Как слово наше отзовётся

Она читала и читала, всё подряд, сама не замечая, как принималась бормотать, и комната заполнялась целительными словами классической русской поэзии. Вечером внучка, привозя на машине очередную коробку с продуктами и лекарствами – сердечными и успокоительными, – спросила:

– Ба, ты как там?

– В норме! – бодро ответила «Ба».

– Покажись! – потребовала внучка. И оценила: – Ух ты, тебя и правда не узнать. Даже посвежела. Чем ты там таким прекрасным самоизолируешься? Я тоже так хочу… Тебе не скучно?

– А похоже, что мне скучно? – осведомилась дама. – Ты вот мне скажи: давно Фета перечитывала?

– Бабушка, я поеду. Закрывай дверь. Упаковки я протерла дезинфицирующими салфетками, но ты все равно…

– Хорошо, хорошо, – проворчала пожилая дама, ногой проталкивая коробку в квартиру. – Не беспокойся. Знаешь, поэзия – лучшее успокоительное.

– Лучшее снотворное, – хмыкнула внучка. – Если что – сразу звони. – И молодая женщина сбежала вниз по лестнице.

Второй рассвет литературная «Ба» встретила ожесточённым спором о Блоке: девушка в очках доказывала, что «Вхожу я в тёмные храмы – там жду я прекрасной дамы…» имеет глубокий смысл.

– Чушь! – пыхтела пожилая женщина. – Какой смысл? «Дамы»! «Кого – чего?» Это какой вообще падеж? Дама у него что, неодушевлённое? Как «жду подачки»? Блок чудовищен!

Девушка-шаль посверкивала стеклами очков, в которых отражался книжный стеллаж:

– Когда вы говорите: «Я жду грозу», вы ждёте какую-то конкретную грозу. Которая вот-вот случится. А когда вы говорите «Я жду грозы» – это предчувствие непонятной ещё стихии, которая не отлилась пока в конкретную форму…

– Хотите сказать, прекрасная дама для Блока – стихия?

– Стихия – то, что несёт с собой прекрасная дама…

– Ой-ой с колбасой, – детсадовской присказкой отреагировала пожилая посетительница поэтических семинаров, и они с девушкой обе рассмеялись.

Это было как «я боюсь эпидемии» и «я боюсь эпидемию». Задача заключалась в том, чтобы превратить один падеж в другой, неопределённую стихию – во вполне конкретное явление, которое можно изучить и в конце концов победить.

Дама вспомнила, как Евсеев сказал ей на том последнем семинаре, куда она выбралась перед эпидемией (боже, это было так давно, практически в предыдущей жизни!): «Я верю в силу слов, я верю в слов набат». Тогда она не сомневалась в том, что он иронизирует. Но так ли это было на самом деле? А что, если он действительно верит в силу слов? Нет, даже не так, – а что, если слова действительно обладают реальной силой? Даже такие слабые, казалось бы, беспомощные и хрупкие, как «шёпот, робкое дыханье»?

5.

Бородатый молодой человек с памятного семинара оказался в числе заболевших. Болезнь протекала тяжело, температура не спадала. Внезапно выявилось, что у него, оказывается, врождённая сердечная недостаточность. До сих пор это вообще никак себя не проявляло. А тут вот взяло и выявилось и начало представлять опасность.

Его привезли в инфекционное отделение в разгар эпидемии, он плохо помнил происходящее, но одно ему врезалось в память: высокая сухощавая женщина, похожая на последнюю русскую императрицу, которая по ночам сидела возле его кровати и однажды, когда он вдруг понял, что ему нечем дышать, поднялась и, резко шурша одеждой, вышла, а вскоре примчалась дежурная медсестра и поднялись хлопоты по срочному спасению бородатого мальчика. Наутро у него температура начала спадать, а ещё через неделю его выписали.

Он понимал, что отыскать ту сиделку будет невозможно, в больнице многочисленный персонал, работают волонтёры. Может, она вообще из другого города. В ней в принципе было много непонятного. Каким образом, например, больница ухитрилась выделить для кого-то одного персональную сиделку, когда отделение переполнено? Да, конечно, без внимания люди не оставались, но чтобы с кем-то сидели вот так, постоянно…

И ещё, почему незнакомка была без маски? Весь персонал больницы был снабжён защитными средствами. За все дни, проведённые в больнице, молодой человек не видел женских рук без перчаток, да и самих лиц женских тоже не видел – только глаза, угадываемые за очками. Высокая температура смазывала странное, нереальное ощущение от присутствия незнакомой сиделки. И если вдуматься, то… на ней была форма медсестры времён Первой мировой войны. Забавно, но это показалось ему более нереальным, чем присутствие в больнице медсестры без маски.

В конце концов он пришёл к выводу, что это был горячечный, но такой утешительный бред.

6.

Крепыш с коротко стриженными светлыми волосами работал водителем на «скорой». Человеком он был конкретным и стихи тоже предпочитал конкретные, чтобы сразу понятно было – про что написано и с какой целью. Поэтому, кстати, он считал, что «Я помню чудное мгновенье» – настоящий шедевр, ведь Анна Петровна Керн после этих стихов моментально влюбилась в Пушкина и они вдвоём наверняка отлично провели время. Таким образом цель поэта была достигнута с минимальными потерями.

Когда началась пандемия, он сам вызвался на ночные дежурства, и тёмный город бешено распахивал перед мчащейся машиной свои тёмные пустые улицы. Подъезжая к больнице, он уже издали видел десятки горящих желтых прямоугольников: за каждым находились люди, точно знающие, что делать и зачем. Как в правильной поэзии. От этих окон разливалось тепло.

В тот день в машине лежал студент – костлявый рослый парень, плохо говоривший по-русски, какой-то застрявший в России немец (или голландец?) с просроченной визой. Парень сердился, противился госпитализации, несмотря на высокую температуру, уверял, что он всего лишь простудился, когда курил на балконе, потом вдруг заплакал и признался, что у него нет денег и с документами тоже швах. Его изначальной целью было проехать на велосипеде по всей Европе, но потом вмешалось бедствие…

Этот парень исчез из мыслей водителя сразу же после того, как был передан с рук на руки в приёмное отделение. Встретились они значительно позднее, когда бедствие отступило и всем, кто работал сверхурочно, дали отпуск. Конечно, хотелось бы поехать куда-нибудь к морю и там полежать на пляже в трусах, глядя на загорелых девушек и поплевывая косточками от черешни, но с поездками пока пришлось повременить. Достаточно было просто сидеть в парке и абсолютно ничего не делать.

Кто-то уселся рядом и заговорил по-английски. Водитель «скорой» учил инглиш в школе и мог объясниться более-менее сносно. Он посмотрел на соседа по скамье, увидел хрящеватый нос и прядь светлых смятых волос, но никак не мог вспомнить – откуда знает этого человека.

Тот напомнил. И про визу, и про деньги, которых не было. И про путешествие, которое так и не состоялось. Студент о чём-то рассказывал, а слушатель, подрёмывая от усталости, которая накопилась и так и не прошла, кивал и делал вид, что понимает, о чём идёт речь. Перед тем, как он задремал, ему подумалось последнее: скоро возобновятся поэтические семинары и можно будет снова встретиться с той тонкой, как ветка, женщиной, которая носит юбки в пол и краснеет, как маленькая девочка… Он улыбнулся и заснул, положив голову на костлявое плечо студента.

7.

Звали эту молодую женщину Даша, и она тихо, робко вышла в мир из своей небольшой квартиры на девятом этаже, впервые после отмены карантина.

Чуткая натура, Даша остро переживала момент, и когда объявили о том, что пандемия отступает, ощутила привкус победы. Победа эта не явилась в одночасье, как излитый с небес «громкокипящий кубок», но шаг за шагом, не торопясь и не задерживаясь, распространялась всё дальше и дальше и с каждым шагом охватывала всё более обширные территории души и физического пространства.

Даша вышла в сквер, где стоял – в своё время жарко дискутировавшийся – памятник, и тотчас поймала на себе негодующий взгляд кота, который доселе ощущал себя безраздельным господином всея детской площадки, газона, асфальтовой дорожки и прочая, и прочая, и прочая. «Кто ты, о дерзкая, вторгшаяся во владения мои?» – вопрошал кошачий взор. Даша тихо засмеялась. Кот с достоинством удалился в кусты.

Молодая женщина села на лавочку возле выключенного фонтана, подставила лицо солнцу. Когда вся её маленькая вселенная наполнилась оранжевым светом, она открыла глаза, потому что ей показалось, будто кто-то пристально смотрит на неё.

И точно – на лавочке напротив восседала… почти точно такая же «Даша». Сходство было разительным и в то же время карикатурным: чуть-чуть искривлённый нос, один глаз немного выше другого и определённо косит, но во всем остальном – те же черты, испорченные, как в кривоватом зеркале. Та, вторая, «Даша» посасывала кофе из бумажного стаканчика, чередуя его с тонкой сигаретой, распространяющей удушливый дым. То и дело она бросала на свою визави равнодушные взоры, затем задавила сигаретку о скамейку, сунула смятый стаканчик между рейками сиденья и поднялась. Юбка была ей длинновата и волочилась по земле, при ходьбе «Даша» то и дело наступала на подол и останавливалась, беззвучно бормоча ругательства. Из её рукавов, из карманов на юбке, из-под подола бесконечным дождём сыпались мятые бумажные стаканчики с логотипами самых разных кофеен.

– Что… это?.. – пробормотала настоящая Даша, не в силах пошевелиться.

Странное существо повернулось к ней, словно его окликнули, и улыбнулось. Беззубый рот существа расплывался всё шире. Даша застыла, не чувствуя ни рук, ни ног. Существо, шатаясь, побрело дальше по дорожке.

– Девушка, вы в порядке? – раздался голос.

Даша вздрогнула и как будто очнулась.

– Я? Заснула, наверное… Простите… – пробормотала она и тряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение. – Так неловко!

Рядом с ней стояли Евсеев и Серёгин. Они прервали разговор и подошли к лавочке, потому что им показалось, что с женщиной плохо. «Свежий воздух – он с непривычки убивает», – высказался Серёгин по этому поводу.

Даша узнала Евсеева и слабо улыбнулась ему, но тут же снова вздрогнула, омрачилась и поневоле посмотрела туда, где стояла, покачиваясь, вторая «Даша». Серёгин проследил её взгляд и присвистнул:

– Во страховидла!

– Вы знакомы? – удивилась Даша.

– С ней-то? – Серёгин посмеялся.

Над крышей ближайшего дома показался рыхлый край облака. Серёгин посмотрел наверх, потом перевел взгляд на Дашу и добавил:

– Вы тут посидите, отдышитесь, а то ужас как побледнели. Поэтическая вы натура. Прямо как Евсеич.

– Я как раз не бледный, – возразил Евсеев.

– А я тут, прямо скажем, сбледнул, – признал Серёгин. – Знаешь, возле «Авроры» два «Лениных» ходили, один революционный матрос и «Пётр Первый»? К прохожим приставали, чтобы сфоткались? Повыползали снова. Но странные какие-то. «Пётр Первый» стал как тот шемякинский, с крошечной головой и длиннющими пальцами. У матроса голова как у скелета. Не знаю, кому охота с такими фоткаться.

Евсеев замер. Нехороший холодок прошёлся у него по спине. Он сказал:

– Давай-ка зайдём к одному моему приятелю, а? Что-то беспокойно мне за него стало. Боюсь, что насамоизолировался он там по самые помидоры.

– Ты ему звонил?

– Да нет, причины не было…

– Тогда сейчас чего забеспокоился?

Страховидла уже исчезла, только след из мятых бумажных стаканчиков тянулся по всей дорожке.

– Сейчас причина появилась, – сказал Евсеев. – Но один идти боюсь.

– Ладно, – сказал Серёгин. – Это недалеко? У меня ещё дела.

– Недалеко, – сказал Евсеев.

– Я больше никогда не смогу пить кофе из бумажных стаканчиков, – прошептала Даша. – И вообще, наверное, никакой. – Она нервно потянула себя за узкий ворот «водолазки».

Кот вернулся и сидел теперь совсем близко, щурясь и топорща усы. «Так и быть, – думал он, – пусть вторгается во владения мои, эта дерзкая особа».

8.

Евсеев позвонил в квартиру Касьяна. Долго не открывали, потом послышалась какая-то возня, наконец, раздался резкий выкрик, и замок лязгнул. На пороге стоял Касьян. В полумраке его лицо белело, как лунный блин, острый нос клевал воздух, глаза бегали.

– Евсеич? – спросил он. – Чего тебе? Кто это с тобой?

– Сантехник, – произнёс Серегин звучным оперным баритоном. – Проверяю трубы на предмет протечки.

– Что, серьезно?

– Серьёзно. Представитель жилконторы с человеческим лицом.

– Евсеич, а ты чего с ним?

– Я за компанию.

Серёгин отодвинул Касьяна и вступил в квартиру. За ним скользнул Евсеев – и замер. До сих пор ему казалось, что он готов к любому, но выяснилось – нет. Квартира была завалена объедками, мятыми и шуршащими упаковками, каким-то тряпьём. На шкафу обнаружился дед с немытыми пятками, которыми он со скуки то и дело ударял о зеркальную дверцу. Два ребенка увлечённо рвали книги, разбрасывая скомканные страницы. На диване обнаружился иссохший бородач, похожий на старовера. Он лежал на спине, уставив бороду в потолок, и непрерывно гудел, не разжимая губ, как бы в подражание рою пчел.

Из туалета донесся возмущенный крик Серёгина:

– И тут засор! Во обезьяны! Какой фигни вы в унитаз накидали, а? Соседи снизу жалуются, что протечка, и вот, пожалуйста.

Евсеев схватил Касьяна за плечи. Касьян сжался, руки его затряслись.

– Ты вообще что натворил? – спросил Евсеев.

– Это… родственники… приехали из глубинки… – пробормотал Касьян, отводя глаза.

– Какие родственники, из какой глубинки? – заорал Евсеев. – Ты кому врёшь?

– Я не нарушал, – сказал Касьян. – Мы все в пределах квартиры. Самоизоляция.

– Покажи компьютер, – приказал Евсеев.

– Не трожь! – взвизгнул Касьян, закрывая собой проход к письменному столу. – Это творчество!

– Серёгин, держи его! – закричал Евсеев.

Серёгин, посмеиваясь с добродушием сильного человека, ухватил Касьяна поперек живота. Касьян, горячечный и потный, бился, лягался и даже пытался укусить, но Серёгин держал его без труда, словно котёнка.

Евсеев подошёл ко включённому компьютеру и принялся стирать файл за файлом.

– Ничего себе понаписал, – приговаривал он при этом.

– Я правду писал! – закричал Касьян. – Нелакированную! Неприкрытую правду жизни!

– «Правду» он писал, – ожесточённо давил на клавишу «delete» Евсеев. Ему казалось, он с хрустом давит комаров. Или каких-нибудь других разносящих заразу насекомых. – Посмотрите-ка на него, «правду» он писал. Паскудство одно.

По мере того, как файлы падали в «корзину», исчезали и персонажи – вонючий дед, мерзкие детишки, безумный бородач… Последнего, похожего на раскоряченного домового, Евсеев обнаружил за веником и вытолкнул за дверь, не дожидаясь, пока тот растворится в нечистом воздухе квартиры.

– И чего неймётся-то? – заметил Серёгин, отпуская наконец заплаканного Касьяна. – Лучше бы стишки читал. Только не про минуты роковые, а что-нибудь детское, про природу. Люблю там грозу в начале мая… А?