Пророк

— Сегодня мне позвонила женщина… которая может помочь расследованию. Судя по всему, брат разговаривал с ней вчера утром, а сегодня позвонил снова. Представился частным детективом. Ей это не показалось подозрительным, поскольку его имя ей ничего не говорило. Сегодня вечером она рассказала о нем подруге — и поняла, каким странным был ответ на вопрос, на кого он работает.

— И на кого же?

— На свою сестру. Именно так он ей сказал. Заявил, что действует по поручению своей сестры.

Кент прислонился к ограждению, крепко стиснув пальцами металлическую сетку.

— Так и сказал?

— Да.

Они долго молчали. Позади них тренеры выкрикивали указания, а парни пыхтели от усердия, и тренажеры хлопали и гремели на своих рамах. Рядом грохотали трибуны, а Колин Мирс громко подбадривал игроков: «Давайте, покажите им, покажите им, на что мы способны!» Сильные порывы ветра поднимали с земли оранжевые и бордовые листья.

— Я бы предпочел, — сказал Стэн Солтер, — чтобы ваш брат не мешал моему расследованию. Понимаю, что вы с ним не ладите. Но вы должны понять, что я не могу позволить ему делать то, что он делает.

— По поручению своей сестры, — повторил Кент. — Так он ей сказал?

— Да.

— А что хочет его сестра, лейтенант? — Его голос звучал глухо; в углу рта у него был зажат свисток, и зубы скользили по нему. — Вы знаете?

— Есть подозрения.

— Есть подозрения… — Кент кивнул. Выплюнул свисток. Отвел взгляд. — Знаете что, лейтенант? Я поговорю с братом.

— Похоже, вы не часто разговариваете.

— Не часто. Но теперь пора.

15

За прошедшие годы, превратившие его образ в туманные воспоминания, Родни Бова успел уехать из округа Чамберс, а затем вернуться, с остановками в трех тюрьмах и одной колонии.

Первый раз — по крайней мере, из сведений, имевшихся в открытом доступе, поскольку все, что происходило с ним до совершеннолетия, было закрыто, — его арестовали в 1994 году за торговлю марихуаной. Отсидев тридцать дней в тюрьме Сандаски, Родни отправился дальше на восток, с остановкой в Кливленде, где его арестовали за передачу наркотиков заключенному в тюрьме округа Кайахога и приговорили к трем месяцам. Он вышел, вдохнул воздух свободы, решил, что он ему не нравится, и переехал в тюрьму округа Лорейн — его арестовали во время драки в баре и обвинили в нападении, хранении наркотиков и незарегистрированного огнестрельного оружия. В этом случае судья не проявил снисходительности к юному Родни и отправил в тюрьму на восемнадцать месяцев. Исправительное заведение Мэнсфилд было его домом с осени 1998 по весну 2000 года.

В то время там же отбывал срок Гидеон Пирс.

А впоследствии — Джейсон Бонд.

Когда Адам читал сведения об арестах и отсидках Родни, восстанавливая хронику его жизни, в его голове словно прозвенел звоночек. Нет, это было не дурное предчувствие. Вовсе нет. Просто как будто поднесли спичку к тому, что было готово загореться, жаждало огня.

Адам совсем запутался в паутине пересекающихся имен, дат и тюрем, когда зазвонил телефон. Он отклонил вызов, даже не взглянув на экран, но звонок раздался снова, нетерпеливый и настойчивый. Адам замер.

Звонил Кент.

Но Кент не звонит.

После пяти звонков включалась голосовая почта, и Адам выждал четыре, прежде чем ответить.

— Да.

— Это я.

— Вижу.

Молчание.

— Нам нужно поговорить, Адам, — наконец сказал Кент.

— Правда?

— Да. Желательно лично. — В голосе младшего брата слышались жесткие нотки. Интонации тренера, вот что это, наставника молодежи, капитана корабля, и Адам внутренне ощетинился. Как всегда. «Командуй своими мальчишками, Кент, но не мной», — не раз повторял он в те времена, когда они еще разговаривали.

— Я не дома.

— Отлично. Скажи, где ты.

— Занят.

— Это не место, Адам.

— Это состояние, Кент. Ты прав. Но это так.

— Я тоже занят. Завтра у меня игра, дома ждут жена и двое детей, и ко мне приезжала полиция, искала тебя. Я найду время, и ты тоже.

Адам подождал несколько секунд, обдумывая ответ.

— Скажи, где ты, и я тебя найду, ладно? Просто скажи.

— Пойдем в «Хаслем». — Это должно было привести Кента в ярость — Адам не мог удержаться, чтобы не воткнуть эту иголку в брата, даже когда очень старался.

— Я не буду встречаться с тобой в стрип-клубе.

— Тогда у меня дома.

Единственное место, которое понравится Кенту меньше, чем бар с голыми женщинами, это дом, в котором прошло их детство. Нельзя было не заметить, что его буквально корчит, когда он переступает порог. Сколько лет он не входил в дом? Адам не мог вспомнить.

— Ладно, — помолчав, согласился Кент, и Адам тут же отозвал свое предложение, как игрок в покер, пожалевший о блефе.

— Увы, я не дома. Знаешь что, тренер, я приеду в школу. Встретимся у тебя в кабинете. Займешься делом, пока ждешь.

— Я не хочу ждать.

— Тогда я выезжаю, — сказал Адам и отключился.

Он подкидывал телефон на ладони, глядя в стену, пока не почувствовал, что у него сводит челюсти — так сильно были стиснуты зубы. Потом положил телефон и открыл холодильник. В упаковке из двенадцати банок пива, купленной вчера вечером, осталось пять.

— Увидимся в пять, Франшиза, — вслух произнес он, открыл банку «Короны», взял в другую руку вторую и вышел на улицу, чтобы выпить на холодке.

* * *

Кент был рад, что Адам выбрал школу. Ему не хотелось гоняться за братом по злачным местам города, а также встречаться с ним в двух местах, которые он называл домом, причем один из них принадлежал замужней женщине, муж которой сидел в тюрьме, а второй — мучительным воспоминаниям. Тщательно сохраняемым мучительным воспоминаниям.

Закончив разговор, Кент понял, что Адам не станет торопиться. Другого он и не ждал; брат должен был любым способом показать, что он главный. Кент сказал, что он не хочет ждать, и это означало, что его нужно заставить.

Кабинет тренера и раздевалки находились в одноэтажном бетонном здании позади зачетной зоны. Когда Кент подъехал и припарковался на пустой стоянке для машин, ему были видны плакаты, а также серебристые и красные вымпелы, работа болельщиков, родителей и чирлидеров. ПЛЕЙ-ОФФ: ВЫИГРЫВАЙ ИЛИ УХОДИ! — гласила надпись на одном из плакатов.

Ему так не хотелось уходить домой проигравшим, так не хотелось повторять те же слова о том, как он гордится своими мальчишками, гордится их характером и прошедшим сезоном — сезоном, который закончился тем, что его парни смотрят на ликующего соперника…

В этом году такое не должно повториться. Не с этой командой. Они были слишком сильны, слишком хорошо подготовлены, слишком опытны. Все на месте, все элементы, необходимые для команды чемпиона. Лучшая команда за всю историю города. Команда 89-го года им и в подметки не годится. Но команда 89-го года завоевала трофей, который стоит в этой витрине, заслужила кольца. Сделала свое дало. А он — еще нет.

У Кента хранилось одно из этих колец, но это не считается. В том сезоне он был новичком и не выходил на поле в серии плей-офф — просто стоял у края поля с блокнотом и рисовал схемы розыгрышей, пока Пит Андервуд, стартовый квотербек, руководил осторожной, тщательно рассчитанной атакой, самой скучной атакой в мире, с двумя раннинбеками, когда от квотербека не требуется ничего, кроме завершения передачи. Смотреть на это было неинтересно, но Уолтера Уорда не интересовала зрелищность, его интересовала победа. У них была сильная защита с мощными защитниками, и они просто изматывали соперника. В финале чемпионата они выполнили пятнадцать выносов мяча. Пятнадцать. Защитники соперника стянулись в карман, игнорируя угрозу вертикальных маршрутов, уверенные, что если им это удастся, они выиграют, потому что Андервуд не сможет обыграть их. А тренер Уорд смотрел на то, как его команда отваживалась на пас, и продолжал выносить мяч. До самой зачетной зоны.

Пророк справа.

Пророк слева.

Пророк справа.

Пророк справа.

Пророк справа.

Ни следа эмоций на лице, ни намека на страх, и даже когда они проигрывали в четвертой четверти, Уорд продолжал своим бесстрастным, уверенным голосом руководить розыгрышами мяча, и все на стадионе точно знали, что произойдет, в том числе защита, и все держалось на Адаме, который был пророком, выдвинутым вперед блокирующим, контакт с которым неизбежен. Тренер Уорд просто стоял, скрестив руки на груди, и повторял снова и снова, безжалостный и уверенный: «Вы должны это остановить, и вы не сможете это сделать».

Как это нравилось болельщикам! Хотите поговорить о силовой игре? Посмотрите пятнадцать розыгрышей мяча против лучшей защиты штата, когда не было сделано ни одной передачи. Адам всегда оказывался перед игроком с мячом. Он сыграл все попытки в финальной игре, в защите и в нападении, и в Огайо жили бывшие лайнбекеры с шатающимися зубами, которые его хорошо помнят. В тех пятнадцати розыгрышах они использовали четырех разных раннинбеков, но только одного главного блокирующего. Это был ключевой момент игры — демонстрация, как они это называли. В нападении команда всегда разыгрывала комбинации с выносом мяча, и Адам всегда был впереди. Каждый раз. Обычно его сменяли, обычно тренер Уорд берег его силу для защиты и коротких дистанций, но только не в тот раз. Пятнадцать розыгрышей подряд.

Как бушевала толпа на трибунах… Ничего подобного Кент не слышал в школьном футболе. И вряд ли еще когда-нибудь услышит. Это был некрасивый футбол, грубый и грязный, но именно поэтому он каким-то образом трогал сердца людей на трибунах. Кент не сразу осознал причину, а когда осознал, то стал лучше понимать игру, понимать, почему она порождала неистовую гордость в таких городах, как Кливленд, Грин-Бэй и Питтсбург. В таких, как Массиллон. Как Чамберс.

В тот вечер трибуны неистовствовали — люди плакали, он это помнил, он никогда этого не забудет, люди действительно плакали — не просто потому, что Чамберс выиграл. В тот момент победа еще не была гарантирована, до конца матча оставалось три минуты, и мячом владела самая сильная команда штата, получившая шанс вырваться вперед. Нет, дело в другом: они начинали с того, что были прижаты к своей зачетной зоне, проигрывали по очкам и испытывали недостаток времени, а их действия говорили: «Мы проиграем с таким подходом, другого быть не может», — и проигрывали, проигрывали, проигрывали, пока вдруг не стали выигрывать.

И люди на трибунах плакали.

Кенту потребовалось много времени, чтобы это понять.

Сегодня Кент был в раздевалке один; когда он включил флуоресцентные лампы на потолке, помещение залил белый свет, и на дальней стене тренер увидел фотографию команды 1989 года, единственную фотографию команды, которую он разрешил здесь повесить. Дело не в победах или поражениях, каждый день напоминал он своим подопечным, но в раздевалке висела всего одна фотография команды.

Потому что они победили. Правильно, тренер? Почему же еще? А вы тоже есть на той фотографии, но это не ваша победа, а все фотографии, на которых она ваша, их нет на стене.

Он прошел через раздевалку в свой кабинет, включил компьютер и проектор и начал смотреть видеозаписи. До появления Адама прошло чуть больше часа.

Брат вошел в раздевалку без стука, и Кент видел, как он стоит там, оглядываясь по сторонам. Дверь в кабинет тренера была открыта, и белый свет от проектора освещал помещение и единственного человека в нем, но Адам даже не глянул в ту сторону, просто стоял спиной к кабинету и смотрел. Кент знал, что брат вспоминает старых призраков и пытается понять, как изменилась раздевалка с тех пор, когда призраки еще были живыми людьми.

Кент встал и вышел к нему. Адам с минуту разглядывал брата.

— Даже не пожмем друг другу руки, Франшиза?

Они обменялись рукопожатием. У Адама оно было крепче. Одна из причин, почему он любил здороваться за руку. Любил демонстрировать свое превосходство, любым способом, от грубого до утонченного. Кент был крупным мужчиной — рост 6 футов 2 дюйма, вес 190 фунтов, — и несколько часов в неделю он проводил в тренажерном зале, — но рядом с Адамом оставался младшим братом, причем не только по возрасту. Во времена учебы в Университете штата Огайо рост Адам составлял 6 футов 4 дюйма, окружность груди — 44 дюйма, окружность талии — 31 дюйм. Необычные пропорции. Он пробегал 40 ярдов за 4,7 секунды — не рекордная скорость, не сравнить с Колином Мирсом, но все равно чертовски быстро. Двадцать два года не прибавили ему скорости, но силы у него не убавилось, и это почему-то раздражало Кента. Может, брат все это время ходил в тренажерный зал, а он просто не знал этого? Хотя вряд ли. Тогда как ему это удается? Неужели человек может столько пить, вести такую жизнь и так выглядеть?

— Как поживаешь? — спросил Кент. Он уже чувствовал неловкость; рукопожатие лишило его уверенности, которая переполняла его, когда он пришел сюда на встречу с братом.

— Нормально. А ты?

— Устал.

— И еще больше устанешь, если все будет хорошо. Осталось несколько недель. Эта школа еще не знала ни одного сезона без поражений. Хочешь доставить им такое удовольствие?

— Мы попытаемся. Послушай, я позвал тебя сюда не затем, чтобы говорить о футболе.

— А зря. Я могу помочь твоим неисправимым оптимистам. Научить их спортивной злости.

— Послушай, Адам, нам нужно…

— Ты помнишь, когда звонил мне в последний раз? — спросил Адам. Его темно-синие глаза слегка блестели, и Кент чувствовал исходящий от него запах пива.

— Ты сегодня пил, да?

— Я пью каждый вечер. Так ты помнишь, когда в последний раз звонил мне?

Кент задумался.

— На твой день рождения.

— Это не считается. Исключи обязательные звонки по праздникам и постарайся вспомнить.

Обязательными они были только для Кента; Адам не поздравлял его. Но глаза брата стали серьезными, и по какой-то причине он решил не спорить и попытался вспомнить. Но не смог. Адам понял это по его лицу и печально улыбнулся.

— Не переживай, — сказал он. — Я сам не помню.

— Убита девушка, Адам, и мне звонит полиция.

— Мне тоже.

— Вероятно, ты им не отвечаешь. — Кент шагнул вперед, заставил себя посмотреть в глаза Адама и спросил: — Ты на самом деле сказал какой-то женщине, что работаешь на нашу сестру?

Стало очень тихо. В кабинете проигрывалась видеозапись, и лицо Адама, смотревшего в глаза Кенту, то освещалось бликами от экрана, то скрывалось в тени.

— Я сказал, что пришел туда от ее имени, — медленно и спокойно ответил Адам. — Именно так я и сказал, и именно это я имел в виду. Хочешь возразить?

— Да. — Кент не собирался отступать, по крайней мере не теперь, когда было произнесено имя Мэри. — Я возражаю. Не знаю, что ты задумал, но это похоже на ложь. Попробуй убедить меня в обратном. Ты не детектив, и никто тебя не нанимал что-то делать. А ты прикидываешься следователем и говоришь людям, что тебя послала Мэри? Первое вызывает жалость, а второе я воспринимаю как личное оскорбление.

— Как личное оскорбление. — Голос Адама оставался бесстрастным.

— Ты слышал.

Старший кивнул.

— Имеешь право. Потому что она была твоей сестрой.