Помоги проекту - поделись книгой:
– Говорите…, говорите…
– Ваша дочь, которую вы спрятали от жестоких целей Мортимера, она…
– Что с ней? Что с Беатрис? Где она? Прошу, мистер Саут, говорите, не убивайте меня своим молчанием! – хрипло взмолилась леди Уэйк, сцепив похолодевшие руки на коленях с такой силой, что побелели костяшки.
– Мои соболезнования. В прошлую ночь ветер разыгрался не на шутку, ломал ветви, вырывал с земли деревья, ливень размывал дороги, воды выходили из берегов… Река Эйвон, всегда славившаяся своим бурным течением, поднималась до небес, потом с грохотом опускалась на дно. Горе тому, кто находился в это время на побережье. Беатрис, как раз, подгоняемая дождем, бежала в укромное место и не заметила, как на нее обрушилась пенистая волна, как заволокла вглубь. Я расспросил лодочников, ставших невольными свидетелями этого страшного события. Они видели, как женщина тонет, слышали ее крики… По их словам, несчастная сжимала у груди какое-то покрывало. Из-за темноты они не смогли рассмотреть, был ли там замотан ребенок, но скорее всего, да. В следующее утро на противоположном побережье нашли труп новорожденного, пол которого не удалось установить из-за страшных телесных увечий, которые могла нанести лишь разбушевавшаяся, в непогоду, река. Я целый день бродил по берегу, искал хоть какие признаки, отправился в монастырь. Святые сестры даже на порог не пустили, отгрызнувшись, что не видели никакой малышки. Мне очень жаль, но это воля Божья, – Маргарет, с каменным выражением лица, продолжала неподвижно сидеть, непонимающе уставившись на охранника. Она, несчастная, презренная вдова, а теперь еще и мать мертвого ребенка, умершего из-за нее самой!.. Женщина хотела сглотнуть, облизать пересохшие губы, но тело не слушалось, было каким-то ледяным и твердым, как белоснежный мрамор. Женщина вздрогнула, словно от прикосновения огня, когда Броюс поднес ее руку к губам, оставив на ней свой нежный, дружеский поцелуй:
– Таковы интриги судьбы, мадам, мы ничего не можем сделать. Знаю, ваша боль нестерпима, остра, как лезвие кинжала, она жжет пламенем и одновременно обдает холодом. Это такое непонятное состояние, когда не знаешь, где ты: в раю или в аду, ты словно между ними, в чистилище. Слезы текут по щекам, хочется выть, кричать, терпеть невыносимо, а ран на теле нет, ибо они там, где их не залечишь лекарствами, где они никогда не заживут, лишь боль немного притупится. Молитесь, Маргарет, молитесь днем и ночью, чтобы душа вашего мужа и дочки полетела в рай, где они встретятся, и с Небес будут наблюдать за вами и детьми, помогать, приходить ночью во снах. В этом грязном мире им не место. Все мы когда-то там будем, лишь в разные сроки, – женщина монотонно кивнула, и только сейчас поймала себя на мысли, что не плачет, у нее больше нет сил на это, хотя хотелось зарыдать, сбросить с себя весь этот холодный сгусток чувств. Она потеряла дочку, даже не поцеловав ее, не приласкав, не вдохнув запах… Недавно забившееся сердечко вновь остановилось, прекратило свой ход.
– Мадам, мне удалось узнать, что муж покойной Беатрис умер в прошлом году, а родители скончались десять лет назад. Все это время одиннадцатилетняя Люсинда жила на попечении престарелой служанки, прикованной к постели. Я нашел их крохотный дом, погрязший в грязи и нищете. Эту холодную зиму несчастные пережили очень туго, голодали, спали, прижавшись, друг к другу, и укрывшись единственным тонким одеялом, ели остатки со столов богачей. У меня сердце екнуло, когда я увидел эту худую, бледную девочку, шатающуюся от слабости, замерзшую и голодную. Еще бы несколько лет, и она бы просто умерла. К больной старушке я позвал лучших лекарей, и на их руках она отдала душу Господу вчера вечером. А девочка… Она осталась сиротой, у нее нет родственников, даже дальних. Ребенка положено отправить в приют, но, может быть, вы захотите взять ее себе? – аккуратно предложил Броюс, наблюдая, как бледное, бесчувственное лицо Маргарет приобретает заинтересованный оттенок. Да, сейчас было не время об этом говорить, но только такими речами охранник желал вернуть заблудшую женщину в реальность, какой бы суровой она не была.
– Что вы имеет в виду, мистер?
– Люсинда уже далеко не беспомощная малышка, благодаря трудной жизни она научилась сами приглядывать за домом, готовить еду, убирать, делать все, что в ее силах. Девочка несказанно тоскует за матерью, но она ее почти и не знала. Та родила и через несколько лет стала вам служить. Я понимаю, что место опытной Беатрис не заменит несовершеннолетняя девочка, но не оставляйте ее на улице. Люсинда готова продолжить службу матери, стать вашей тенью, ушами, глазами. Возможно, когда-то малышка сможет превратиться в верную подругу вашим дочерям, – напоминание о детях остро кольнуло в сердце Маргарет. Она внезапно поняла, что ее исчезнувший ребенок так и не стал им ровней. Да, малышка была зачата в законной, брачной связи, но ублюдком ее сделали грязные посягательства Мортимера. Возможно, так будет лучше для всех. Душа девочки, еще такая легкая и не запятнанная земными грехами, отправилась к Престолу Божьему, у Которого найдет приют и спокойствие. Леди Уэйк волновало то, что ребенка не успели окрестить даже после смерти, но Господь великодушен и Он все понимает. Но теперь англичанка знала, что будет всеми силами оберегать крохотного сына, получившего имя Джон в тишине часовни, на руках священника.
Вытерев кончиками пальцев жгучие слезы, Маргарет, как истинная Вудсток, кивнула: – Хорошо, девочка будет мне служить. Где она?
– Ожидает за дверью, – хлопнув несколько раз в ладоши, охранник наблюдал, как в камеру, дичась, входит светловолосая малышка, чье тело изогнулось в глубоком реверансе, а руки покорно сложились в молитвенном жесте:
– Мадам, мое почтение. Для меня огромная честь видеть ваше благословенное лицо, – без капельки чувств девочка проговорила давно заученные фразы, и, подойдя ближе, оставила на протянутой руке Маргарет кроткий поцелуй.
– Мне известно о твоем горе, Люсинда, и я понимаю затруднительное положение, в котором ты оказалась. Я готова помочь тебе, но насильно прислуживать мне тебя никто не заставляет. Последний выбор за тобой, – также монотонно ответила леди Уэйк, понимая, что они с этой девочкой – две птицы, потерявшие крылья. Теперь их обязанность просто существовать на этом свете, говорить вежливые слова, помогать друг другу. Но у ребенка еще все впереди, а у нее, баронессы Уэйк из Лиделлы, все кончено.
– Я согласна, госпожа. У меня нет никого в этом мире, и служение такой даме, как вы – истинный подарок Господа.
Удовлетворенно кивнув и отослав малышку спать в дальний угол камеры, Маргарет уловила на себе взволнованный взгляд мистера Саута: – Мадам, я еще не все вам сказал. Эта девочка – не дочь покойного мужа Беатрис, а дитя, зачатое в грехе. Поговаривают, что женщину изнасиловал какой-то святой инквизитор, а потом прогнал прочь. Ваша служанка об этом никому ничего не говорила, но, похоже, что это правда. Я обнаружил на шее спящей Люсинды какой-то кулон в виде звезды, внутри которого крохотный, размазанный портрет неизвестного человека. Вот он, – мужчина протянул англичанке тонкое, старое украшение, которое она тщательно запрятала под сорочку:
– Меня не волнует тайна рождения этой малышки. Многие служанки беременеют от незнакомцев, рождают бастардов, а потом они еще и становятся уважаемыми людьми в благородном обществе. Здесь нет ничего особенного, – отмахнулась женщина, давая понять, что встреча окончена.
– Да, но…
– Мистер, я благодарна вам за известие, хоть оно стало для меня очередным концом света, но теперь я хочу побыть одна. Не привлекайте лишнего внимания своим чересчур долгим пребыванием в моей камере. Можете идти, – Броюс, поклонившись, направился к выходу, удивляясь, как даже после такой страшной новости эта женщина осталась волевой и гордой. Правда люди говорили, что она напоминает бесчувственную, фарфоровую куклу, у которой вместо сердца – кусок железа. Но мужчина просто не знал, что есть такая боль, после которой ничего в душе не остается. Ты просто не боишься, ибо самое худшее произошло, ты привык к постоянным страданиям. Бывает, сердце разлетается на тысячи осколков, и наносить удары больше нечему.
Глава 2
Англия, Виндзор, 13 февраля 1344 года.
Джоанна, плавно расчесывая старым, серебряным гребнем свои каштановые, с легким, золотистым оттенком, волосы, улыбнулась, подумав о своей матери, наконец отбывшей наказание в дальнем монастыре. Ее, Маргарет Вудсток, обвинили не только в помощи изменнику Короны – графу Эдмунду, но также и в греховной, прелюбодейской связи с Мортимером, которого 1330 года приговорили к смертной казни. Безусловно, девушка была благодарна своему августейшему кузену за освобождение из Солсбери, но не могла простить ужасно-долгой ссылки мамы, что длилась целых тринадцать лет! Ее, Джоанну Плантагенет, воспитывал недавно умерший Уильям Монтегю, 1-й граф Солсбери [10] и супруга Кэтрин Грандисон. Опекун Джоанны, получив страшные травмы на турнире, испустил дух 30 января. А его супруга, убитая горем, решила уединиться в дальней обители. Безусловно, девушка горевала о мужчине, благодаря которому стала образованной, воспитанной леди, такой, какой обязана быть кузина короля. Но с судьбой не поспоришь, и англичанка благодарила Всевышнего, что Он своей волей приказал Эдуарду, наконец, выпустить из обители невиноватую женщину.
С наслаждением прикрыв глаза, девушка позволила служанке Люсинде снять с себя всю одежду и опустилась в мраморную лохань, наполненную теплой, приятной водой. Эта зима выдалась очень холодной и ветреной, крестьяне сотнями умирали от голода и холода, и порой Джоанна вздрагивала при мысли, что пока она нежиться у камина, кто-то испускает дух на ледяном снегу. Но прелестная красавица быстро гнала от себя эти мысли, понимая, что она – миледи, и обязана жить в роскоши. Чересчур мягкие сердца опекунов сделали из хрупкой, неуверенной девочки настоящую гордую, самовлюбленную девицу, привыкшую получать все желанное в самые короткие сроки. Мисс Кэтрин делала все возможное, чтобы малышка не тосковала о матери. Не получив разрешение короля, женщина раз в несколько месяцев отвозила воспитанницу в монастырь, где ту приветливо встречала немного грустная, но всегда уверенная и высокомерная Маргарет Уэйк. Да, тринадцать лет слишком большой срок, и даже самая искренняя любовь может увянуть, но Джоанна никогда не забывала мать, которая ради детей терпела постоянные лишения и боль.
Увы, хуже дела обстояли с Джоном, рожденным в холодной, суровой темнице. Хилый и болезненный, четырнадцатилетний юноша очень сильно отличался от своих сверстников. Езда на лошади являлась для него целой проблемой из-за проблем с костями, а стрельба из лука и арбалета была невозможной через ужасную близорукость. Всегда находившейся на попечении старшей сестры, мальчик не думал, что когда-то останется один, без посторонней помощи. И такое время настало. Король желал отослать хрупкого кузена в Солсбери, в обитель-школу для юношей, где их обучали и готовили в монахи. Пост настоятеля и главного учителя занимал всеми уважаемый епископ Севастиан Морэй. Ходило много слухов и даже легенд об этом старике, кто боялся его, называя самим демоном, кто боготворил, как великого святого. По словам одного торговца, Севастиан по ночам призывал к себе дьявола, живущего далеко в небе, на звездах, и говорил с ним об астрономии, за каждый совет, отдавая каплю крови. Никто не знал почему, но епископ очень любил изучать разные созвездия, дружил со многими астрологами, но всем эта дружба казалась грязной и кровавой.
Пытаясь прогнать от себя страх за будущее брата, Джоанна завела беседу с горничной, тщательно втиравшей в ее юное, цветущее тело ароматические масла:
– Люсинда, что произошло? Ты целый день молчишь, не улыбаешься. Это так тебя расстроило возвращение моей матушки?
– Нет, миледи, как можно? Я уважаю и люблю мадам Вудсток. У обыкновенной служанки не может быть неприязни к людям, давшим ей кров над головой, пищу и воду, – уловив в дрогнувшем голосе девушки предательские, нервные нотки, леди Плантагенет, придержав ее за запястье, приказала опуститься на корточки перед лоханью. Внимательно посмотрев в ясные, небесно-голубые глаза камеристки, Джоанна аккуратно, но настойчиво спросила:
– Тогда в чем дело?
– Миледи, я…
– Говори. Ты же знаешь, я люблю тебя, как сестру. Между нами не должно быть секретов, – мягко пролепетала англичанка, наблюдая, как Люсинда, опустив очи, стала почти беззвучно шептать:
– Я не имею права даже так думать, не то, чтобы об этом говорить, но вы…, вы настояли. Поймите, это лишь слухи, и, дай Господь, дабы они остались ложью. Но сегодня в многочисленных лавках, площадях, просто на улице, я слышала разговоры о…неверности королевы. Будто ночью, в тайном саду, она встречается с каким-то таинственным рыцарем, у которого на левом запястье завязана алая, шелковая нить. Говорят, несколько слуг даже видели их…
– Замолчи! – резко вскликнула Джоанна, и, выбравшись из ванной, набросила на плечи теплый, меховой халат: – Как ты смеешь даже думать, что эти грязные сплетни – правда? Ее величество подарила нашему монарху девять славных детишек [11], половина из которых – принцы! Пусть языки отсохнут у тех, кто смеет клеветать на супругу помазанного короля! Эта ложь, других вариантов я даже не допускаю. И знай, – леди почти вплотную подошла к испуганной служанке, и, положив ей руку на плечо, тихо прошипела на ухо: – Если кто-то услышит от тебя подобные слова, ты пожалеешь, что родилась. А теперь иди, и в ближайшие часы не смей попадаться мне на глаза, – Люсинда, присев в реверансе, поспешно покинула покои, а Джоанна еще долго смотрела ей в след, внезапно поняв, что дрожит от холода. Протянув похолодевшие ладони к камину, девушка опустилась на низкий табурет, закусив губы. Если Филиппа и правда изменяет Эдуарду… Девушка понимала, что такое вполне может быть, сердце женщины полно тайн и обманов, и даже самая верная когда-нибудь решиться запорхнуть в постель к другому, но мать девяти детей – никогда!..
Завязав волосы в пучок и скрыв их под меховым капором, англичанка набросила на скромное, темно-лиловое блио роскошный, бархатный плащ с золотыми бляшками, и поспешила в огромный, квадратный двор, где с минуты на минуту должна появиться карета баронессы Уэйк. Главная площадь замка уже была набита любопытными, и даже сам король пожелал встретить тетю. С трудом пробившись к монарху, леди Плантагенет склонилась в реверансе: – Милорд, вы тоже пришли… Это большая честь для нас.
– Оставь глупые приветствия, сестренка, – весело хохотнул Эдуард, заключив кузину в крепкие объятия. Они не виделись больше месяца, Джоанна, проживая в родовом поместье, редко жаловала к королю, и, в какой-то степени, была этому рада. Постоянные вопросы и шутки насчет ее замужества допекали девушку, и даже сам монарх присоединился к рядам недовольных горожан. Разумеется, король имел полное право сам решать судьбы своих подданных, но юной кузине, к которой питал нежную любовь, позволил самой выбрать достойного жениха, что считалось сверх неприличным.
В нескольких шагах от Эдуарда, окруженная своими верными фрейлинами, стояла сама королева, покрасневшая от пронзительного холода. Сделав несколько шагов навстречу, склонившейся в реверансе, Джоанне, Филиппа приветливо улыбнулась:
– Доброе утро, девочка моя.
– Приветствую, ваше величество. Вы прекрасно выглядите, этот румянец нисколько не портит вас, – льстиво заметила Джоанна, наблюдая, как в глазах королевы блеснул подозрительный огонек. Супруга монарха, привыкшая к сухости и холодности со стороны леди Плантагенет, невольно удивилась, поймав на себе ее восторженный, но какой-то двойственный взгляд.
Неловкую паузу между женщинами развеял громкий возглас глашатая:
Кучер, представляя собой низкого, худощавого старика в потертом одеянии, спрыгнул с возвышения и, открыв дверцу кареты, подал руку мадам. Маргарет, прихрамывая, подошла к удивленной и разочарованной толпе, ловя на себе их презрительные взгляды. Все ожидали увидеть роскошный, позолоченный экипаж, великолепных, крепких лошадей и такую же хозяйку. Но, увы, жизнь в нищете берет свое, и баронесса Уэйк, когда-то обожавшая богатства, дорогие наряды и изысканные украшение, превратилась в пожилую матрону, облаченную в черное, без украшений, платье, и такую же теплую накидку.
Пытаясь развеселить поникших людей, Эдуард с улыбкой вышел вперед, галантно поцеловав руку тети: – Вы ни капельки не изменились, мадам. Эти тринадцать лет в тишине и покое пошли вам на пользу. Теперь, надеюсь, вы, вдоволь отдохнувши, с головой погрузитесь в мир прекрасных интриг и королевского шарма?
Блеклые губы женщины растянулись в немного грустной улыбке:
– Мне очень жаль, милорд, но я не собираюсь присоединяться к вашему двору. У меня есть собственный замок, некогда построенный покойным мужем, там я и буду жить. Я получила ваше письмо насчет Джона. Я тоже считаю, что мальчику будет лучше заняться монастырским образованием. А, где моя дочь Маргарет? С ней все в порядке? – Джоанна почувствовала, как зависть подступила к горлу. Матушка обратила на нее лишь мимолетный, равнодушный взгляд, не поцеловала, даже не подошла. Обиженно отвернувшись, девушка увидела, как королева кивком приказала ей удалиться. Едва сдерживая в себе обиду, англичанка, растолкав любопытную толпу, направилась к главным дверям, за которыми скрылась.
В замке царило радостное возбуждение, все смеялись, шутили, что-то живо обсуждали. Но Джоанна, не обращая на все это веселие никакого внимание, пересекла два коридора, наконец, оказавшись в своих временных покоях. Девушка с трепетом и хрупкой надеждой ждала, что на лестнице раздадутся тяжелые шаги, а в комнату войдет улыбчивая мама, но ожидания оказались тщетными. Не пригласили ее и на роскошный ужин, устроенный в честь возвращение мадам Вудсток.
Было далеко за полночь, когда часовые в последний раз перед заутренней молитвой делали обход. Услышав, как их шаги стихли, Джоанна выбралась из постели, и, пробежавшись босиком по ледяному полу, быстро надела шерстяное, домашнее платье. Убедившись, что Люсинда спокойно спит в соседней комнатушке, девушка тщательно закрыла покои и поспешила вниз по лестнице. За весь день Маргарет ни разу не наведала дочь, и англичанка понимала, что это не просто так. Даже в такой поздний час дочь графа была полна решимости узнать причину. Быстро идя по холодным, пустынным холлам, Джоанна вскрикнула, когда перед ней появился заспанный слуга со свечкой в руке. Устало протерев глаза, он поклонился, не сводя с леди удивленного взгляда: – Что вы здесь делаете в такой час? Что-то случилось?
– То же самое я хотела спросить у тебя. Что за ночные путешествия по замку?
– Помилуйте, миледи, просто встал воды попить.
– Где покои леди Маргарет? Отведи меня к ней, – неловко переминаясь с ноги на ногу, пожилой мужчина, опустив глаза, тихо ответил:
– Я не знаю, ваша светлость. По слухам, баронесса не останавливалась здесь, а сразу поехала в Оксфордшир, в свое поместье.
– Сама? – сухо пролепетала Джоанна, чувствуя, как глаза наливаются тяжелыми слезами.
– Нет, ваша светлость, с леди Маргарет и сэром Джоном, – уловив в потемневшем взгляде девушки непонимающий огонек, слуга продолжал бередить рану обидными словами: – …со своими детьми, – какое-то непонятное чувство, вмещавшее в себя и досаду, и злость, сковало Джоанну. Гневно прогнав слугу, девушка хотела вернуться в свои покои, внезапно ставшие темницей боли, но остановилась, услышав непонятные возгласы, напоминающие стоны во время близости.
Внезапно вспомнив слова Люсинды, Джоанна пошатнулась от головокружения, вцепившись ледяными руками в каменный выступ. Страх и любопытство, стыд и презрение перемешивались в душе, и, поддавшись им, девушка незаметно прокралась к высокой, украшенной узорами, двери, ведущий в какую-то комнату. Поспешно перекрестившись, дочь графа отодвинула маленький, легкий засов, оказавшись в темном, замкнутом помещении без выхода. Но смех и странный шелест продолжал слышаться, он, словно ползучие змеи, проникал через какой-то потайной ход. Джоанна окинула комнату взглядом и остановилась на железном, темном рычаге. Повернув его дрожащими руками, молодая женщина наблюдала, как та самая потайная дверь медленно раздвигается. Джоанна вскрикнула, увидев какие-то ветви, обвитые обыкновенной листвой, присыпанной снегом. Вдруг подул пронзительный ветер, воздух вмиг поменялся. Лишь спустя несколько мгновений леди Плантагенет поняла, что открыла вход в сад, потайной сад, о котором говорила служанка…
Вжавшись в стену, чтобы не привлекать внимания, девушка покрасневшими, налитыми слезами и страхом, глазами наблюдала, как на огромном ложе в центре возлежат двое…любовников. Они сливались воедино, кричали, стонали, целовались, отдавались безграничной страсти. Девушка с ужасом узнала в любовнице королеву. Обнаженная женщина без капли стыда отдавалась неизвестному, чье лицо тщательно скрывала бархатная, черная маска. А в нескольких шагах стояли две женщины, державшие над любовниками алое покрывало, присыпанное пеплом и тлевшее по краям. Джоанна вскрикнула и зажала рот ладонью, поняв, что одна дама – ее мать, а другая – сестра Маргарет! Хватая губами воздух, девушка еще несколько минут сидела на полу, всматриваясь в ужасную картину. Наконец бесстыдники поднялись с ложа, и совершенно нагие, прошествовали к женщинам, которые, положив ткань, взяли два факела и поднесли их к головам Филиппы и незнакомца: – Да благословит вашу близость Звезда, что взирает с неба, да подарит она вам огненную страсть, в которой вы будете гореть и в один прекрасный день сгорите, став пеплом, что возляжет к трону Пламенного Инквизитора! Во имя Созвездия! – вскрикнула леди Уэйк, и присев в реверансе вместе со своей старшей дочерью, быстро покинула сад, скрывшись за еще какой-то потайной дверью.
Оглушенная страхом, Джоанна вмиг поднялась и принялась бежать, чувствуя, как сердце буквально выскакивает, разрывая кожу под левой грудью. Девушка мчалась по коридорам до тех пор, пока не осознала, что уже находиться в своих покоях. Скинув халат и запрыгнув в ледяную постель, молодая женщина натянула до подбородка покрывало, лихорадочно созерцая двери, которые, как ей казалось, сейчас откроются, впуская инквизитора, бросившего ее в беспощадное пламя костра.
Весь остаток ночи леди Плантагенет судорожно обдумывала услышанное и увиденное зрелище, вновь вспоминала, как королева отдавалась другому… Сейчас Джоанне хотелось просто обо всем забыть, вновь вернуться в тот отрезок ночи, не открывать таинственную дверь, хотелось остаться в неведении. До рассвета дочь графа заставляла себя просто забыть, уснуть, а, проснувшись, жить так, как жила до этого дня. Но сердце не успокаивалось, его бешеные удары отдавались в висках, заставляя их лихорадочно пульсировать. Внезапно Джоанна поняла, что, сама того не желая, вошла в другую жизнь, наполненную опасностями и загадками.
Глава 3
Англия, Солсбери, монастырь Святой Пеги Мерсийской.
Кристин поднесла к посиневшим губам холодные, словно лед, руки, всматриваясь в пасмурное, затянутое белоснежными тучами, небо. Холод пробирал до костей, скользил по коже, впитывался вовнутрь. Но послушница постепенно привыкала к пустому желудку и синему, замерзшему телу. Юная девушка каждый день слышала всхлипы умирающих, надрывный кашель больных, стоны наказанных, но ничего не могла сделать. Эта обитель, когда-то являющаяся эталоном невинности и чистоты, быстро превращалась в заброшенный, захолустный монастырь, чьи жители сотнями отдают Богу души из-за голода, болезней и мороза. Когда-то богатые, уважаемые аристократы сюда отдавали своих дочерей, желая сделать из них покорных, воспитанных леди, но теперь даже не один крестьянин не пожелает своему ребенку жизни в этой ледяной дыре. Остались лишь бедные, бездомные сироты… Девушка усмехнулась собственным мыслям. Она – Кристин-Мария, никому ненужное, заброшенное дитя, которому суждено сгнить в этих серых стенах. Девушка не знала, кто ее родители, живы ли они, или нет. Настоятельница лишь твердила, что однажды холодным, весенним днем, четырнадцать лет назад, нашла на пороге обители кроху, замотанную в дешевую, рваную ткань. Рядом не было ни листка с именем, ни денег, ни вещей. Все считали, что ребенка оставила какая-то крестьянка, забеременевшая вне брака. Средняя ростом, худая, не имеющая никаких женских форм, с лицом, что вызывало лишь презрение, Кристин знала, что ничего хорошего ее в жизни не ждет. Многие осмеивали внешность юной послушницы, даже сестры в соседних кельях открыто унижали безродную девчонку. В монастыре запрещались зеркала, и Кристин этому от души радовалась. Однажды, в один теплый, летний день, когда девушкам разрешили выйти за пределы обители и помыться в реке, англичанка увидела свое отражение в воде и просто обессиленно застонала. Перед ней стояла женщина с телом ребенка, с плоской грудью, узкими, костлявыми бедрами, с выпирающими ключицами. А лицо… Кристин-Мария до сих пор помнила впалые щеки, которые почти закрывал длинный, широкий нос, а губы, словно невыразительные нитки, не сильно выделялись на фоне бледной кожи. Единственным достоинством послушницы служили роскошные, белокурые кудри, доходившие до талии, но, по монастырским правилам, девушка связывала их в пучок и тщательно прятала под темным чепцом.
Погруженная в свои мысли, Кристин вздрогнула, услышав тихий голос за спиной. На пороге, сжавшись от ледяного ветра, стояла двадцатичетырехлетняя монахиня, любимая помощника настоятельницы.
– Сестра, тебя желает видеть матушка.
– Как она? Что лекари говорят? – озабоченно спросила Мария, вспоминая добрую и всегда справедливую Джинет де Тиссандье, женщину, вложившую в монастырь всю свою душу. Настоятельнице еще не перевалило за пятьдесят, она всегда славилась крепким здоровьем, холод и голод не ломали ее, но неделю назад несчастная внезапно слегла, мучаясь ужасными симптомами. Увы, в это зимнее время в Солсбери осталась лишь десятка опытных врачей, и все они разводили руками, осматривая больную. Никто не знал причину, но недуг буквально уничтожал свою жертву изнутри.
– К сожалению, изменений в лучшую сторону нет. Сегодня ночью настоятельница жаловалась на боль около грудей, а к утру изо рта немного сочилась бледно-алая жидкость. Мы молимся день и ночь за нашу матушку, не выходим из часовни, но, видно, Господь решил призвать ее к себе.
Похлопав монахиню по плечу, Кристин ободряюще улыбнулась: – Не печалься, сестра Иоанна, аббатиса всегда хотела побыстрее отойти к Христу. Смерть ее не страшит. Возможно, у изголовья нашей госпожи уже летают ангелы, и в подходящий час они заберут ее душу в рай, потом отнесут к Подножию Святого Трона.
– Аминь, аминь… Иди уже, не заставляй матушку ждать, – стуча грубыми, деревянными подошвами по мраморным плитам, Кристин миновала две ледяные галереи, и, постучав, наконец, зашла в личные покои больной. Это было единственным место в монастыре, где пылал очаг, а воздух искрился теплотой и уютом. Поклонившись, девушка уловила на себе измученный взгляд Джинет:
– Садись, дитя мое, садись возле камина, ты совсем замерзла, – опустившись на табурет, послушница покорно сложила руки на коленях:
– Вы хотели меня видеть, матушка?
– Да, но прежде, чем начать разговор, немного подкрепись, совсем исхудала, – бросив мимолетный взгляд на блюдце, наполненное сочными деликатесами, послушница лишь покачала головой:
– Простите, но я не смею… Это ваше.
– Оставь глупую гордость. Ешь, – обессилено, но уверено прошептала Джинет, с улыбкой наблюдая, как Кристин впилась зубами в румяный пирожок.
– С вашего позволения, я возьму еще несколько для сестер. Они также голодают.
– У тебя всегда было доброе сердце, девочка. Прости, что я заставляю всех вас мучиться от этих варварских условий, а сама сыта и нахожусь в тепле, – бледная руку настоятельницы впилась в холодную ладонь девушки: – Вы не заслуживаете такой жизни.
– Нет, матушка, не вините себя, ибо мы можем лишь благодарить вас за то, что вы открыли наши души для Господа. Да, пускай мы мерзнем и доедаем последние остатки пшеничной каши, мы счастливы, что можем служить Христу. Все ведь так было хорошо… Почему Всевышнему угодно призвать вас к себе? Что за болезнь вас сразила? – вымученная, блеклая улыбка скользнула по сухим губам мадам де Тиссандье, а в глазах внезапно блеснули слезы:
– Нет, это не болезнь, – дрожащая рука женщины потянулась к маленькой шкатулочке, на дне которой лежал флакон с темной, почти черной жидкостью: – Это яд… Тот самый, которым меня отравили неделю назад, – тихо вскрикнув, Кристин вмиг зажала ладонью рот, с непониманием и страхом поглядывая на Джинет:
– Нет, матушка, это не может быть правдой. Вы просто устали, поспите, и тогда ясный разум вернется к вам, – послушница поднялась и направилась к двери, но настоятельница уверенно схватила ее за руку, принуждая сесть.
– Ты думаешь, что я старуха, лишившаяся трезвого ума? – с насмешкой проговорила аббатиса, и, приподнявшись на локтях, внимательно посмотрела в серые глаза девушки: – Ты должна мне поверить, Кристин, ибо это – правда, и если ты ее не примешь, то…плата будет слишком высока. Этот яд опасен, но, чтобы сразу уничтожить жертву, нужно вылить весь флакон. Мне же дали лишь трое смертельных капель, что медленно разъедают меня изнутри, – слова монахини прервал надрывный, глубокий кашель, а по губам заструилась тоненькая струйка пенистой крови: – Я чувствую, время пришло… Смерть уже ходит в этой комнате, стоит, ждет… Но, прежде чем отправиться в последний путь, я хочу, дабы ты кое-что сделала, – Джинет, улыбнувшись, вложила в руку девушки флакон: – Возьми его, и пусть он всегда будет с тобой. Я знаю, ты не способна причинить кому-то вред, но, может быть, настанет время, когда нужно бороться за свою жизнь. Этот яд попадет либо к врагам, либо к тебе. Когда ты поймешь, что выхода нет, пей, пей его до дна, и на последних секундах молись, чтобы Христос простил твои грехи. Кристин, тебя ожидает опасная жизнь, залитая кровью и слезами, но я верю, что ты выстоишь. Вот, это также возьми и поклянись, что прочитаешь это после моей смерти, – Мария, вздрагивая, сжала в ладони свернутое письмо, и продолжала непонимающе смотреть на аббатису. Внезапно женщина захрипела и бессильно опустилась на подушки, тихо стоная от боли: – Я знаю…как вам тяжело, и будет еще хуже после моей смерти. Новая…настоятельница имеет право вступить в должность только по истечению сорока дней после смерти предыдущей, все это время о монастыре заботится аббат. Но, Кристин, пообещай, что даже если вы будете умирать от голода и холода, не обратитесь к Севастиану Морэю. Он не должен знать о моей кончине, пока под покровительство обитель не возьмет другая. Этот человек очень опасен, девочка моя, – открыв рот в беззвучном крике, женщина, схватив послушницу за руку, сдавленно прошептала: – У меня есть тайна…, тайна твоего рождения, о которой больше никто не знает… Если я не открою ее сейчас, то унесу в могилу, а я этого не хочу. Кристин, на самом деле ты не безродная сирота, у тебя есть мать, богатая, уважаемая леди. Четырнадцать лет назад тебя не оставили у порога монастыря, как ненужную вещь. Я солгала, и Господь покарает меня за это… Кристин-Мария, та женщина непросто отдала тебя мне, но и обеспечила деньгами и пропитанием на достаточно долгий срок. Я приняла четыре мешочка золотых монет, две шкатулки с редкими украшениями, но, вместо того, чтобы вложить все это в твое воспитание, я отдала в общий фонт монастыря, а ты росла, как обыкновенная, осиротевшая послушница. Обитель уже идет на дно, ты должна вовремя покинуть его, – Джинет вновь закашлялась, но на этот раз по подбородку женщины текла алая, густая кровь: – Ты принадлежишь к роду… – оглушающий хрип вырвался из груди несчастной, а ледяная, влажная рука замерла в ладони Кристин. Девушка знала: это конец, и нового начала не будет. Настоятельница покинула этот свет, забрав с собой и роковую тайну, что могла изменить жизнь послушницы.
Горло девушки сдавил спазм, до дрожи захотелось зарыдать, уткнувшись в грудь покойной, женщины, что создала из развалин монастырь, переживший при ней свои лучшие годы. Кристин незаметно смахнула с глаз слезы, и, опустившись на колени, стала проникновенно молиться перед серебряным, тяжелым распятием. Ее постоянно учили, что лишь глупцы противятся воли Господа, лишь они оплакивают усопших, будто от этого они воскреснут. Настоящие христиане постоянно молятся, умоляют Бога принять души ушедших в рай. Молитва – это единственная вещь, в которой стоит искать утешения, только она способна вернуть на круги своя заблудшие сердца и недостойные мысли.
Отогнав от себя бесполезные мысли, девушка поднялась с колен и вышла из покоев, вздрогнув от сквозняков, что гуляли по коридору. На пороге, укутавшись в шаль, послушницу ожидала сестра Элиза, готовившаяся принять постриг через несколько месяцев. Увидев на лице девушки клеймо страха и траура, Кристин поняла, что случилась еще одна непоправимая беда, но пока решила повременить с вопросами: – Время пришло…
– Матушка?… – глухой, надрывный голос Элизы вернул послушницу в суровую, ледяную реальность. Внезапно девушка поняла всю критичность ситуации, в которой они оказались. Лишенные покровительства настоятельницы и аббата, сестры представляли собой лучшую мишень для болезней и беспощадной зимы.
Подойдя ближе к послушнице, Кристин опустила ладонь на серебряный, легкий крестик, висевший на шее: – Господь призвал к себе нашу покровительницу и госпожу. Она покинула этот мир, но там, в раю, ей будет лучше, – карие, огромные глаза девушки налились пронзительными слезами, что в следующее мгновение потекли по побледневшим щекам. Элиза неподвижно стояла, всматриваясь в дверь комнаты, где лежала покойная. Шестнадцатилетняя послушница питала к аббатисе нежную любовь, особенную привязанность, а в ее отсутствие чувствовала себя одинокой и разбитой. Но теперь эта заботливая и всегда справедливая женщина покинула этот мир навеки, никто больше не узрит ее стана, скрытого под черным сукном, стены монастыря не услышат громкий голос приказаний, а алтарь больше не впитает тихие молитвы. Несмотря на всю силу духа, после смерти любого человека в душе остается какой-то приглушенный со временем привкус, понимание того, что все когда-то кончается, и каждое сердце в отведенный час прекратит свой ход.
– Матушка не единственная, кто покинул нас сегодня, – бесцветно прошептала Элиза: – Полчаса назад сестра-ризничая [12] поскользнулась в бане и ударилась виском об угол лавки… Лекарка ничего не смогла сделать, несчастная умерла на месте, – Кристин, прижав похолодевшие ладони к груди, устало покачала головой:
– Что же эта за напасть такая? За какие грехи нас наказывает Господь? Мы остались без настоятельницы и ризничии, а вокруг лишь голод, холод, болезни и смерть.
– Нужны деньги, чтобы достойно похоронить женщин, а в казне почти ничего не осталось. Если мы потратим последние фунты…
– Нет! – резко оборвала Кристин, вперив в послушницу гневный взгляд: – Эти женщины сделали слишком много для обители, и мы не имеем права плохо проводить их в последний путь. Похороны состоятся достойно, даже если после этого мы умрем с голоду, – Элиза тихо вздохнула, прекрасно понимая, что юная послушница права. Для христианина прощальное шествие и заупокойная месса очень важны, а особенно когда это касается людей, посвятивших свои жизни служению Господу.
Хрупкую тишину нарушил звонкий голос сестры Элизы: – Я знаю, что подобные разговоры греховны в сей день, да простит мне Всевышний столь высокую дерзость, но я обязана кое-что тебе сказать, – в глазах послушницы промелькнул озорной огонек, а в словах послышалась радость: – Мне удалось узнать, что сегодня в Солсбери приезжает Томас Холланд, – в очах Кристин вспыхнуло мимолетное пламя, но через миг оно потухло:
– Томас Холланд? Кто это? Не припомню такого монаха, – отмахнулась девушка, зашагав вниз по лестнице.
– Это не монах, а тот уважаемый лорд из Ланкашира [13], с которым вы мило беседовали несколько лет назад, – кокетничая, произнесла послушница, открыв двери своей кельи и пропустив подругу вовнутрь: – Мне казалось, что ты до сих пор не забыла о нем, но сейчас смотрю на тебя и невольно убеждаюсь в обратном.
– Прекрати, Элиза. Я уже давно не вспоминала того старика, и не собираюсь этого делать. Мне все равно, что он прибыл в Солсбери, – пожала плечами девушка, смотря на едва тлеющий огонек в почти развалившемся очаге.
– Старика? Господи, Кристин, ему сейчас наверно около тридцати, но не шестьдесят же! Девушки твоего возраста выходят замуж за пятидесятилетних и молчат, считая это подарком доли. А Томас хорош собой, умен, не беден, приближен к самому королю!
– Чего ты от меня хочешь? – гневно вскрикнула Мария, отбросив кочергу и задумчиво закрыв глаза: – Прошло долгие четыре года со дня нашей последней встречи. Поверь, между нами и тогда ничего не было и не могло быть вообще. Я – десятилетний ребенок, заблудший в наших монастырских владениях, а Томас просто человек, спасший меня. В тот день он привел меня обратно в обитель, но перед этим мы долго разговаривали. Пойми, Элиза, он мог воспринять меня, лишь как наивную, любознательную малышку, не более. Я сидела подле него и с удивлением слушала рассказы о храбрых рыцарях и прекрасных принцессах, задавала вопросы, смеялась… Вернуть бы то время, – печально вздохнула послушница, воскрешая в своей памяти невинные моменты простого счастья.
– Зачем тебе грустить о прошлом, если есть возможность отлично изменить будущее? Томас вновь здесь, и, по слухам, он остановиться в особняке, неподалеку отсюда. Ты можешь просто прийти к нему, и, поверь мне, ваши невинные беседы вновь возобновятся с новой силой, а твои глаза опять засияют радостным блеском.
– Прекрати! – воскликнула девушка, гневно вскочив с табурета: – Не подстрекай меня к совершению греха! Монахине запрещено покидать пределы монастыря, а особенно во время траура! Я не нарушу ради никчемного старика законы обители! – пронзив послушницу злобным взглядом, Кристин поспешно покинула келью.
Мария, наглухо заперев двери своей крохотной комнатушки, опустилась на твердую, низкую лежанку, достав из потайного кармана платья сложенное письмо и флакон с ядом. Поставив бутылочку на пол, послушница еще долго неподвижно сидела, всматриваясь на сложенный лист, не решаясь его открыть и прочитать. Девушка внезапно почувствовала полное равнодушие перед этими строками, больше того, Кристин не хотела другой жизни, что протекала за стенами монастыря. Она, как оказалось, не бедная сирота, а дочь какой-то уважаемой леди, но что значат богатства и почет, если человек никогда их не видел и не испытывал?
Мысленно попросив прощение у покойной Джинет де Тиссандье, послушница поднесла письмо к маленькой свечи, бросавшей озорные тени на окна, завешанные темной тканью. Кристин спокойно наблюдала, как крохотное пламя поглощает несказанные слова, а обгоревшие обрывки, ставшие пеплом, падают на медное блюдце. Девушке казалось, что ее прошлое и будущее слились в один комок и сейчас горят в беспощадном огне. Сердце неприятно ныло, на глаза наворачивались слезы, но юная послушница постоянно твердила, что хочет посвятить свою жизнь служению Господу, принять постриг после шестнадцатилетняя, делать благие дела, помогать нуждающимся. Девушка не знала, были ли эти желания искренними, но покойная настоятельница постоянно твердила, что только о такой судьбе может мечтать покорная и смиренная послушница.
Внезапно Кристин услышала в себе голос той юной девушки, желавшей веселья, радости, счастья… Англичанка знала, что монахине запрещено думать о любви и детях, вся ее жизнь – это монастырь. Принимая постриг, жительницы обители навсегда убивали в себе женщину, становясь невестой Господа, которая даже в молодости обязана думать о своей загробной жизни. Мария внезапно поняла, что не готова отречься от всего, чего не имела. Да, у нее не было родителей, друзей, влюбленных юношей, но всегда была надежда на будущее. И вот девушка ее сама спалила. Томас, Томас Холланд…, этот высокий, темноволосый мужчина с пронзительными глазами и добрым сердцем, единственный человек, разглядевший еще в маленькой девочке, прежде всего, живое существо с душой и сердцем, а не тихую послушницу… Кристин пыталась утихомирить бьющееся сердце и кровь, что бурлила в жилах, подобно огненной лаве. Вдруг девушка поняла, что хочет вновь увидеть этого лорда, поговорить, посмеяться. Но это лишь мечты, а Мария много о чем безрезультатно мечтала.
Глава 4
Джоанна, все еще находясь под неблагоприятным действием увиденного, пришпорила свою кобылу, подставляя покрасневшее лицо свежему, морозному воздуху. Лошадь грузла в сугробах, тяжело дышала, но покорно корилась своей хозяйке, которая, словно на крыльях, мчалась в уединенное место. Ветер мгновенно высушивал выступившие слезы, разметал кудри, выбившиеся из-под чепца, омывал щеки девушки своим холодом, но это чувство полной свободы, немого диалога с природой позволяло Джоанне немного прийти в себе. После бессонной ночи, наполненной страхом, леди Плантагенет чувствовала себя разбитой и подавленной.
Внезапно англичанка резко замедлила лошадь, вслушиваясь в отдаленные, но приближающиеся звуки. Неприятно треснула ветвь, а между деревьев, покрытых снегом, промелькнула чья-то тень. Джоанна, сглотнув от страха, обернулась, бросив взгляд на пустынные дороги, где лишь изредка появлялись крестьяне. Если это разбойник… Девушка, тяжело дыша, опустила влажную ладонь на рукоять тонкого кинжала, понимая, что это ее единственное оружие. Белоснежный снег, устилающий увядшую траву, заглушал топот копыт, но Джоанна все равно знала, что незнакомец где-то рядом. Внезапно тихие звуки превратились в оглушающий треск, и, ничего не поняв, девушка почувствовала, как что-то твердое толкнуло ее, и, не удержавшись, леди вылетела из седла, расцарапав до крови лицо. Погрязшая в снегу, с чепцом, что болтыхался где-то на затылке и с разорванным плащом, девушка еще сильнее чувствовала себя беспомощной жертвой. Джоанна бросилась за кинжалом, но какой-то мужчина, спешившись, учтиво поклонился:
– Простите, миледи, я не заметил вас, и мой конь вылетел на дорогу, – лорд бросился к девушке, желая помочь ей встать, но дочь графа лишь отдернула руку:
– Не трогайте меня, – зеленые, словно у кошки, глаза, сверкавшие недобрым блеском, заставили молодого человека отойти на несколько шагов:
– Я лишь хотел помочь… Вы не ушиблись? О Господи, миледи, у вас по щекам течет кровь! – с трудом поднявшись, Джоанна быстро вытерла алые кали перчаткой, и, хромая, почти вплотную подошла к этому милому «недоброжелателю».
– Что вы так на меня смотрите?! – резко вскрикнула леди Плантагенет, буквально чувствуя, как восторженный взгляд незнакомца скользит по ее коже: – Вы испортили мой туалет! – отряхивая прилипшие куски грязи, девушка заметила, как губы мужчины растянулись в улыбке:
– Даже так вы прекрасней самого цветка, – отойдя на несколько шагов, молодой человек вновь склонился в поклоне: – Прощу прощения, что забыл представиться: к вашим высочайшим услугам, Томас Холланд, сын мелкопоместного лорда. Увы, я не имею никаких титулов и званий, но моя особа приближена к самому монарху, пусть Христос дарует ему долгую и счастливую жизнь, – безусловно, этот англичанин умел похвастаться, и имел далеко не простой характер.
Поделиться книгой: