Помоги проекту - поделись книгой:
В действительности отцом Ашшурбанипала был могучий и совершенно земной владыка Асархаддон, один из младших сыновей родоначальника династии. Его судьба сложилась непросто: отец избрал Асархаддона наследником престола, но отвергнутые старшие братья интригами добились его изгнания. Узнав о том, что братья убили отца, Асархаддон собрал войско, за шесть недель разгромил братьев и захватил Ниневию. В том же 681 г. до н. э. Асархаддон стал царем. Так что родители Ашшурбанипала не только принадлежали к человеческому роду: отец его был самым могущественным из людей своего времени.
Завладев Ниневией, отец Ашшурбанипала выстроил себе новый дворец[105]. Город находился в географическом центре крупнейшей из империй, созданных человечеством к тому времени, простиравшейся от восточного берега Средиземного моря до Вавилона. Управление территорией при сосредоточении власти в одной точке стало возможным благодаря тому, что приказы (написанные на глиняных табличках, упакованных в глиняные оболочки) можно было рассылать с гонцами, а записи – сохранять в архивах.
Царь поначалу не рассматривал своего младшего сына как наследника. Его готовили к жреческой карьере и для этого отправили в школу писцов. Именно там зародилось его будущее восторженное преклонение перед «Эпосом о Гильгамеше».
Изначально писцы передавали свое искусство внутри семьи, от отца к сыну. Но по мере того, как письменность приобретала все большее значение для общества, требования к профессионализму писцов увеличивались, и для их подготовки учредили специальные школы. Ученикам объясняли, как делать из влажной глины таблички, расчерчивать их горизонтальными линиями и по этим линиям заостренным отрезком стебля тростника наносить сгруппированные в комбинации клиновидные штрихи (откуда и пошло название «клинопись»; во многих европейских языках эту систему письменности называют cuneiform, от латинского
Посещая Британский музей, куда Лейард доставил свои драгоценные барельефы и глиняные таблички, я всегда изумляюсь точности и симметричности учительских прописей (особенно если учесть размеры табличек). Многие таблички очень малы, подчас всего два на три дюйма (5×7,5 см), и на каждой из них по многу строк микроскопических клинописных насечек. Один из сохранившихся фрагментов – работа ученика писца из Вавилона, написанная на шумерском языке. Школяр жалуется на трудность обучения:
«Мой учитель (уммия) сказал: “Твой почерк неудовлетворителен” – и высек меня[106]».
«Мой уммия (профессор, возглавляющий эдуббу) говорил мне: “Я, как и ты, был когда-то маленьким мальчиком, и у меня был большой брат. Уммия дал мне задание, (сложное даже) для (взрослого) мужа. (Но) я вошел в него, как острая стрела, погрузился в работу, не отверг слова уммии, не пошел у себя на поводу, и в результате большой брат остался доволен моим исполнением”»[107].
Так, вероятно, впервые в истории были зафиксированы обычные для всех времен жалобы ученика на сурового учителя и отповедь последнего о необходимости прилежания.
Глядя на эти крохотные глиняные черепки, я представляю себе и гордость тех, кто владел ремеслом писца, – гордость за то, что такая мелочь может обладать неограниченным могуществом. В далеком Египте учительская пропись восхваляет благородное положение писца: «…ты осведомлен об участи земледельца. <…> Тратит он время на запахивание зерна, а змей уже следует за ним. Уничтожает он [змей] посевное зерно… Сделайся писцом. Писец… тот, кто повелевает всей земле целиком»[108]. Писцы были первыми бюрократами: располагаясь в удобных помещениях, они подсчитывали урожай, составляли договоры и вели учет, пока их братья трудились в полях.
Школа писцов в Древнем Египте. Ученики жалуются на строгость учителя, а учителя – на лень учеников
Писцы оставили свои изображения, где человек сидит с табличкой в руке или, скрестив ноги, пишет, положив табличку на колени. Рядом может стоять сосуд с глиной, которая обязательно должна быть размоченной: высохнув, она твердеет и становится непригодной[109]. Писцы предстают уверенными в себе, гордящимися своим богом – покровителем их искусства. Эти люди не имели ничего общего с литературой. Первоначально они были счетоводами и чиновниками, управляли растущей империей и способствовали распространению религиозных учений[110].
Цари и царевичи редко испытывали на себе суровые условия школ подготовки писцов. Они просто нанимали опытных профессионалов, и те прилежно работали на них. Ашшурбанипалу ни при каких условиях не пришлось бы зарабатывать на жизнь работой писца: как-никак, кто-то из его братьев должен был стать царем. Но Асархаддон, отец Ашшурбанипала, был необычным правителем: он сам умел читать и писать, причем настолько хорошо, что мог оценить могущество и магию этой технологии. (Сестра Ашшурбанипала тоже умела писать и однажды отправила жене Ашшурбанипала письмо, в котором уговаривала ее не пренебрегать письменными упражнениями[111].)
Все изменилось, когда умер старший брат Ашшурбанипала, и его внезапно провозгласили наследником. Асархаддон был слаб здоровьем, и Ашшурбанипалу пришлось срочно овладевать всеми навыками, необходимыми для царя: добиваться неутомимости в верховой езде, развивать телесную мощь, метко стрелять из лука. Еще в отрочестве из Ашшурбанипала сделали человека, способного повести войско в битву[112].
Несмотря на трудоемкость военной подготовки, Ашшурбанипал не забросил и своих литературных занятий. Более того, он углубился в них. Для обучения наследника высшим тонкостям письма наняли лучшего из учителей этого искусства – Баласи[113]. Его отец освоил лишь основы чтения и письма, но Ашшурбанипал понимал, что более серьезная подготовка позволит ему войти в новый мир письменности, куда более сложный и привлекательный, нежели тот, что ограничен просто рассылкой распоряжений вассалам или чтением надписей на домах. Ашшурбанипал ежедневно наблюдал за практическим использованием этих высших умений. Самые влиятельные писцы имели доступ во внутренние святилища власти, а источником их могущества было умение читать знамения и знаки, предвещающие будущее. Они могли указывать его отцу, когда следует отправляться на войну, когда закладывать фундамент нового здания, а когда оставаться во дворце[114].
Для гадания нужно было прежде всего уметь истолковывать специальные календари и читать комментарии, но требовались и навыки, выходящие за рамки простого владения письменным словом. Не только здания Ниневии представлялись наметанным взглядам писцов полными знаков, которые можно прочесть: таким же был для них весь мир. Кто-то мог обнаружить во внутренностях барана или в небе послания, записанные тайными письменами богов. Письменность обладала таким могуществом, что современники видели ее присутствие повсюду и были уверены: даже самые тайные знаки доступны тем, кто обучен их читать[115]. Письмо, возникшее как техническое средство для ведения бухгалтерии, изменило восприятие людьми всего окружающего их мира.
Отцу Ашшурбанипала писцы давали рекомендации по приему лечебных снадобий, контролировали его решения и действия. Зато если с царем что-то случилось бы, то на них возложили бы вину за происшедшее, так что они обычно рекомендовали крайнюю осторожность. В Ниневии власть писцов могла быть даже выше, чем у царя – даже у царя с начатками умения читать и писать.
Для Ашшурбанипала овладение высшими знаниями в области искусства письма означало возможность стать первым из царей, не зависящим от милости толкователей, поскольку он сам смог бы обсуждать откровения своих писцов-прорицателей[116]. Он смог бы разговаривать на равных со жрецами и анализировать их толкование положения звезд. Он получил бы доступ к исходному коду власти. Как верховный писец, он стал бы надзирателем за собственной судьбой.
Присоединив к мечу тростник, Ашшурбанипал умело использовал и военное искусство, и письменность, пока его отец совершал военные походы. Когда же Асархаддон умер во время кампании в Египте, Ашшурбанипал полностью был готов занять его место. С помощью бабки он добился верности родичей и был коронован на будущий год, в 668 г. до н. э. Его длинное титулование включало эпитет «царь вселенной»[117].
Получив власть, Ашшурбанипал продолжил дело отца – строительство империи – и в конце концов усмирил Египет (Лейард отыскал в руинах Ниневии артефакты явно египетского происхождения). Но, в отличие от отца, Ашшурбанипал не вел армию в бой сам: он командовал ею издалека[118]. Благодаря письменности и бюрократическому аппарату власть теперь можно было жестко централизовать, как никогда прежде, и неслыханно расширить власть царя, который преспокойно сидел в своей столице. Но нежелание Ашшурбанипала лично участвовать в боях вовсе не означало миролюбия. Свои кампании он вел решительно и жестоко. Если какой-то город не сдавался, он приказывал захватить его, рубить непокорным головы и насаживать их на копья.
Ашшурбанипал не ограничивался расширением территории государства. Он глубоко верил в могущество письменности и потому увеличивал собрание глиняных табличек, начало которому положил отец, и оплачивал переписывание старинных текстов. По большей части их находили не в Ниневии, а южнее, в древних центрах просвещения, таких как Урук и Вавилон. Перемещая эти сокровища на север, Ашшурбанипал не просто потакал своим личным интересам. Он понимал, что письменность равносильна власти, что могущество может проявляться не только в виде вражеских голов, насаженных на копья, но и в распространении навыков письма и обширном собрании клинописных табличек. В жизни Ашшурбанипала письменность играла значительно бо́льшую роль, чем у всех предшествовавших ему правителей; возможно, дело было в том, что он был уже вторым грамотным царем в своей династии (грамотность не была обычно свойственна правителям той эпохи).
Огромный массив записанных знаний накопился в Вавилоне, но, переправляя его в Ниневию, Ашшурбанипал должен был соблюдать большую осторожность в отношениях с братом. Во избежание соперничества и междоусобных войн Шамаш-шум-укин получил во владение Вавилон. Формально он считался подданным Ашшурбанипала, но в действительности был абсолютным повелителем великого города Вавилона. Отношения с Вавилоном всегда были тяжелыми. Дед обоих правителей стер его с лица земли и перевез в Ниневию изваяние верховного бога города, Мардука. Но за прошедшее с тех пор время Вавилон сделался частью Ассирийской империи, столицей которой была Ниневия, и, будучи владением брата верховного правителя, получил особый, почти независимый, статус.
Некоторое время такое положение устраивало обоих братьев. Трон достался Ашшурбанипалу, а его брата, чья мать была уроженкой Вавилона, отослали управлять этим городом. Он триумфально доставил туда статую Мардука. Путешествие было нелегким, но развитая сеть оросительных и транспортных каналов, являвшаяся чудом технической мысли своего времени, позволила осуществить его по воде. Сначала Мардук отправился на барке по Тигру, по каналу Сирту попал в Евфрат и далее, по каналу Арахту – в Вавилон (по этому самому маршруту Лейард транспортировал часть своих находок[119]). Шамаш-шум-укин именовался правителем, и цари долго сохраняли между собой самые теплые отношения (по крайней мере, внешне). Даже когда брат отказался признавать Ашшурбанипала царем, тот не стал форсировать события, а усилил сеть осведомителей в Вавилоне[120] и своей властью усадил писцов копировать древние таблички из Вавилона и близлежащего Урука.
Период стабильности оказался непродолжительным. Брат, уважение к которому Ашшурбанипал демонстрировал при каждом удобном случае, которого называл своим близнецом, хотя они родились от разных матерей, вошел в союз с врагами страны и поднял мятеж против Ниневии. Череда кровавых междоусобиц, которые надеялся пресечь Асархаддон, оказалась всего лишь прервана на время и теперь вспыхнула с беспрецедентной силой. Если отец нынешних врагов сумел разделаться со своими братьями за шесть недель, то эта война затянулась на четыре года. Мятежный брат, которого Ашшурбанипал теперь называл «небратом», укрылся за мощными древними стенами Вавилона, и Ашшурбанипалу пришлось бросить все свои силы на осаду города, увенчавшуюся успехом лишь через два с лишним года[121].
Несмотря на измену брата, Ашшурбанипал не стал устраивать в Вавилоне частокол из голов мятежников. Одним из главных результатов завоевания стало расширение библиотеки царя. Он присвоил собрание табличек брата и увез в Ниневию все, что счел нужным[122]. Также он вывез оттуда писцов, многих из них – силой[123]. Ашшурбанипал пришел к выводу, что письменность полезна не только для дистанционного управления военными действиями, управления государством или экономических взаимоотношений. Таблички с клинописью, являющиеся искусственным продолжением человеческого разума, позволяли ему накопить больше знаний, чем это мог сделать кто-либо из живших прежде. Библиотека должна была выступить в качестве искусственной памяти, делающей царя самым сведущим человеком в истории.
Чтобы разместить библиотеку в Ниневии, Ашшурбанипал снес свой прежний дворец и выстроил на его месте новый[124]. Одним из оснований такого решения была недолговечность материала: глина не переносит продолжительных дождей и наводнений. Глиняные кирпичи по большей части не обжигали в печи, а просто сушили на солнце, из-за чего они начинали разрушаться через несколько десятков лет, и здания требовали частых ремонтов и перестроек. Вторым основанием был престиж. После гибели брата-мятежника Ашшурбанипал достиг вершины могущества и его Ассирийская империя сделалась сильна, как никогда. Это могущество должно было найти отражение в новом, еще более великолепном дворце, а сердцем этого дворца предназначалось стать непрерывно растущему собранию клинописных записей-табличек, которые в середине XIX в. найдет Лейард.
Собрание это отнюдь не было свалкой своеобразных письменных трофеев. Оно повлекло за собой беспрецедентные расходы, которые Ашшурбанипал предназначил для письменности. Возможно, полученная в отрочестве бухгалтерская подготовка (в программу обучения Ашшурбанипала входило и счетоводство) подсказала ему новый способ организации коллекции. Все таблички были тщательно систематизированы[125], а каждая комната имела инвентарную опись: исторические документы и переписка хранились в одном месте, тексты, связанные с пророчествами и знамениями, – в другом, календари благоприятных дней и комментарии астрологов – в третьем. Ашшурбанипал не только собрал вместе больше информации, чем это удавалось кому-либо до него, но и осознал: хранилище знаний может принести пользу, только если будет хорошо организовано. Чтобы разрешить эту серьезную проблему, он создал первую в мире систему управления информацией, заслуживающую такого названия.
Но из всех имевшихся в библиотеке текстов царь отдавал предпочтение не табличкам с бухгалтерскими счетами, не календарю или списку знамений, а «Эпосу о Гильгамеше». Сказание было записано на дюжине глиняных табличек, больше размером, чем письма, которые правители слали своим вассалам или полководцам, но все же не превышавших формат средней современной книги в твердой обложке.
Первые поэмы о Гильгамеше были записаны шумерскими писцами с использованием урукского языка. Шумерская империя существовала недолго. Несмотря на высокие прочные стены городов и восславленное в «Эпосе о Гильгамеше» могущество письменности, Урук, Вавилон и другие города шумеров были в свой черед захвачены аккадцами – кочевниками, говорившими на одном из семитских языков. Но, завладев обширными территориями, аккадцы обнаружили, что функционирование городской бюрократии невозможно без письменности. В итоге они стали записывать знаками шумерской письменности звуки собственного языка[126]. Шумерские писцы не смогли спасти свою цивилизацию, но смогли передать ее в руки своих поработителей, обучив аккадцев писать[127].
Именно в аккадскую эпоху «Эпос о Гильгамеше» обрел свою окончательную форму, дошедшую через несколько империй до Ашшурбанипала. Тот восхищался тем, как долго древнейший «Эпос о Гильгамеше» смог просуществовать как явление культуры – к такому выводу Лейард и его коллеги пришли, расшифровывая все новые и новые клинописные таблички. В весьма необычной автобиографической записи Ашшурбанипал похвалялся: «Я был отважен, я был необыкновенно предприимчив… постоянно читаю мастерски выписанные таблички на таком сложном языке, как шумерский, или таком трудном для толкования, как аккадский, знаком с допотопными записями на камне, которые уже совсем непонятны»[128]. Ашшурбанипалу пришлось овладеть архаической, старовавилонской версией аккадского языка и еще более старой системой клинописи; письмена, которые он разбирал, были столь древними, что царь счел их «допотопными».
Пока языки служат только для устной речи, они умирают вместе с последними их носителями. Но если сказания фиксируются знаками, древний язык переживает века. Письменность на глине исподволь сохранила язык, на котором никто давно уже не говорил (а с эпохи Ашшурбанипала количество сохраненных мертвых языков неуклонно росло)[129].
Благодаря Ашшурбанипалу «Эпос о Гильгамеше» был много раз переписан[130] и достиг столь дальних стран, как Ливан, Иудея, Персия и Египет, в виде копий, отправленных туда ради умиротворения территорий и ассимиляции культуры завоевателей. Выяснилось, что письменность служила орудием построения империи не только потому, что выстраивала управление и экономические связи, но и потому, что была основой литературы. Письменность, централизованный городской образ жизни и фиксация сказаний были тесно связаны между собой (такое положение сохранится еще несколько тысяч лет). Ашшурбанипал понимал стратегическую значимость основополагающих текстов. Он даже спроецировал свои кампании на завоевания Гильгамеша, присвоив его величание: «могучий царь, не имеющий равных»[131].
Поклоняясь «Эпосу о Гильгамеше», Ашшурбанипал сделал все, что мог, чтобы сохранить текст для будущего. Предвидел ли он скорый крах своей империи? Не пытался ли, построив библиотеку и сделав множество копий эпоса, увеличить для своего любимого текста шансы пережить любые катастрофы, какие только могли случиться в будущем? Сказание о потопе – апокалиптическое видение почти полного уничтожения жизни на всей земле – само служило напоминанием о том, как быстро может наступить всеобщая разруха. Некоторые тексты, скопированные писцами библиотеки Ашшурбанипала, содержали прямые упоминания будущего: «Я, Ашшурбанипал, царь Вселенной… заполнил эти таблички мудростью Набу… поместил их… ради будущего в библиотеку»[132]. Письменность позволяла читателям не только проникнуть в прошлое, но и представить себе, как литература может углубляться в будущее и вдохновлять читателей, которые еще даже не родились на свет.
Вскоре после смерти Ашшурбанипала его империя рухнула. Враги захватили и разрушили Ниневию, и «Эпос о Гильгамеше», переживший несколько империй и освоивший несколько языков, постепенно начал терять читателей. Новый Ашшурбанипал, который мог бы спасти эпос, так и не родился, и никто больше не пожелал взять на вооружение великий текст, написанный на мертвом языке. Возникали новые, более простые системы письменности, но «Эпос о Гильгамеше» ни разу не перевели ни на один из них; его участь была неотрывна от клинописи. Будущее, которое Ашшурбанипал пытался прозревать для своей библиотеки, казалось утраченным навсегда. Александр Македонский принес на копьях алфавит, изменив тем самым мир и открыв неприятную истину: литература может сохраняться, только если ее непрерывно читают. Бессмысленно полагаться на глину или камень. Литературой должны пользоваться все поколения подряд. Мир, переоценивший стойкость письменного текста, не учел, что забвению подвержено все, даже письменность.
Мир чуть не утратил «Эпос о Гильгамеше». Библиотеку Ниневии уничтожила не вода, а огонь. Собрание Ашшурбанипала сгорело вместе со всем, что там находилось: деревянными стеллажами, вощеными дощечками и плетеными корзинами, где хранились таблички. Сгорело все, кроме глины. Глину можно погубить водой, но нельзя уничтожить огнем – разве что самым яростным. Некоторые таблички пошли пузырями и оплавились, как раскаленное стекло или магма, но были и такие, которые затвердели, как после обжига в печи, и две с половиной тысячи лет ждали, когда их отыщут под развалинами библиотеки, выстроенной для того, чтобы сохранить их[133].
Они пролежали до XIX в., когда Остин Генри Лейард и его соперник француз Поль-Эмиль Ботта приступили к раскопкам Ниневии и ее окрестностей. Потом еще несколько десятков лет надписи кропотливо расшифровывали. Впервые в истории археологи разыскали литературное произведение, стершееся из памяти людской много веков назад.
Едва ли не самое важное последствие письменности – возможность увести читателей в прошлое. Пока сказания существовали в устной форме, их всякий раз приспосабливали к новой аудитории и новым обстоятельствам их существования. Зато письменное оформление позволило сохранить прошлое. Тем, кто владеет этим искусством, таким людям, как Ашшурбанипал, оно доносит голоса из глубины веков, даже тысячелетий, – голоса столь древние, что они могли звучать до потопа. Письменность создает историю.
Если древние предметы и постройки способны допустить нас к внешним особенностям жизни предков, то их повествования, зафиксированные и сохраненные с помощью письменности, открывают перед нами их внутренний мир. Потому-то Лейард так огорчался из-за того, что не понимал клинописи. Он восхищался рельефами и изваяниями, созданными людьми тех лет, но не мог постичь их голоса, их язык, их мысли, их литературу. С изобретением письменности эволюция человечества разделилась на почти непостижимую для нас эпоху – и следующую, в которой мы получили возможность ознакомиться с мыслями неизвестных нам людей.
Глава 3
Ездра и создание Священного Писания[134]
Фундаментальные тексты, такие как «Эпос о Гильгамеше» или поэмы Гомера, пережили века, поскольку вдохновляли могущественных правителей на начинания, способствующие долголетию произведений. Но некоторые из таких текстов переродились в нечто новое: в
Поиски истоков Священного Писания привели меня в Вавилон, к общине иудеев, обосновавшихся там после 587 г. до н. э., когда вавилонский царь Навуходоносор II (один из ближних преемников Ашшурбанипала) сжег дотла Иерусалим и переселил оттуда в Вавилонию около пятидесяти тысяч его видных жителей. Пережив первые, самые сильные трудности после переселения, иудеи получили дозволение поселиться в Ниппуре, на юго-востоке от Вавилона, где и сформировали общину, в которой смогли сохранить свой язык, образ жизни и память об Израильском и Иудейском царствах[135].
В этой общине жил писец по имени Ездра[136]. Родившийся на чужбине и выросший в самом сердце образования своего времени, где имелись библиотеки и правили цари-грамотеи, Ездра обучался в школе писцов, освоил несколько видов письменности и сделал успешную профессиональную карьеру. Доведись ему обучиться клинописи, он мог бы читать «Эпос о Гильгамеше», но он освоил арамейский язык и служил чиновником при царском дворе, в бюрократическом аппарате, обеспечивавшем целостность империи[137].
Но Ездра и другие чиновники еврейского происхождения, жившие до него, отнюдь не ограничивались работой на благо победителей. Они принесли с собой на новое место жительства собственные сказания, записанные в эпоху, когда Иерусалим был столицей царства, которым управляли властители из дома Давида[138]. Вдохновленные развитой в Вавилоне грамотностью, они стали книжниками народа-изгнанника[139] – и не только сохраняли свои тексты, переписывая их, но и выстроили из них практически последовательное повествование, начинавшееся от самого Сотворения мира. Далее следовала история первопредков рода людского – Адама и Евы, их грехопадения и поразительно похожий на отрывок из «Эпоса о Гильгамеше» рассказ о потопе, чуть не уничтожившем человечество[140]. Продолжали повествование рассказы о поколениях, существовавших после потопа, об Аврааме, родившемся в Месопотамии, об исходе из Египта под предводительством Моисея и провозглашении Иудеи родиной еврейского народа.
Эти объемные повествования включали в себя множество элементов, напоминавших об «Эпосе о Гильгамеше» и других фундаментальных текстах. Они излагают историю возникновения мира, провозглашают нагорный град Иерусалим и окружающие земли владениями читателей этого текста, обосновывают их отличие от соседей, позволяют им представлять в мыслях свою собственную землю, откуда они силой изгнаны во враждебную им Вавилонию.
К тому времени, когда Ездра появился на свет, эти тексты стали опорой общины изгнанников, драгоценным залогом ее грядущей судьбы[141]. В свитках сохранились описания ритуалов и практики былых времен, обобщенная мудрость и подробные правила, регулирующие всю жизнь – начиная от религиозной службы и кончая приготовлением пищи. В них также сохранился и язык изгнанников[142] – древнееврейский (хотя большинство иудеев, обитавших в Вавилонии, разговаривало на арамейском, и он же постепенно стал основным языком всего региона).
Повествования древних евреев принципиально отличались от «Эпоса о Гильгамеше» или поэм Гомера. Не имея единого связного текста, они сформировали своего рода сборник, использовав множество разнообразных источников. Главным отличием древнееврейских текстов от других эпосов было то, что их творил народ, длительное время вынужденный обитать на чужбине. Фундаментальные тексты были очень важны для царей, но, как выяснилось, еще большее значение они приобретали для тех, кто не имел ни царя, ни царства.
Сплетая вместе разрозненные истории, книжники изгнанников заодно и перерабатывали их в свете собственных представлений и ценностей[143]. Фигура Моисея была важна для них, поскольку его традиционно воспринимали как составителя свода законов, книги Второзаконие[144]. Это позволяло рассматривать его как коллегу-писца (примерно так же в «Эпосе о Гильгамеше» можно было воспринимать главного героя в качестве царя-писателя). В том же духе и завершающие части повествования были переработаны такими писцами-книжниками, как Варух, который записывал слова пророка Иеремии, каждый раз уточняя, как именно сохраняемые и перетолкованные ими рассказы были приведены к письменной форме.
В одном из самых эффектных эпизодов Библии книжники народа-изгнанника представили в образе писца даже Бога. Сначала Он предлагает продиктовать Моисею законы, по которым следует жить избранному Им народу[145]. Моисей благоговейно записывает каждое слово и доставляет послание народу[146]. Привычная для писцов ситуация: некто облеченный властью диктует послание; потом Бог, без объяснений, меняет свое намерение и решает продолжить без участия писца. Он не диктует Моисею, а вручает ему каменные таблицы-скрижали, уже покрытые словами, вырезанными Богом собственноручно[147]. Готовность Бога самолично утрудиться письмом не была чем-то исключительным. В обширном месопотамском пантеоне имелся покровитель писцов и искусства письма – бог Набу. Необычным здесь было то, что иудеи сосредоточили все сверхъестественное могущество в одном Боге – и тем не менее хотели воспринимать его как писателя.
Но драма на этом не кончается. В знаменитом эпизоде Моисей спускается с горы со скрижалями и видит, как сыны Израиля пляшут вокруг золотого тельца. Столь сильный гнев охватывает его, что он, подняв каменные скрижали с собственноручными записями Бога, разбивает их[148]. Теперь нужно начинать все сначала. Бог вновь призывает Моисея и велит подготовить еще две каменные таблицы, точно такие же, как и те, которые он разбил в гневе; Он же, Бог, напишет все еще раз[149]. Кажется, можно ожидать точного повторения предыдущего эпизода. Но этого-то как раз и не происходит. Бог повторяет все свои заповеди, но
Сам эпизод воспринимается как страшный ночной кошмар из снов писца. Сначала писец предполагает, что будет писать под диктовку божества, потом получает заполненные текстом таблицы, затем – их копию взамен разбитых, и в конце концов ему приходится еще раз писать текст под диктовку. Между прочим, точность здесь жизненно важна: любая ошибка может оказаться губительной, так как несомненно разгневает Бога, который сам по себе несравненный мастер в деле письма. Писцы народа, жившего на чужбине, сохранившие и приукрасившие этот эпизод легенды, вложили всю силу своего воображения в то, чтобы создать драму из эпизода записи текста, объяснить, насколько сложным и важным делом может быть их труд, особенно если его применяют для взаимоотношений с Богом.
Книжники также сформировали величайшую и наиболее известную часть Библии: миф о Сотворении. Большинство подобных мифов, включая месопотамские, изображают бога старательно лепящим из глины мир и его обитателей. В том же ключе построены и старейшие древнееврейские сказания о сотворении мира, на которых основана иудейская Библия: Бог собственноручно создает все сущее. Так представляли себе сотворение мира люди, привыкшие к ручному труду. Но Бытие открывается совсем не так. Бог не пачкает рук. Он вообще не работает руками, не прикасается к своим творениям. Одной лишь силой слова он извлекает мир из ничего. Таким видели сотворение мира чиновники-писцы, жизнь которых проходила в стороне от ручного труда, а работа заключалась в том, чтобы распространять сказанное на большие расстояния.
У грамотеев-писцов были серьезные основания для того, чтобы закрепить за собой право распоряжаться текстами, значение которых постоянно увеличивалось: эти тексты играли особую роль в общине изгнанников, поддерживая в них стремление вернуться в страну предков, столь впечатляюще описанную в этих сказаниях.
Ездра стал их вождем. В 458 г. до н. э. он обратился к своим соплеменникам-изгнанникам[152] с воззванием, в котором убеждал их отказаться от жизни, которую они сейчас ведут, и перекочевать обратно в землю предков. В лагерь, который Ездра разбил на берегу реки Агавы, севернее Вавилона, стали собираться потомки различных родов и представители различных профессий[153]. Путешествие, несомненно, предстояло опасное. Переселенцы не имели даже охраны. Ездра уверял, что защитой для иудеев станет их единый бог Яхве, и потому обращение к персидскому царю с просьбой о войске выглядело бы кощунственным актом неверия[154].
Относительной гарантией безопасности в пути, имевшейся у Ездры, можно считать лишь письмо от персидского царя Артаксеркса I, извещавшее о том, что переселяющиеся иудеи пребывают под его покровительством, и местные правители должны оказывать им содействие[155]. Разбойники вряд ли были грамотны и, следовательно, не могли прочесть царское письмо, но печать должна была произвести впечатление и на них. Вообще-то Ездра направлялся в Иерусалим как официальное лицо: Артаксеркс поручил ему изучить положение дел за рекой Иордан[156].
Иудеям редко доводилось пользоваться благосклонностью великих держав. Наилучшим вариантом для них обычно являлось безразличие крупных соседей, в чем они убедились на примере взаимоотношений с Навуходоносором, царем Вавилона, разрушившим Иерусалим. Но за прошедшее с тех пор время их старого врага сокрушили персы, захватившие Вавилон и включившие в свои владения Египет. Иудея неожиданно оказалась в точке пересечения стратегических интересов, стала важнейшим звеном, связующим Египет и Вавилон. Отправляя на родину предков многолюдную общину во главе с Ездрой, царь Персии руководствовался отнюдь не милосердием. Он поручал Ездре укрепить одну из важных опорных точек империи[157].
Ездра и его подопечные без особых происшествий преодолели около 1300 км и благополучно переправились через Иордан. Впервые за всю свою жизнь эти люди ступили на легендарную землю своих предков.
Но на завершающем этапе путешествия, от реки в горы, они выяснили, что все обстоит не так, как они рассчитывали[158]. Эти места оказались почти необитаемы, все пребывало в запустении и несло на себе печать разрухи. На пути не попадалось ни укрепленных городов, ни крупных селений – лишь редкие жалкие деревушки, где обитали потомки той незначительной части народа, которой семьдесят лет назад удалось избежать переселения. Эти жалкие остатки народа не могли даже толком прокормиться со своей земли и, конечно, ничуть не походили ни на роскошный царский двор, описанный в сказаниях, ни тем более на высокоразвитую цивилизацию, которую представляли себе изгнанники, пребывая в Вавилоне[159]. Неотесанные земледельцы общались между собой на грубом диалекте и вели совсем не ту жизнь, что вернувшиеся. Некоторые из них на словах поклонялись богу Яхве, но жили бок о бок с другими племенами и вовсе не проявляли истовости в религии. Изгнанники практиковали строгие правила соблюдения субботы и другие ритуалы и законы, свидетельствующие о чистоте веры[160], но здесь всему этому не придавали значения.
Но даже это оказалось мелочью по сравнению с тем, что увидели странники, достигнув своей цели – Иерусалима. От мощных стен и величественных ворот, которыми славился город, остались развалины[161]. Город был беззащитен перед любым, кто захотел бы им овладеть. Но кому он мог понадобиться? Одни кварталы были совсем безлюдны, в других еле-еле теплилась жизнь. Иерусалим, город из легенд и снов, о котором Ездра и его последователи столько слышали, представлял собой всего лишь гору щебня.
Лишь одно утешало: пусть стены и ворота были разрушены, но храм, восстановленный теми, кто вернулся раньше, уже поднялся из руин[162]. Утрата храма была особенно тяжкой потерей для иудеев, поскольку именно там обитал их Бог. Другие святыни давно уже были заброшены, порой против желания местных жителей – ради концентрации могущества единого Бога в одном месте. Эта концентрация прежде всего и отличала иудеев от соседей. Утратив Иерусалим, они лишились не только столицы своего царства, но и места присутствия своего Бога.
Несколькими десятками лет раньше группа иудеев вернулась в свою столицу и восстановила храм[163]. Ездра и его последователи знали о предыдущей группе переселенцев и спешили достичь нового храма. Самая тяжелая часть работы досталась не им. Зато они, как и вернувшиеся прежде, вновь обрели возможность молиться своему Богу в его исконных единоличных владениях. Три дня они отдыхали с дороги, а на четвертый собрали все свое золото и драгоценности, взвесили все и записали, а затем занялись тем, о чем мечтали на всем протяжении своего изгнания: совершили традиционное жертвоприношение быков и баранов, овец и коз.
В упадок пришли не только стены и здания. Нарушения канона религиозных практик, которые Ездра наблюдал по пути, закрепились и в столице. Там обосновались люди самых разных племен, и иудеи открыто сочетались браками с чужаками[164]. Ездре тут же начали доносить об иудеях, не соблюдавших исконные установления, правила чистоты веры и ритуалов, благодаря которым община сохранила свою целостность в изгнании. Как ни трудно было переносить вид разрушенного города, однако духовное падение его жителей ввергало Ездру в отчаяние. Забросив все дела, он полдня взирал на разрушенный город и его обитателей.
Когда же подошло время вечернего жертвоприношения, Ездра заставил себя прийти в храм, но не нашел сил для проведения ритуала. В отчаянии он разорвал на себе одежды, бросился на землю и возрыдал. Совладав наконец с собой, он начал молитву, в которой жестоко порицал тех из «народа Израилева», кто оставался в родных краях и чьи беззакония столь ужасали вернувшихся изгнанников[165].
Все больше и больше народу стекалось посмотреть на только что вернувшегося высокопоставленного сановника царя Артаксеркса, который явился во всем великолепии, а теперь валялся на земле и обвинял местных жителей в том, что они глубоко оскорбляют их Бога. Они же чувствовали его правоту и рыдали. Ездра предложил им заключить новый завет с Богом и, лишь получив согласие, поднялся и принял клятву от вождей. После чего покинул собрание, постился и «плакал о преступлении переселенцев».
Затем было объявлено, что все, кто был в вавилонском плену, должны собраться в Иерусалиме. Сыновья и дочери изгнанников собрались и ожидали Ездру. Они мокли и мерзли под проливным дождем, будто сам их Бог рыдал, глядя на них. В конце концов Ездра предстал перед собравшимися и потребовал, чтобы все они изгнали жен, взятых из иных народов, и рожденных от них детей. Далее вернувшиеся должны были строго обособиться от всех иных племен. Те, кто принес с собой из изгнания самую чистую и сложную форму верования, поклялись держаться вместе и достичь духовного обновления Иерусалима[166].
Но как добиться от изгнанников выполнения новых клятв? Ездра понимал: для укрепления веры в Бога нужно что-то еще. И он решил дать своему народу писание. Но какую роль это писание могло бы сыграть в Иерусалиме? У книжника был план, который он скрупулезно привел в действие. Для начала требовался деревянный помост. Ездра выбрал для него стратегически важное место – площадь перед восстановленными Водяными воротами, выбрал себе двенадцать сопровождающих, которые символизировали двенадцать племен одного народа, и симметрично, по шесть человек справа и слева от себя, расставил их на помосте. Всех до единого известили о том, что Ездра делает нечто очень важное[167].
Поднявшись на возвышение, Ездра увидел огромную толпу народа и, развернув свитки, начал зачитывать их содержание. Люди тут же склонились до земли, как повергались в присутствии своего бога или его наместников в храме[168]. Но они находились не в храме, и Ездра предстоял перед ними не как священник. Он всего лишь держал в руках свиток. Люди впервые поклонялись своему Богу, явленному в форме текста[169].
Ездра начал чтение, но тут возникла проблема: его понимали далеко не все. Переместить книги из каморки переписчика на площадь и явить их народу оказалось непросто. Слова писания не предназначались для последовательного чтения обширной аудитории: их собрали из множества источников. Древнееврейский язык Библии был сложен, а значительная часть слушателей владела только арамейским – общим языком всего региона. Заметив трудности, возникшие у слушателей, Ездра понял, что сказания и законы, которые он читает народу, необходимо переводить и растолковывать[170]. Долгие часы Ездра читал, переводил и разъяснял тексты, так что они стали понятны даже неграмотным. Закончив, он перешел к молитве, в которой повторил зачитанные прежде сказания от Сотворения мира до Авраама и Исхода, оформив тем самым великое повествование, которое в один прекрасный день достигнет Луны.
В эпизоде, где народ преклонил колени перед текстом, Ездра открыл истинное значение своего возвращения в Иерусалим. Он хотел гораздо большего, нежели от имени персидского царя взять в свои руки важный опорный пункт империи или восстановить некий город. Ездра стремился к Иерусалиму и храму, потому что желал изменить обычай поклонения иудеев Богу. В изгнании Писание оставалось лишь артефактом. Только в Иерусалиме оно могло вновь стать святыней, соответствующей по значению храму.
Древнееврейские писания давным-давно стали фундаментальным текстом, вернее, совокупностью текстов, определяющей отличие группы людей от их соседей, вобравшей в себя ее коллективный опыт, содержавшей впечатляющую многовековую историю о начале всего сущего и накопившей для поддержания самой себя значительные ресурсы, в том числе школы, писцов и книжников. Но в тот момент, в руках Ездры, фундаментальный текст обрел еще одно свойство: он был провозглашен священным и стал самостоятельным объектом поклонения.
Своим чтением Ездра положил начало конфликту между книжниками и священниками: ведь именно священникам изначально принадлежали все права на проведение ритуала. Ездра тоже был священником, но он изменил свою религию, поскольку писец и книжник вовсе не обязан был им быть[171]. Публичное чтение Писания Ездрой вылилось в переворот, угрожавший положению самого могущественного класса иудейского общества.
Конфликт между священниками и книжниками разворачивался на протяжении следующих двух столетий, когда иудеи имели возможность жить в Иерусалиме и обладать все большей автономией, особенно в те времена, когда интересы Персидской империи были обращены в какие-то иные края. Усиление Иерусалима шло на пользу священникам и их святыне, самому охраняемому месту в городе, – храму[172]. Храм сохранял свое значение, но Ездра, сделав священным текст, создал конкурирующую силу.
Повествования о Ездре были созданы порознь и, как многие части древнееврейской Библии, содержат несколько текстовых слоев, написанных в разное время. Книжники, жившие во времена относительного спокойствия, последовавшие за эпохой Ездры, переработали эти сказания о материальном и духовном восстановлении Иерусалима в последовательные повествования, вошедшие в два различных, хотя и взаимосвязанных сюжета, которые дошли до наших дней как Книги Ездры и Неемии (моя реконструкция возвращения Ездры основана именно на этих книгах и данных исторической науки).
Покуда иудеям разрешалось жить в Иерусалиме, власть в городе распределялась между губернатором, священниками и книжниками, которые совместно управляли населением, со временем начавшим определять себя как этническая группа под названием «евреи». Но этот период относительного спокойствия был непродолжительным, и Иерусалим оказался под властью Александра Македонского, а затем его наследников, погрязших в междоусобицах.
Позднее Иерусалим привлек к себе внимание набиравшей силы Римской империи. В 70 г. римские легионы захватили Иерусалим и вновь разрушили с таким трудом и тщанием восстановленный храм. С прекращением храмового служения почти утратили силу соблюдавшиеся многими поколениями правила, регламентирующие отношение к высшим святыням, – те, на которых покоились привилегии левитов.
Эту ситуацию разрядило решение Ездры о превращении перемещаемого письменного текста Писания в средство поклонения Богу. Идея, родившаяся из опыта вавилонского изгнания, отлично пригодилась в условиях нового рассеяния. После повторного разрушения храма евреи стали совершать богослужения в синагогах, и службы эти отправляли не священники, а раввины – книжники, способные читать и объяснять Писание[173].
В наши дни многим хорошо знаком образ раввина, который со свитком в руке читает прихожанам священный текст. Но эту общепринятую практику еще нужно было изобрести, что и сделал книжник Ездра, вернувшись в Иерусалим. Чтение Ездрой Писания создало иудаизм в известной нам форме. Как раз в то время, когда евреи формировали свою этническую идентичность, обособляясь от остального населения страны, они превращались в людей книги – или людей свитка, если учесть форму, в какой существовало Писание, представленное Ездрой.
Благодаря превращению древнееврейской Библии из основополагающего текста в Священное Писание и из текста, привязанного к определенной территории, в текст, сохраняющий свою функциональность в изгнании, этот текст выжил, тогда как «Эпос о Гильгамеше» канул в безвестность. Иудейская Библия выжила, потому что не зависела ни от страны, ни от царей, ни от империй; без всего этого она могла не только существовать, но и обретать почитателей, которые разносили ее повсюду, куда их заносило.
Обретенный механизм выживания привел также к тому, что Остин Генри Лейард, раскапывая Ниневию, смотрел на город глазами читателя Библии, а не «Эпоса о Гильгамеше». Ниневия получила в иудейской Библии крайне неодобрительную оценку, как и Ашшурбанипал, которого в древнеримских источниках частенько путали с легендарным Сарданапалом и характеризовали как бездарного, слабого правителя. В борьбе двух фундаментальных текстов иудейская Библия на сегодня бесспорно побеждает. Лишь после расшифровки клинописи человечество ознакомилось и с иной историей Ниневии, и с героическими деяниями Ашшурбанипала.
Задним числом чтение древнееврейских текстов Ездрой представилось настолько важным событием, что книжнику приписали в заслугу не только сохранение, исправление и истолкование канонических писаний, но даже их написание[174]. Основная линия этих сюжетов была определенно верна: Ездра при содействии других книжников, имевшихся в числе изгнанников, сформировал идею сакрального текста[175]. Другие комментаторы, тоже из числа книжников, больше интересовались техническими аспектами трудов Ездры. Они приписали ему введение новой, модернизированной системы письменности, в которой древнееврейские буквы сменились более простыми квадратными, заимствованными из арамейского языка и используемыми до наших дней[176]. Ездру даже считают переводчиком древнееврейского писания, все более непонятного для рядовых иудеев, на арамейский, общий язык Ближнего Востока.
Один из древнейших манускриптов Торы (между 1155 и 1225 гг.), записанный квадратным шрифтом, созданным под влиянием традиций вавилонских писцов. Рукопись была пропущена при каталогизации и заново открыта лишь в 2013 г.
По мере роста своей славы Ездра обзавелся и небольшой, но шумной группой хулителей. Некоторые иудейские книжники обвиняли Ездру в том, что он привнес в сакральный текст ошибки и необоснованные правки[177]. Эти обвинения подхватили более поздние христианские и мусульманские авторы, приписывавшие Ездре вообще все неточности, которые видели в древнееврейской Библии. Почему явление Иисуса или Мухаммеда не было предсказано с должной скрупулезностью? Конечно же потому, что Ездра допустил ошибки при переписывании древних текстов или даже намеренно внес в текст искажения, служившие каким-то его интересам[178]. В этих обвинениях имелось зерно истины. И Ездра, и более поздние комментаторы, редактировавшие эту часть Библии, создавали Писание, которое должно было служить определенной цели: связывать воедино общину вернувшихся изгнанников. Все действия были рассчитаны на то, чтобы сделать из текста ядро культуры. И цель была достигнута: благодаря непрерывному использованию древнееврейская Библия смогла и сплотить изгнанников, и сохраниться сама.
Идея сакрального текста является средоточием не только иудаизма, но и христианства, и ислама. Все три имеют общее название: религии Писания. Громкое чтение и объяснение письменного текста стало важной составляющей религиозной обрядности, превратив религию в литературное явление. Поскольку в том, что имеет отношение к Богу, всегда есть что-то тайное и непознаваемое, священные слова нельзя воспринимать в их поверхностном значении. Значит, необходимо читать между строк и находить единственно верное толкование, способное открыть потаенную истину. Вскоре соперничающие школы истолкования растащат религии, основанные на литературе, по расходящимся путям. Ашшурбанипал осваивал искусство прорицания и хвастался тем, что изучил «допотопные записи на камне, которые являются уже совсем непонятными». После Ездры выискивание неясных фрагментов, взаимоувязывание отдаленных частей текста и изобретательность в толковании Священного Писания стали занятием, равнозначным отправлению религиозных обрядов.
Изучая историю Ездры и создания Священного Писания, я решил посетить город, где все это происходило[179]. Иерусалим ориентирован вертикально не только потому, что выстроен на холмах. Здесь все громоздится поверх чего-то другого: люди, религии, воспоминания, эпизоды истории. Но, в отличие от Ниневии и других разрушенных древних городов, здесь все слои живы. Подойдя к Старому городу, я прежде всего увидел внушительную стену, которая окружает его. Чтобы попасть внутрь, пришлось миновать одни из больших крепостных ворот, после чего я оказался в лабиринте узких улочек. В тех редких случаях, когда передо мной открывался широкий обзор, я мог видеть самые разные флаги, развевавшиеся на зданиях повыше: различные группы извещали о своем существовании и обозначали территорию. Я проходил мимо множества церквей неведомых христианских сект, обосновавшихся здесь. Via Dolorosa, Страстной путь, которым Христос шел на Голгофу, оказался обозначен с указанием всех стояний. Куда ни глянь – руины римской эпохи. Точка фокусировки различных религий – Нагорный храм, на верхнюю часть которого претендует ислам, а на нижнюю, Стену Плача, – иудаизм.
Город строился не только ввысь, но и в глубину. В его земле перемешаны многие слои фундаментов, подвалов и туннелей. Я посетил город в июле, когда воздух на улицах сух и обжигающе горяч, но чем глубже я спускался, тем более сырым казался воздух. В конце концов, спустившись по очередной лесенке и пройдя по туннелю, я услышал звук падающих капель и увидел перед собой водоем.
Наличие воды, бесспорно, было одной из причин, по которым за Иерусалим на всем протяжении его истории шла ожесточенная борьба. В этих засушливых землях вода – наивысшая драгоценность. В Иерусалиме, возникшем среди пустынь, должна была казаться странной и даже невероятной легенда о потопе, хорошо понятная всем обитателям Месопотамии, лежащей между двумя могучими реками.
Но одна лишь потребность в воде не объясняет повышенную концентрацию религий и народов, давно и яростно претендующих на одно и то же место. Знакомясь с историей Иерусалима, я понял: идея Священного Писания не только родилась в этом городе, но и наиболее ярко продолжала проявляться впоследствии. Всех этих людей влекло сюда, придавало этим холмам беспрецедентное значение не что иное, как концентрация в единой географической точке целого ряда священных писаний, начиная с древнееврейской Библии, за которой последовали Новый Завет и Коран.
Возможно, Иерусалим – наилучшее место для изучения эффектов действия священных текстов, но затронут ими оказался далеко не он один: ведь с эпохи Ездры мы обитаем в мире, подвластном священным писаниям. Священные писания – комплекс фундаментальных текстов, которые в совокупности создают единство культуры, повествуют о корнях и предназначении и соединяют культуры с отдаленным прошлым. Но вдобавок к этим общим свойствам основополагающих текстов Священное Писание обязательно связано с поклонением и повиновением. Это верно не только для так называемых религий Писания – иудаизма, христианства и ислама, – но и для других культур, например для сикхов, поклоняющихся записям в храмах, или буддистов, записывающих свои краткие священные сутры на статуях.
Бывает, что эти священные тексты держат культуры в заложницах у древних идей, накрепко привязывают их к прошлому, к буквальному прочтению текста. Такое положение можно назвать
Текстуальный фундаментализм покоится на двух противоречивых предположениях. Первое утверждает, что текст точен и его изменения недопустимы. Второе признает, что текст нуждается в истолковании, но полномочиями для этого наделяет лишь ограниченную привилегированную группу[180]. При виде того, до какой степени текстуальный фундаментализм развивается почти в каждой культуре, обладающей литературой, я задумался: не может ли он быть неизбежным побочным эффектом литературы, ее темной стороной? И как от него защититься?
Поделиться книгой: