Помоги проекту - поделись книгой:
Два войска встретились в конце 333 г. до н. э. близ города Исса на побережье Средиземного моря, неподалеку от современной турецко-сирийской границы. В тех местах прибрежная равнина упирается в горы, из-за чего огромная армия Дария не имела пространства для маневра. Уверенный в своем численном превосходстве персидский царь направил атаку против фаланги, располагавшейся на левом крыле греческого войска. Но выучка взяла верх над численностью. Фаланга не только не побежала, но даже перешла в контратаку. Когда же Александр в конной атаке с правого фланга прорвался вглубь порядков персидского войска, направляясь к Дарию, тот не рискнул вступить в бой и в панике бежал[38], безуспешно преследуемый противником.
Описание битвы при Иссе с детства отложилось в моей памяти после того, как я увидел картину Альбрехта Альтдорфера, художника эпохи Возрождения. На картине в лучах заходящего в облачном небе солнца драматически сверкают клинки и доспехи людей и лошадей на поле боя. В середине композиции Дарий, стоящий на колеснице, запряженной тройкой лошадей, спасается от Александра, который преследует его верхом на коне с копьем наперевес. Мне всегда очень нравились подробности и проработка деталей этой картины. Я мог подолгу рассматривать репродукцию, если она попадалась мне в книжке, изучал батальные фрагменты, укрепления, руины замка на заднем плане. (Когда мне все же довелось увидеть картину в оригинале, оказалось, что она гораздо меньше, чем я ожидал, всего 158×120 см.)
На картине кажется, что Александр вот-вот догонит Дария. В действительности ему снова удалось ускользнуть. Во всех остальных отношениях победа оказалась решающей. Александр захватил не только огромные сокровища, но и мать, жену и дочерей Дария. Не видел ли он в жене врага Андромаху, супругу троянского героя Гектора?
Именно в этой битве Александр и захватил шкатулку Дария, в которой будет хранить список Илиады – как напоминание себе о том, что он еще не разбил этого врага в истинном значении, которое Гомер вкладывал в это слово.
Играть в Ахиллеса Александру не наскучило[39]. Некоторое время он игнорировал Дария, угрожавшего в письмах и требовавшего вернуть ему семью, и вел свое войско на юг берегом моря, не забывая следить за тем, чтобы могучий персидский флот не мог представлять для него опасности. Так он прошел весь Левант, и города сдавались ему; те же, которые отказывались сдаться, он нещадно грабил. Захватив Газу, он казнил ее непокорного правителя Бата[40], отказавшегося сдаться без боя, и проволок его труп вокруг города, как некогда Ахиллес поступил с Гектором. Можно подумать, что Александр решил, будто скрупулезное повторение эпизодов, описанных Гомером, обеспечит верный путь к победе.
Но эпическому мировоззрению Александра истинным Гектором представлялся не мелкий царек Газы, а Дарий. Подчинив себе Египет, Александр направился в Месопотамию, где его уже поджидал старый враг. Дарий уже не позволял себе недооценивать Александра. На сей раз он собрал всю мощь Персидской империи. Армии сошлись в самом сердце Месопотамии, близ современного иракского города Мосула[41]. Александр сначала двинул фалангу навстречу персидскому войску, но тут же добавил к лобовому наступлению смелый маневр: македонская кавалерия сначала атаковала на правом фланге, но неожиданно повернула и нанесла решающий удар в центре. Александр достиг своей цели: он завладел Персидской империей[42].
Лишь одно омрачало триумф: Дарий снова ускользнул. Но, хотя персидский царь больше не представлял опасности, Александр продолжал преследовать его. Возможно, Александр намеревался отомстить за убийство своего отца? Но он не проявлял мстительности ни к матери, ни к жене, ни к дочерям Дария; напротив, он относился к ним с великим почетом[43]. Нет, Александр продолжал разыгрывать в жизни древний эпос. Он хотел встретиться с Дарием в классическом поединке и победить его, как Ахиллес победил Гектора. Увы, этому желанию не суждено было сбыться. Один из собственных военачальников Дария убил своего царя[44] и бежал, оставив труп преследовавшему его врагу. Александр горевал[45] о потере достойного противника и яростно преследовал убийцу, который лишил его эпической победы.
Илиада возникла не как литературное произведение, а как явление традиции устного повествования. Сюжет сложился в бронзовом веке[46], примерно в 1200 г. до н. э., в мире, еще не знавшем того военного дела, которое практиковал Александр, и еще не умевшем писать. Точнее говоря, минойская цивилизация, существовавшая на греческом острове Крит, разработала примитивную письменность – линейное письмо А, родственное древнеегипетским иероглифам, которую до сих пор не удалось расшифровать[47]. В Микенах, на материковой части Греции, появилась сходная система письменности, известная как линейное письмо Б. Она расшифрована, но ее использовали в основном для торговой переписки. Вряд ли с помощью какой-то из этих систем записывали сказания о Троянской войне. Сказители исполняли их нараспев перед обширной или малочисленной аудиторией[48].
Около 800 г. до н. э. путешественники из Финикии (территория современного Ливана) принесли в Грецию известия о письменности, которая отличалась от всех остальных настолько сильно, что вначале даже было трудно понять, как же ею на самом деле пользоваться. Старейшие виды письменности, наподобие микенской, родились из набора знаков, которыми обозначали различные предметы: коров, дома, зерно. Со временем эти знаки обрели специфическое звучание в виде слогов, и, следовательно, предметы получили имена или индивидуальное, присущее только им звучание. Однако все эти знаки были изначально наделены смыслом, связанным с формой обозначаемого предмета, что помогало людям запоминать их.
Глиняная табличка, содержащая надпись, сделанную линейным письмом Б (найдена в Микенах, Греция). Линейное письмо Б произошло от более древнего минойского линейного письма А, не расшифрованного до сих пор
Наблюдая за экспериментами с древнейшей египетской письменностью, финикийцы выявили сильные и слабые стороны иероглифики. Поскольку ее знаки основаны на реальном значении, их количество может расти бесконечно. И финикийцы пришли к радикальному решению: письменность должна избавиться от прямых связей с миром предметов и значений. Ее задачей должна стать передача языка, а конкретнее – его звуков. Каждый знак будет соответствовать звуку, и эти знаки можно будет сочетать в слова, имеющие строго определенное значение.
Отказ от предметности, от уникального значения дался непросто, но принес бесспорную пользу: количество знаков сократилось от сотен и тысяч до нескольких десятков, что многократно упростило чтение и письмо[49]. Письменность обретала более прямую связь с устной речью[50]. (Идея финикийцев широко разошлась по региону: древнееврейский язык был основан на той же концепции.)
Финикийцы систематически применяли эту идею к своему языку, но не дошли до ее логического завершения. В их письменности использовались только согласные (в русском языке при такой практике сочетание букв «гнв» могло бы передавать существительное «гнев», деепричастия «гнув» или «угнав» и т. д.). Читателям приходилось догадываться о значении слова из контекста и вставлять гласные по собственному разумению. Тут-то греки и обнаружили поле для усовершенствования. Они развили финикийскую письменность, добавив туда гласные. Теперь уже не приходилось догадываться, что означают буквы «бз». Слово полностью передавало последовательность звуков и однозначно читалось: «обоз».
Новая система письменности хорошо подходила для ритмического размера, каким излагали сказания о Троянской войне, – гекзаметра, состоящего из шести стоп (каждая из которых включает в себя один долгий и два коротких слога или два долгих). Эту структуру не так-то легко передать финикийской системой письменности, которая пропускает важнейший, ударный, протяжный звук, на котором основан слог – [э] в слове «гнев». Греческий вариант письменности включил в себя протяженные, ударные гласные. Новый, основанный на фонетике алфавит[51] идеально подходил для сказаний о Троянской войне, и, возможно, едва ли не первой задачей, для которой применили его писцы, стала запись этих сказаний. Не исключено даже, что греческий алфавит был изобретен именно для того, чтобы передать гекзаметры сказителей той эпохи[52]. В любом случае новая система гарантировала, что читатель безошибочно распознает первое слово эпопеи – μῆνιν – как «крайнюю степень гнева», и ему не придется догадываться, глядя на три согласные μνν, о чем же пойдет речь:
Имя одного из сказителей, Гомера, вошло в историю (хотя мы не можем даже сказать с уверенностью, что такой сказитель вообще существовал), а вот имя гениально прозорливого писца, запечатлевшего в тексте историю Троянской войны, осталось неизвестным. И все же сотрудничество этих людей сделало гомеровскую версию легенды уникальной. Поскольку безымянный писец, по всей видимости, записал целиком версию одного сказителя, поскольку Илиада не была слеплена из отрывков, созданных разными писцами и сказителями на протяжении многих поколений, результат оказался более гармоничным, чем другие древние писания, например Библия. Существенно то, что в Илиаде процесс письма упомянут лишь однажды; эпос предполагал именно устное исполнение, а не запись. Илиада и греческий алфавит – алфавит, основанный на звуке, – явили собой мощное сочетание с очень далеко идущими последствиями. Через несколько веков в Греции сложилось самое грамотное общество, какое только знал мир, и это привело к потрясающему взлету литературы, драматургии и философии.
Греческий алфавит и Гомер привели Александра в Малую Азию, а оттуда отправились намного дальше – туда, где не смогли бы оказаться без его содействия. Сила нового алфавита и культура письменности, распространявшаяся вместе с ним, оказались мощным подспорьем в делах македонского правителя[54]. Покорив Малую Азию и разгромив Дария в Месопотамии и Персии, Александр двинулся дальше – весной перешел через горы Гиндукуша в Афганистан, а в сезон муссонов – через Инд, выдержав по пути битву с войском, выставившим грозных боевых слонов. Его не могли остановить ни вооруженные противники, ни природа. С каждой новой победой в бою, с каждой новой покоренной территорией становилось все яснее, что мир гораздо больше, чем представлялось грекам раньше.
Империя Александра неуклонно росла[55], и он постепенно уверовал, что и сам, как Ахиллес, является полубогом. Он потребовал от греческих городов-государств официально признать его божественную сущность[56], и многие согласились на это. Лишь Спарта, долгое время с оружием сопротивлявшаяся его власти, дала лаконичный, хотя и двусмысленный ответ – «если Александр хочет быть богом, пусть будет богом»[57], намекая на то, что божественность правителя была лишь его фантазиями.
Чем обширнее становились владения Александра, тем труднее ему было управлять ими. Западные и восточные окраины персидской сферы влияния, в частности Анатолия и Египет, с готовностью признали власть Александра, поскольку он оставил и местных правителей, и все имевшиеся государственные структуры. Но чем дальше на восток уходил Александр от Греции, тем больше трудностей он испытывал, удерживая в покорности захваченные земли. Это заметно проявилось после того, как он подчинил себе центральные области Персии, и еще сильнее – после вторжения в столь дальние страны, как Афганистан и Индия.
Чтобы удержать власть над этими территориями, Александр пошел на меры, идущие вразрез с тем, чему его учили: он перестал принуждать негреческие народы к полному подчинению[58]. Александр стал одеваться по обычаю покоренных им стран, начал принимать обитателей присоединенных земель в греческое войско[59], сочетался браком с бактрийской княжной, устроив необычный для греков местный обряд, совершал моления местным богам и требовал от своих восточных вассалов, чтобы они падали перед ним ниц[60].
Верные спутники Александра, шедшие вместе с ним из Македонии и Греции, начали роптать[61]. Местные аристократы постепенно вытесняли их из окружения царя, а сами они уже с трудом узнавали своего правителя. Недовольство проявилось открыто, когда Александр созвал своих давних соратников на пир «для своих». Однако он потребовал, чтобы и в узком кругу каждый из них, согласно восточному обычаю, простерся ниц перед правителем, а он, в качестве жеста благосклонности, будет позволять подниматься и целовать их. Закаленным в боях ветеранам не нужно было быть афинскими демократами, чтобы счесть себя глубоко оскорбленными. И все же они, пусть и неохотно, подчинились требованию. Лишь один дерзнул воспротивиться – Каллисфен, внучатый племянник Аристотеля, служивший у Александра летописцем. «Я потерял только один поцелуй», – заявил он[62], не побоявшись гнева Александра, что позднее привело его к плачевной участи.
Александр уже не довольствовался титулом царя Македонии. После покорения Вавилона он провозгласил себя владыкой Азии[63]. Полководцев Александра настолько оскорбляли иноземные наряды и новые обычаи Александра, что они упустили из виду главное: весь подчиняющийся ему мир становился греческим. Александр оставлял на своем пути греческие и македонские гарнизоны, задачей которых было держать в покорности местных правителей. Вскоре в империи появилась целая россыпь греческих поселений, многие из которых были названы в честь правителя[64]. Существовали десятки языков и культур[65], греки же категорически отказывались осваивать иностранные языки и системы письменности. И неприязнь к большинству негреческих народностей была тесно связана с их языками и письменностью; греки называли чужеземцев варварами, поскольку их речь была им непонятна и звучала бессмысленным ворчанием – «бар-бар-бар»[66]. Потому-то вопроса о том, на каком языке следует говорить грекам и македонцам, поселившимся в дальних странах, даже не возникало: естественно, на греческом. Даже Александр, ходивший в иноземных одеяниях ради своего окружения, в котором стали заметно преобладать жители покоренных стран, не дал себе труда овладеть хоть одним чужим языком.
Главная роль в этом лингвистическом нашествии досталась Гомеру, и не только из-за любви Александра к его произведению. По Илиаде все учились читать и писать[67], она была главным средством распространения по миру греческого языка и алфавита. Она сделалась настоящим фундаментальным текстом. Поэтому появилось и множество профессиональных толкователей Илиады, среди которых были не только философы наподобие Аристотеля, но и критики, и, как следствие, началось усиленное комментирование текста.
У греческих воинов Александра и поселенцев на захваченных землях сложился особый вариант греческого языка. Это не был ни эталонный греческий язык Афин, ни македонский диалект: упрощенная форма разговорного греческого получила название «койне» (общий). Этот язык возник несколькими веками раньше в торговой империи греков[68], а в царстве Александра стал общим языком, благодаря которому жители разных частей государства могли общаться между собой. Местные правители часто продолжали пользоваться родным языком и письменностью[69], но койне и его фонетическая система сделались средством коммуникации через те границы, которые Александр стер своими завоеваниями. Он также ввел в качестве единой валюты аттическую монету (тетрадрахму) с изображением своего профиля и надписью по-гречески[70]. Александр был не просто влюблен в древний текст: он строил инфраструктуру, необходимую для воплощения текста в жизнь.
По мере того как греческий язык превращался в общемировой, люди, говорившие на нем, начинали ощущать себя гражданами мира. И Александр в конечном счете оказался не предателем македонской и греческой культуры, а, напротив, олицетворением ее нового бытования, которое, его стараниями, распространилось на территории иных, самых разнообразных культур, от Греции до Египта и от Месопотамии до Индии. Появилось и новое слово, описывающее это качество, уже не предполагающее неразрывной связи с определенным племенем или нацией. Можно и не уточнять, что это слово было греческим: космополит, то есть «гражданин мира». Александр экспортировал Илиаду, и основополагающий текст, став известным очень далеко от места своего возникновения, не только сохранил свою силу, но и стал поистине космополитичным текстом.
Тетрадрахма с профилем Александра Македонского и надписью на греческом языке; монета предназначалась для использования в окраинных частях империи
Продвижению греческого языка способствовали не только завоевания Александра, но и могущество его алфавита. Все шире распространявшаяся «алфавитная революция» через некоторое время привела к исчезновению таких неалфавитных видов письменности, как египетские иероглифы (и, еще позднее, пиктографическое письмо майя) и продолжается до сих пор. В наши дни алфавитной письменности сопротивляется только Восточная Азия, но и там постепенно развиваются фонетические и слоговые азбуки.
Культуры и языки Малой Азии тоже сдали свои позиции. Лидийский язык, на котором говорили в Анатолии, полностью исчез, а в Парфии (современный северо-восток Ирана) и на родине супруги Александра, в Бактрии (современный Афганистан), широкое распространение получил греческий[71]. Даже в Финикии, где зародилась сама идея алфавита, греческий язык использовался повсеместно. Эффект этого беспрецедентного лингвистического экспорта распространился очень далеко[72] – даже в Индии греческий фонетический алфавит повлиял на несколько систем письменности. Индийский царь Ашока, правивший примерно на полвека позже, приказывал переводить свои эдикты на греческий язык[73].
Александр продвигался все дальше на восток, неся туда свою Илиаду, свои монеты, свой язык и свой алфавит. При благоприятной судьбе он дошел бы и до Китая. Но в его войске усиливался разлад между греко-македонскими отрядами, которые участвовали в кампании с самого начала и в последнее время считали себя незаслуженно униженными, и разнообразными войсками с покоренных территорий, желавшими вернуться домой. Собственная армия смогла сделать то, чего не сумели многочисленные противники: она заставила Александра повернуть назад[74]. В наказание он заставил свое войско пройти форсированным маршем через пустыню, что повлекло за собой большие потери, и с великой неохотой привел его в Вавилон, который избрал столицей своего царства. Впрочем, и Вавилон он считал лишь временной остановкой, поскольку уже начал строить планы вторжения в Аравию и далее на Африканский континент. Могло ли случиться так, чтобы эти культуры приняли греческую фонетическую систему и греческую культуру? Мы никогда не узнаем этого: после разгульного пьяного пира, затянувшегося на всю ночь, Александр заболел и вскоре умер, всего тридцати двух лет от роду. Причина его смерти неизвестна. Возможно, он был убит, как и его отец.
Умирая, Александр сожалел лишь об одном: история его жизни так и не воплотилась в новом эпосе. Зато для Гомера правитель сделал больше, нежели кто-нибудь другой до или после него. В его преданности этому поэту было что-то трагическое, поскольку он на самом деле желал не столько сам идти за героями Гомера, сколько заставить Гомера следовать за ним. Эта идея обуревала его с тех пор, как он впервые вошел в Азию неподалеку от Трои. Предчувствуя, что его деяния превзойдут подвиги гомеровских полубогов, он публично сетовал, что не имеет своего Гомера, который воспел бы его жизнь[75].
Впрочем, не в обычаях Александра было жаловаться на отсутствие Гомера и не пытаться исправить этот недочет. Он нанял Каллисфена, чтобы тот вел подробную летопись его походов, но из этого намерения ничего не вышло. Каллисфен наотрез отказался кланяться Александру[76], а позднее был обвинен в мятеже и умер в заточении[77].
Столь серьезная ссора с собственным летописцем оказалась не самым мудрым из поступков Александра. Впрочем, при жизни Каллисфен успел составить описание кампаний Александра. Этот труд был утрачен, но известно, что в нем многажды осуждались персидские обычаи, которые заводил у себя полководец. Эти суждения повторялись во многих позднейших биографиях. В любом случае Каллисфен был отнюдь не тем человеком, который мог бы сделаться Гомером для Александра. Царю требовался настоящий большой поэт; к сожалению, с таким он не встретился до конца жизни.
Каллисфен был лишь первым из биографов Александра. Дело в том, что жизнь его была слишком поразительна, слишком беспрецедентна, чтобы с ее описанием мог справиться один человек. Несколько современников оставили записки[78], вдохновившие представителей следующих поколений на пробы сил в составлении биографий Александра. Чем дальше, тем сильнее авторы расцвечивали их фантастическими вымыслами, очевидно рассчитывая сыграть роль Гомера при этом новом Ахиллесе. По одной из версий Александр обрел вечную жизнь, по другой – отправился странствовать в Поля Блаженных. Жизнь Александра, выстроенная им посредством литературы, сама трансформировалась в литературный сюжет.
Все имеющиеся описания в конце концов слились в «Историю Александра Великого», известную также как «Роман об Александре». «Историю» не связывают ни с одним из прославленных авторов[79], тем более с каким бы то ни было новым Гомером, но в эпохи поздней Античности и раннего Средневековья она была самым популярным письменным текстом, не считая религиозных. Некоторые авторы откровенно приспосабливали сюжет к местным условиям. Греческая версия утверждала[80], что Александр был сыном не Филиппа, а последнего египетского фараона. В персидской поэме «Шахнаме» правитель назван сыном персидского царя Даруба, женившегося на румийской (византийской) царевне[81]. Литература превратила Александра в такого владыку Востока, стоявшего превыше народностей и наций, каким он всегда хотел быть.
Путешествуя по следам Александра, посещая такие места, как Пергам, Эфес и Перге, расположенные на территории современной Турции, я обнаружил, что постройки той эпохи в основном разрушены. Лучше всего сохранились руины двух видов строений: театров и библиотек. В эти здания, учитывая их важнейшую роль для общества, вкладывали больше всего ресурсов. И те и другие были связаны с литературой. В библиотеках сохраняли важные тексты, копировали их и снабжали комментариями. Театры же демонстрировали мир Гомера зрителям своего времени. В театрах эллинистической эпохи, вмещавших до 25 000 зрителей каждый, смотрели представления по мотивам гомеровских поэм в обработке драматургов позднейших времен. Александр настолько любил театр[82], что во время всей восточной кампании выписывал к себе пьесы и актеров, которые развлекали и его самого, и его войско.
Самый значительный вклад в литературу Александр совершил в Египте. Покорив эту страну на раннем этапе своих завоеваний, он поклонился египетским богам и принял титул фараона. Многие из греков высоко ценили египетскую культуру и ее сложную письменность; не понимая ее, они видели в ней истоки древней мудрости. Но даже в Египте Александр был снисходителен к местной культуре лишь до некоторого предела. Важнейший из его шагов по превращению Египта в греческое общество был, как и многие его поступки, подсказан Гомером. Александр намеревался основать новый город[83], представляя его себе как элемент гомеровской поэмы. Нужно было выбрать подходящее место.
В отличие от древних городов Египта, выстроенных в глубине суши, Александрия лежала на берегу моря и должна была служить портом и торговым центром. Город занимал перешеек между обширной естественной гаванью, озером и каналом, ведущим к Нилу, и мог принимать практически неограниченное количество кораблей. Величественные здания, расположенные в центре города, воплощали собой идеалы греческой культуры. В частности, там имелась школа, где детей обучали греческому языку по текстам Гомера. Поблизости находился гимнасий с колоннадой длиной 183 м, ограничивавшей место для упражнений и бесед. И конечно, в городе был огромный театр.
Важнее всего для приобщения Египта к греческой культуре стала библиотека[84]. Стратегическое расположение города, быстро ставшего крупнейшим портом, определило и ее успех. Корабельщикам, прибывавшим в Александрию по каким угодно делам, строго предписывалось предъявлять в библиотеку всю литературу, что имелась на борту. Целая армия переписчиков копировала все отсутствующие в библиотеке тексты[85], создавая крупнейшее в мире собрание свитков. Предполагалось создать полное собрание всех существующих произведений письменности (это намерение в наши дни подхватил Google, стремящийся организовать свод всей накопленной в мире информации и сделать ее общедоступной). Библиотека влекла к себе мыслителей и философов, положивших начало систематическому изучению литературных текстов. В центре же ее деятельности пребывал гомеровский эпос. Его переписывали, редактировали и комментировали с таким старанием, какого позже удостоились лишь священные предания. Распространением гомеровского эпоса по необъятному царству занимался не только Александр; его наследники также создавали учреждения, помогавшие донести эти поэмы до потомков.
При наследниках своего основателя Александрия превратилась в крупнейший греческий город в мире, а ее существование заставило измениться египетскую письменность. Египет был родиной древнейшей иероглифической системы письменности, которая имела чрезвычайно долгую историю и стала основой развитой культуры. Но несмотря даже на то, что иероглифы от века к веку упрощались и дополнялись фонетическими знаками[86], их все же было трудно использовать, и большинству египтян для ведения даже простейшей письменной документации приходилось нанимать писцов. Простота греческого фонетического алфавита представляла собой слишком большое искушение, и египтяне постепенно приспособили его буквы для передачи звуков своего родного языка[87]. Новая система, известная как коптское письмо, постепенно вытеснила иероглифику.
Существовала и другая письменность, даже более древняя, чем египетская иероглифика: шумерская клинопись. Она тоже оказалась вытеснена алфавитной письменностью, которую принес с собой Александр, была полностью забыта и лишь случайно открыта заново в середине XIX в.[88]. История об этом открытии ведет нас к самым истокам письменности и к первому из великих основополагающих текстов в истории человечества.
Глава 2
Владыка Вселенной: от Гильгамеша до Ашшурбанипала[89]
Отец как-то рассказал мне, что, когда студентом он участвовал в археологических раскопках, его научили определять небольшие изменения в химическом составе, пробуя почву на вкус. Идея жевать землю, соприкасавшуюся с мертвыми костями, в которой полным-полно всяких насекомых, меня не вдохновила. Может быть, отец просто поддразнивал меня? Этот разговор канул в глубины моей памяти и выплыл на поверхность через много лет, когда я размышлял об Остине Генри Лейарде и той траншее, которую он выкопал в холме близ Мосула (ныне это Ирак). Не имея представления об истинном значении своего открытия, ученый отыскал там первый шедевр мировой литературы, созданный задолго до эпохи Гомера.
Лейард, англичанин по происхождению, родился в Париже, детство провел в Италии и Швейцарии. В 1839 г. он совершил путешествие по Ближнему Востоку, направляясь на Цейлон, где намеревался поступить на колониальную гражданскую службу. Прирожденный путешественник, он любил вживаться в окружающую обстановку, питаться местной пищей, следовать местным обычаям и повсюду искать встреч и приключений. Он оказался в Константинополе, оттуда попал в Левант и продвинулся на восток до Персии, но не поехал в Индию, а поступил на службу в британское посольство в Константинополе и остался на Ближнем Востоке: местная история чрезвычайно интересовала его. Этот интерес значительно возрос, когда в 1842 г. французский археолог Поль-Эмиль Ботта раскопал на берегу Тигра, близ Мосула, руины старинного дворца. Лейард знал, что примерно там должен располагаться древний город Ниневия, неоднократно упомянутый в Библии.
Лейард еще не был археологом, и, если ему и доводилось пробовать почву на вкус, он никогда не упоминал об этом. Хотя он вполне мог и попробовать, поскольку был бесконечно любознателен, не боялся физических трудностей и очень не любил отказываться от намеченного. В 1845 г. он выкопал траншею в холме неподалеку от Мосула – и на что-то наткнулся. Углубившись дальше, он обнаружил стены, комнаты и фундаменты… и понял, что раскопал целый город.
Этот город был слеплен из глины. Лопаты нанятых Лейардом землекопов открывали стены, сложенные из самана – кирпичей из глины, смешанной с соломой, и высушенных на солнце или обожженных в печи. И разнообразные сосуды для хранения пищи, и даже трубы для воды были слеплены из глины, которой в Стране между двумя реками (Тигром и Евфратом), по-гречески – Месопотамии, было в избытке. Во время последующих раскопок Лейард обнаружил множество изумительных барельефов, позволивших ему хотя бы смутно представить себе давно ушедшую цивилизацию, образы осажденных городов, битвы между армиями, пленников в хижинах, крылатых львов и быков с человеческими головами. Несомненно, великим царством правили великие цари.
Стены, барельефы и статуи были исчерчены клинописью. Этот вид письменности, как прямо следует из названия, характеризуется знаками в виде набора острых клинышков, которые выдавливались или вырезались в глине или камне. Клинописные надписи обнаруживались и на отдельных кирпичах, и на барельефах, и на статуях – решительно на всем сделанном из глины.
Рельеф с изображением крылатого быка. Резьба по камню. Рисунок британского художника Фридриха Чарльза Купера, сопровождавшего Лейарда во время раскопок в Ниневии
Вскоре Лейард отыскал и маленькие глиняные печати с надписями, вдавленными в неотвердевшую глину. Среди находок были даже надписи, скрытые за стеной и недоступные для обитателей дворца – они явились взорам лишь после того, как стена обрушилась. Можно было подумать, что правители этого города, где так сильно почитали письменность, предвидели скорое крушение своей империи и оставили послание кому-то, кто раскопает их дворец в далеком будущем[90]. Адресатом оказался Лейард.
Своими надписями глиняный город обещал рассказать свою историю. «Значение всех изображений записано под ними», – отмечал археолог[91]. Проблема состояла в том, что он не мог расшифровать ничего, кроме нескольких имен, уже известных из других источников. Никто не мог этого сделать. Умение наносить и читать клинописные надписи было утрачено почти две тысячи лет назад, вскоре после того, как эти края оказались под властью Александра Македонского, и с тех пор эта грамота полностью забылась.
Чем больше надписей открывали раскопки, тем мучительнее становился вопрос: что же сообщала эта древняя цивилизация? А потом землекопы случайно наткнулись еще на одну систему помещений, где оказались целые кучи разбитых табличек.
Эта находка заставила Лейарда еще раз пересмотреть свое отношение к обнаруженному миру. Древние правители не только покрывали текстами все доступные глиняные поверхности, но и собрали обширную коллекцию исписанных табличек, и построили здание для хранения этих драгоценных записей. Британец был потрясен. После этого беспрецедентного открытия задача расшифровки клинописи обрела первостепенную важность. «Это позволит, – восторженно писал Лейард в отчете о раскопках, – воссоздать язык и историю Ассирии, ознакомиться с обычаями, наукой, и не исключено, что даже с литературой ее народа»[92] [88]. Как выяснилось позднее, ученый был прав. Исходя из количества письменных документов того мира, которые он видел своими глазами, действительно можно было ожидать, что древний народ создал целую литературу, дав тем самым миру возможность узнать не только реальные имена и факты, но и вымыслы, связанные с жизнью и верованиями обитателей Месопотамии.
Некоторые таблички были очень хрупкими, и Лейард скоро понял, что при извлечении их на поверхность, под свет солнца, они просто рассыплются. Было необходимо как можно быстрее зафиксировать эти надписи, в противном случае раскопки уничтожили бы следы найденной цивилизации прямо в момент их обнаружения. Лейард с помощью влажной оберточной бумаги делал отпечатки надписей, сохранившихся хуже всего, а те, что попрочнее, упаковывал, чтобы отправить вместе с частью барельефов в Лондон[93].
Барельеф с клинописным текстом, обнаруженный в Нимруде
Но и в Лондоне надписи выдали свои тайны отнюдь не сразу. На это потребовались долгие годы и усилия нескольких поколений ассириологов. Начав с имен, известных по другим источникам[94], они медленно докапывались до значений клинописных значков. В конце концов Ниневия – именно этот город отыскал Лейард – смогла заставить мир услышать о себе. Она явила ему неведомый доселе шедевр: «Эпос о Гильгамеше».
Люди изустно передавали друг другу сказания с тех самых пор, как научились общаться символическими звуками, и используют эти звуки для передачи повествований о прошлом и будущем, о богах и демонах, повествований, которые обеспечивают большие и малые народности совместным единым прошлым и общими перспективами. Сказания также сохраняли человеческий опыт, учили слушателей тому, как действовать в определенных ситуациях и избегать распространенных ошибок. Важнейшие сказания о сотворении мира или основании городов зачастую исполняли нараспев; этим занимались специально обученные барды, заучивавшие их наизусть и исполнявшие при определенных обстоятельствах. Но никто не записывал этих сказаний, даже когда письменность была давно уже изобретена. Барды чрезвычайно точно запоминали тексты и, старея, передавали их своим ученикам и наследникам.
Письменность была изобретена в Месопотамии пять тысяч лет назад для других целей – экономических и политических взаимоотношений. Одно из сказаний о возникновении письменности повествует о царе Урука, который, желая передать угрозу правителю враждебного государства, начертал знаки на куске глины. Увидев непонятные знаки, которые передавали содержание слов, произнесенных царем Урука, соперник тут же покорился ему – настолько он был изумлен чудесной способностью противника заставить глину говорить[95]. Письменность, доверенная сословию писцов, способствовала централизации власти в городах и управлению их окрестностями.
И все же в один прекрасный день, через сотни лет после изобретения письменности, кто-то из этих мастеровитых писцов решил приложить свои умения к другой сфере деятельности и начал превращать сказание в череду клинописных знаков. Вероятно, его глубоко затронула какая-то из историй, рассказанных бардом, и он решил увековечить ее. Он мог знать, например, что бард расстался с жизнью, не успев подготовить себе замену. Или, оторвав взгляд от табличек с росписью торговых балансов, попытался вспомнить историю, услышанную много лет назад, и обнаружил, что память не сохранила важных подробностей. А может быть, какая-то другая причина навела писца на мысль о том, что при должном терпении и достаточном запасе глины неуклюжие значки, которыми он день за днем отмечает доходы и расходы или отправляет сообщения контрагентам, можно использовать и для того, чтобы записать большое сказание.
На этой гравюре, сделанной Лейардом собственноручно, изображен происходивший под его руководством демонтаж большого барельефа в Ниневии
Письменная фиксация устного сказания оказалась жизненно важным явлением в истории человечества, и совершенно не важно, как именно это произошло. Впервые сказительство, находившееся в сфере деятельности бардов и осуществлявшееся устным образом, пересеклось с письменностью, принадлежавшей дипломатам и счетоводам. Результат этого не слишком естественного сочетания превзошел все ожидания: так возникло первое из великих письменных повествований.
«Эпос о Гильгамеше» обрел свою каноническую форму около 1200 г. до н. э.[96], однако зародился на много веков раньше. А действие его происходит в еще более древние времена – в эпоху царствования Гильгамеша, царя Урука. Сказание повествует о глиняных стенах Урука[97], чьи «кирпичи не обожжены ли»[98], о его глиняных ступенях, глиняных фундаментах, об огороженных пышных садах. Урук, где, предположительно, зародилась письменность, был одним из первых городов, созданных человечеством, и поэма дает читателю возможность посмотреть, как возникали городские поселения.
Но в истории Гильгамеша отнюдь не все гладко и хорошо. Гильгамеш, правитель города, безудержно своеволен, жесток и несправедлив. Чтобы испытать его, боги создали могучего смутьяна и поселили его в окрестностях города. Тут эпос переносит читателя в дикие края, и устрашающие, и восхищающие горожан. Возмутитель спокойствия, Энкиду, был необычным существом – звероподобным человеком, не желавшим иметь дело с людьми и предпочитавшим общество диких зверей. Из Энкиду требовалось сделать настоящего человека, а для этого его надо было переселить из глуши в город. Правитель города Гильгамеш взял дело в свои руки, повелев храмовой блуднице Шамхат отправиться в дикие края и соблазнить Энкиду. План сработал. Проведя семь дней в близости с женщиной, дикарь изменился, и звери отвергли его. Шамхат убедила Энкиду, что судьба его отныне связана с людьми, он отправился с ней и, попав в город, стал другом Гильгамеша. Город же значительно выиграл от этого.
Преданность Энкиду новой жизни и другу подверглась испытанию, когда они вдвоем отправились в самое дикое из известных мест, отдаленный лес в горах современного Ливана. Жители Месопотамии боялись леса – ведь там его извели еще в эпоху возникновения первых крупных поселений. Если скромные хижины можно было построить целиком из глины, то для крупных зданий – дворцов, храмов, библиотек – обязательно требовались балки, а древесину для них было непросто добыть. Градостроителям приходилось отправляться за древесиной все дальше и дальше, в лежащий на краю света Ливан. Такова была бытовая основа великих приключений героев эпоса.
Явившись в лес, друзья столкнулись с его стражем, чудовищем Хумбабой. Нужно было расправиться с могучим противником, чтобы получить неограниченный доступ к прекрасной древесине, и они, не откладывая, взялись за это опасное, но необходимое для строителей городов дело. Литература приняла сторону города против захолустья, по-видимому, из-за того, что была неразрывно связана с городской цивилизацией.
Как сообщает сказание, Гильгамеш и Энкиду триумфально вернулись в Урук, но результат оказался не столь хорош, сколь они ожидали. Выяснилось, что чудовищу Хумбабе покровительствовали боги, и теперь они совместно решили покарать Гильгамеша смертью его друга Энкиду. Когда же кара осуществилась, Гильгамеш был настолько удручен потерей друга, что не верил в смерть Энкиду, «пока в его нос не проникли черви», – урок всем царям, слишком рьяно строящим города.
Безутешный после смерти дорогого друга, Гильгамеш покинул город и скитался в глуши, одичав, почти как незабвенный Энкиду. В конце концов ему удалось отыскать дорогу в загробный мир, находившийся на дальнем острове. На этом пути Гильгамеш встретился с Утнапишти. Немыслимо древние Утнапишти и его жена, единственные из людей, уцелели во время великого потопа. Предупрежденный заблаговременно, Утнапишти отказался от своих богатств и построил корабль, на который собрал по паре всех живых существ. Начался ливень, вода затопила весь мир, а когда дождь стих, корабль остановился у вершины горы. Утнапишти выпустил голубя, и тот вернулся. Потом настала очередь ласточки, которая тоже вернулась. «Ворон же, отправившись, спад воды увидел, / Не вернулся; каркает, ест и гадит». Но даже Утнапишти, переживший потоп, не мог даровать Гильгамешу вечной жизни. Гильгамешу пришлось скрепя сердце смириться с тем, что и он смертен, – обстоятельством, равняющим его со всеми остальными людьми.
Когда ассириологи расшифровали табличку с описанием потопа, произошла перворазрядная сенсация: викторианская Англия узнала[99], что библейский миф о потопе был заимствован из гораздо более древнего «Эпоса о Гильгамеше», а возможно, и оба сказания опирались на еще более ранний источник.
Для обитателей древнего Двуречья наводнения не были чем-то из ряда вон выходящим. Они случались часто и обычно воспринимались как благо. Развитая система орошения позволяла вести интенсивное сельское хозяйство, обеспечивавшее растущие города. Но когда обе реки, и Тигр, и Евфрат, разливались одновременно, оросительные каналы не могли принять в себя всю массу воды, и она уничтожала на своем пути все. Особенно страдали от сильных наводнений глиняные постройки. Необожженная глина очень хороша и для строительства, и для хранения записей, но лишь до тех пор, пока остается сухой. Великий потоп должен был напрочь стереть все, возведенное цивилизацией, по представлениям которой из глины были сделаны даже люди; им показалось, что «вся земля раскололась, как чаша»[100].
Найденная в Ниневии табличка, содержащая предание о потопе, вошедшее позднее в иудейскую Библию
«Эпос о Гильгамеше» не только призывал читателей восхищаться городской цивилизацией и ужасаться ее разрушению, но и воспевал сам процесс письма. В отличие от множества других эпических произведений, например гомеровских, предполагавших исключительно устное исполнение, здесь с самого начала задумывался письменный текст. Более того, здесь указано, что автор сказания – сам Гильгамеш, и он же его записал:
Гильгамеш был царем-поэтом, и его эпическое повествование сообщает о записанной истории как о самом значительном из достижений культуры.
Лейард наткнулся при раскопках на первый значительный литературный текст, который был значительно старше самой Ниневии. Что же представлял собой город Ниневия и почему именно там сохранился «Эпос о Гильгамеше»? По мере расшифровки большего количества табличек родился и ответ: все это связано с царем по имени Ашшурбанипал.
Ашшурбанипал, живший через сотни лет после того, как «Эпос о Гильгамеше» записали на табличках, преклонялся перед этим древним текстом. Он организовал доставку его в Ниневию, копирование и сохранение в своей грандиозной библиотеке. В ходе своих археологических раскопок Лейард обнаружил и первый из шедевров мировой литературы, и самого влиятельного из его читателей.
Ашшурбанипал вырос в царской семье, под сенью дворцов и величественных храмов Ниневии[102]. Между этими роскошными зданиями были разбиты сады – зеленые оазисы, позволявшие укрыться от безжалостного солнца. Гуляя по улицам и садам, юный Ашшурбанипал не мог не видеть надписей, повествующих о царях, которые все это построили[103]. При столь широком выборе объектов для чтения в Ниневии сам город можно было сравнить с глиняной табличкой, ожидавшей расшифровки. Окруженный со всех сторон письменной информацией[104], Ашшурбанипал настолько глубоко проникся искусством запечатления слов в глине, что в одном гимне объявил себя сиротой, а в другом утверждал, что его истинным отцом был Набу, бог мудрости, покровитель писцов и искусства письма в аккадской мифологии.
Поделиться книгой: