называет «Великой подмышечной кампанией». Рекламодатели стали играть по-черному.
Около дюжины компаний, включая
Кирстен Хансен посвятила этому вопросу свою докторскую диссертацию, которую она защитила в Барнардском колледже в 2007 году. Диссертация называется
Я просмотрела эту рекламу и нашла, что она жуткая, хотя психологически довольно привлекательная и точная.
Поделиться книгой: