Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну-у, — Смит задумчиво укусил себя за палец и долго дул и плевал на него, шипя сквозь зубы. — Они посовещаются, подумают, стоит ли с эльфийскими девами связываться. Уже одна наша дева — это сила! А если две… да еще принцессы… да еще с лютнями…
— Это нечистая сила, — выпалил Рысь внезапно для себя.
— Дурак, — Смит в воспитательных целях постучал спутника по лбу попкой колбасы. — Гигиена — наше все. Даже Темный властелин одобряет и всецело поддерживает.
— И эльфов вешает.
— Ну-у, — Смит пошуршал плечами. — Бывают отдельные перегибы на местах. А с другой стороны, если бы не эти перегибы, на что бы мы сегодня ужинали? Ну давай, доедай колбасу, и будем отсюда выбираться.
— Не хочется, — Рысь сунул эльфу недогрызенный кусок. — А куда выбираться, наверх?
— Сдурел? — Смит легонько постучал его по лбу. — Там Лютый! А ты знаешь, что он со мной сделает, если поймает?
— Не знаю.
— Вот, правильно. Лучше не знать. Собираем тормозок и уходим в канализацию.
— А она тут есть?
— А то. Ведь гномы строили! Давай, бери вот этот бочоночек пива, а я колбаски с сальцем прихвачу, — он плотоядно зачмокал и несколько раз подпрыгнул, обдирая с балок упомянутые продукты.
— А я не вижу ничего, — пожаловался Рысь.
— Да-а… — Смит задумчиво щелкнул пальцами, и в воздухе зависла горящая свечка. — И на что ты вообще годен, а, герой?
Скайрысь спрыгнул с бочонка и выставил вперед левую ногу:
— Я менестрель!
— Блин, — эльф тяжко вздохнул, прижимая копчености к груди. — Я попал.
Глава 3
А знаешь, как лиса ловит ежика? Так вот, — я наклонился к мантикоре и продолжал таинственным и сладким до безобразия голосом, — нежным черным носиком она мягко толкает свернувшийся клубок к воде, иногда помогая себе лапой.
Подпихнул я мантикору в бок. Она очнулась и прислушалась.
— А потом… когда жертва падает в поток и разворачивается… цап его — за беззащитное пузико — и ам!
Я подхватил зверюшку под брюхо и сделал вид, что собираюсь укусить ее за ухо. Мантикора зашлась от щекотки и удовольствия и прожгла ядом из хвоста ямку в полу. Из ямки пошел желтый дым. Зверюшка застеснялась и, вывернувшись, уползла за колонну. А мне пора было заняться делами. Строить козни, плести интриги и истреблять врагов пачками.
Щелкнув пальцами, я телекинетировал к себе золотую тарелку с наливным яблоком — старинный инструмент для слежки, раритет и музейную ценность во вполне рабочем состоянии. Я постучал по расписанному рунами краю тарелки, проверяя качество связи. И совершил пробный запуск яблока. Донце тарелки прояснилось, изобразило логотип кукиша и потребовало пароль. Я торжественно надкусил румяный яблочный бок и запустил фрукт снова. Авторизация прошла успешно — кукиш исчез. Но вместо пронзительно-зеленых глаз и рыжих волос лучшего спецагента тарелка показала объемную бабищу с патлами-мочалкой и нездоровой серой кожей. Бабища подрисовывала себе губы коричневым карандашом и что-то гугнила под нос. Нос, кстати, тоже выглядел жутко — красный, в порах и с бубочкой на конце.
Вусмерть зачарованный зрелищем, я даже позабыл запустить тарелкой в стену. Только механически сгреб с нее и дожевал яблоко. Изображение, естественно, пропало.
Я выплюнул в ладонь хвостик и косточки, пытаясь понять, что же мне привиделось. Или все-таки кто?
Спонтанный взрыв телепатии? Козни и происки недоброжелателей? Предчувствие?
Я бросил останки яблока на пол и стал разглядывать в тарелке свой дивный образ. Правда, несколько позеленевший, но все же дивный. Для тех, кто забыл, напомню: иссиня-черные волосы, вьющиеся от природы; раскосые глаза, благородная бледность, элегантная одежда, серебристый меч… Или в прошлый раз шпага была? Тарелка фортелей не выкидывала и даже не привирала — все мое при мне. А следовательно… Следовательно, завопила интуиция, эта баба накрасится, выйдет из дому, кинется под какой-либо вид их местного транспорта и уже завтра будет домогаться от меня законного брака! И мой враг, тот, к которому уже направляется попаданец «Лапочка», обретет в ее лице еще одно верное орудие. Я уронил тарелку себе на ногу и обеими руками дернул себя же за волосы. Думай, Темный властелин, соображай! Ты же спец по козням и интригам! Неужто какая-то попаданка сможет до тебя добраться?!
Интенсивная психотерапия помогла, и в моей голове сложился жуткий по гениальности и гениальный по зловещести план. А через какие-то четверть часа в тронный зал вползли на карачках те, что станут его осуществлять. Вернее, полз один — заметая мозаики густой рыжей бородой с кисточками на концах мохнатых прядей. А второй сидел в кожаной сумке, привязанной к поясу первого.
— Встань! — повелел я, торжественно взмахивая рукой. — Негоже эльфийскому принцу склонять колени… — так, где это я нахватался? — Встать!
Бородатый вскочил на бочкообразные ноги и одичало уставился на меня.
— Мой повелитель, вы перепутали. Я гномий принц!
Я склонил голову к плечу и прожег гнома взглядом:
— Не смей мне перечить, смерд! Сказал, что будешь эльфийский принц — значит, будешь!
Коренастый дернул себя за бороду и со слезами на глазах взмолился:
— Не надо!
— Надо, Федя. Надо. Но чтобы тебе не было одиноко, его я тоже в принца превращу, — и легким движением руки я поднял в воздух прятавшегося в Фединой сумке ежа.
— Ты, я… и тромбон…
Жаркий шепот духовика Петровича резонирует под сводом Большого театра.
— Затейник, — игриво шепчет в ответ Зинаида и кокетливыми прыжками несется на авансцену. Декорации, приготовленные к спектаклю «Аида», жалобно потрескивают, а в душе примы играют скрипки. И литавры. Ну, еще, может быть, где-нибудь, совсем так фоном, рояль «August Forster», инвентарный номер «У — 248».
Петрович, тихо матерясь и поминая грудную жабу, трусит следом. Черные фалды красиво развеваются за спиной, браслетки на руках Зинаиды побрякивают до-бемолями, а египетские глаза выразительно поблескивают с перемазанного гримом смуглого лица.
— Зина, — натужно сипит Петрович. Прима, сжалившись, притормаживает и, развернувшись, раскрывает объятия. Тромбонист, не рассчитав, что кокетка сдастся вот так вот сразу, с разбегу утыкается носом в пышную грудь и восторженно ахает:
— Амнерис!
— Иуэомиэленей… — отзывается чувственное меццо, а Петрович подымает волоокий взгляд и завороженно спрашивает:
— Че?
— Не обращай внимания, — прима упирается спиной в рояль и восторженно запрокидывает голову к зениту и заинтересованно следящим за действом осветителям, — люби меня!
(Сейчас уже неважно, каким образом пресловутый инструмент под номером «У — 248» затесался в декорации царского дворца Мемфиса. Как всякий уважающий себя рояль, он просто обязан был попасться на пути лирической героини и сыграть сюжетообразующую роль.)
Петрович, откинув дрожащей рукой крышку, с залихватским гиком водружает Зинаиду на клавиатуру, родив в недрах театра потрясающий по своей мощи диссонирующий аккорд диапазоном октавы в три. Прима восторженно ахает, рвет бабочку на груди музыканта, а коварные колесики, не выдержав страсти и веса прелестницы, внезапно оживают.
— Зин, ты куда? — обалдело спрашивает Петрович, глядя, как удаляется, набирая скорость, рояль с распластавшейся на нем примой.
— Я лечу-у-у! — последний раз вибрирует в главной люстре восторженное меццо, и «August forster» с грохотом рушится в оркестровую яму…
Эдельвейс каждый день гулял по лесу. И пусть односельчане считали его немного чокнутым, но все равно нежно любили. Хомячихино было мирной деревенькой, стоящей вдалеке от оживленных трактов и, тем более, столицы. Жизнь там текла спокойно и радостно, а селяне, все, как один, были улыбчивыми и добрыми. Эдельвейс зарабатывал в трактире менестрелем и обладал широкой душой и мечтой. Мечта была тоже что ни на есть оригинальная: завести себе дочку. Наверное, местные пейзанки с большим удовольствием пришли бы на помощь в этом благом деле, однако мечта — она и есть мечта. И никакие бабы в нее не вписывались по определению.
Эдельвейс представлял, как будет воспитывать девочку, заплетать ей косички, вычесывать шерстку и чистить зубки. Однажды он даже приютил в своем сарае бездомного оленя, правда, тот при первой же возможности дал деру, да и вообще, разве мог заменить он собою теплоту дочерней любви? Поэтому Эдельвейс страдал и ежедневно уходил в лес, легко скользя широкими лыжами по одному ему известным дорожкам, в странной уверенности однажды найти свое счастье. Вот и сегодня он с раннего утра затерялся среди погруженных в сон деревьев, катил себе, радостно насвистывая, и поблескивал белоснежной шерстью под лучами пробивающегося сквозь ветки солнца.
— Фью-фью, — нежно сказала сидящая на коряге пятнистая кедровка, а Эдельвейс, притормозив, смахнул слезу умиления. Птичка подпрыгнула, а после вдруг стала на крыло и испуганно унеслась в небесную синь. Зимний лес озарился неожиданной вспышкой, в ближайших кустах что-то громко затрещало, и кто-то грязно выругался. Эдельвейс удивленно сморгнул и полез в бурелом — любопытствовать.
Минуту спустя он обнаружил источник звука — упитанную смуглую даму в золотистой рубашке и венке из крупных белых кувшинок на высокой прическе. Дама торчала в глубоком сугробе и, затравленно озираясь, отстукивала зубами затейливый ритм.
— Дочка! — восхитился Эдельвейс и полез обниматься.
— А-а-а! — завизжала дама. — Гиганский хомяк!
— Я орк!
Менестрель обиженно застыл и гордо продемонстрировал новоприобретенному чаду миниатюрные клыки.
— А я Зина, — растерянно сказала дама и шумно сглотнула: — Фигасе! Вы ж зеленые.
— Только летом, — назидательно ответил Эдельвейс и снова расплылся в широкой ухмылке: — Зий-на…
— А это что? — «дочка» пухлой ручкой ткнула в мохнатое менестрельское пузо.
— Шерсть, — гордо ответил тот и кокетливо выкусил клычками запутавшуюся веточку, — зима ж на улице.
— Зима…
Зинаида вздрогнула все телом и, обхватив себя за плечи, истошно запричитала:
— И зима, и мороз, и свету белого не видно, и умру я тут во цвете ле-ет!
— Ну-ну, — Эдельвейс покровительственно похлопал находку по плечу, — что ж вы так убиваетесь, вы же так никогда не убьетесь.
— Насмешник! — с ненавистью прошипела Зина, взмахнула руками и решительно полезла из сугроба.
Эдельвейс с готовностью подхватил ее под мышки и, закряхтев от натуги, с третьего раза вытащил на тропинку.
— Гы… ды… ты… — снова заклацала Зинаида.
— Ага, — кивнул орк, оглядывая короткий подол рубашонки, еле прикрывающий коленки, и широкий пояс из золотых пластин, — холодно. Моя твоя понимает. Садись, дочка, папке на спину, вмиг домчу.
— Ку… куда? — с опаской уточнила дама и запрыгала, пытаясь согреться.
— В трактир, куда ж еще. Там и покормим, и обогреем. А что? Ты не боись, мы, орки, мирные.
— Белые и пушистые, — эхом всхлипнула прима и с сомнением оглядела мохнатого провожатого: — А донесешь?
— Обижаешь…
Эдельвейс расправил широкие плечи, тряся шерсткой, поиграл теоретическими мускулами и, развернувшись, присел на корточки: — Садись. Только, чур, на шею не дави!
Зина молча влезла на пушистую спину, и орк, с трудом поднявшись, медленно побрел, сгибаясь под нелегкой ношей.
— А бы-быстрее нельзя? — снова отбила дробь зубами «дочка» и с горечью вспомнила стремительные путешествия противной киношной девицы, которой повезло заарканить вампира.
— Щас, тут скоро под горку будет, — просипел Эдельвейс и тоже вспомнил: старую сказку о стремительном беге юного вампира, которому подфартило посадить на спину стройненькую девочку.
— Ничего… — успокаивал сам себя менестрель, — своя ноша рук не тянет, зато мечта сбылась…
Мечта всхрапнула и затихла.
— Пригрелась малютка, — с нежностью подумал Эдельвейс, но тут лыжня устремилась вниз, и орк, балансируя лапами, пошел на разгон.
— Побереги-и-ись! — прикрикнул он на зазевавшихся зайцев, а прима, высунув любопытную голову, тут же получила в лоб сучком, и оба кулдыкнулись в снег.
Отряхнув дочуру, орк снова взгромоздил ее на закорки и погнал быстрее, пока, наконец, над елками не зазмеились дымки Хомячихина. И вскоре Эдельвейс важно входил в родной трактир с любимой ношей на спине.
— Где ты шляешься? — недовольно пробурчал корчмарь, а после удивленно присвистнул. Зинаида, точно блоха, отпала от орочьей шкуры и застыла, лежа на скамейке, чакая зубами от холода и переживаний. По ее лбу тянулась четкая розовая полоса.
— Это дочка моя! — радостно осклабился Эдельвейс. — Зийна.
— К печке ее переложи, — меланхолично ответствовал трактирщик и отправился протирать стойку, здраво рассудив, что с перемерзшей толстухи взять нечего.
Эдельвейс протопал через зал, уложил Зину у очага и, плюхнувшись на невысокую скамеечку, стал сосредоточенно разуваться.
— И ходют, и ходют, — пробурчала пушистая орчиха-служанка, орудуя щеткой и, мстительно пихнув Зинину ногу в сандалии, призывно поглядела на менестреля.
— Чего нового? — зевнув, поинтересовался Эдельвейс.
— А то ж прям на цельный год отлучалси, — фыркнула орчиха и снова пнула «дочку» в голень. Та злобно заурчала и стрельнула оттаявшим египетским взглядом в противную поломойку, отметив и кучерявую шерстку и вплетенные в нее голубые ленточки.
— Как обычно, — пожал широкими плечами корчмарь, — зима…
— Зима… — согласился менестрель.
— Вот разве что Темный Властелин снова буянит, — потряс головой хозяин, отгоняя настырную муху, невесть от чего воспрявшую посреди зимы. — «Хомячихинский Пифий» пишет, вона, что в столице танцы на столах затеял. С раздеваниями…
— Зима, — снова зевнул Эдельвейс и, сняв со стены лютенку, дернул третью струну, — лихорадки цепляются…
Струна бренькнула, а частично оттаявшая прима протестующе засипела: «Ля-бемоооль…»
— Доча… — умилился менестрель. — Вся в меня! Ты это, Мавросий, налей ей согревающего. И покушать. Да не бычи, из моих денег вычтешь.
Поделиться книгой: