Помоги проекту - поделись книгой:
Берия задумчиво расхаживал по кабинету, периодически бросая короткие взгляды на Судоплатова. Нарком внутренних дел выглядел сильно обеспокоенным, и причина его состояния не вызывала сомнений. Предатель в центральном аппарате НКВД – не шутка.
– Что думаете о причинах нападения, Павел Анатольевич? – Берия подошел к столу и опустился в кресло напротив Судоплатова.
– Рядовая диверсия практически исключена. Наша колонна была выбрана целью атаки явно не случайно – засада готовилась тщательно, нападавшие были отлично вооружены и неплохо подготовлены. Значит, остается всего два варианта. Версия первая: противник мог получить сведения о подготовке испытаний нового оружия и стремился эти испытания сорвать, а разработчиков уничтожить. Версия вторая: гранатомет, как таковой, врага интересовал мало, а основной целью был старший лейтенант Нагулин. Возможно, конечно, что обе причины действовали одновременно, но я все же склоняюсь ко второму предположению.
– Обоснуйте вашу точку зрения, Павел Анатольевич, – потребовал Берия, – Почему вы считаете, что целью нападавших стал именно Нагулин, а не вы, к примеру?
– Не буду скромничать, – усмехнулся Судоплатов, – за мою голову тоже можно получить железный крест из рук Гитлера, но для немцев Нагулин сейчас является гораздо более неприятной занозой в мягких тканях. Об этом свидетельствуют показания майора Шлимана, захваченного в плен группой капитана Щеглова. В Абвере работают квалифицированные специалисты. Они наверняка сопоставили факты и пришли к выводу, что за прорывом колонны генерала Музыченко под Уманью, уничтожением понтонного моста через Днепр и ночной бомбардировкой, унесшей жизнь Гудериана и еще пяти генералов вермахта, стоит один и тот же человек. И этот человек – Петр Нагулин. Возможно, его имени и звания враг до последнего времени не знал, но с учетом наличия в наших рядах предателя, я уверен, что теперь эта информация противнику известна. Нагулин уже трижды сделал немцам очень больно, особенно, в последних двух случаях. Думаю, именно поэтому они решили рискнуть столь ценным агентом. Впереди решающее наступление на Москву, и получить неожиданные и непредсказуемые осложнения врагу очень не хочется.
Берия какое-то время обдумывал услышанное.
– Логика в ваших словах, безусловно, присутствует, – секунд через десять кивнул нарком. Я тоже рассматривал такую версию, но лишь как одну из возможных. Пожалуй, теперь я готов считать ее основной. Вот что, Павел Анатольевич. Нагулина до окончания расследования перевести на казарменное положение. Не хотелось бы повторения нападения, мы и так потеряли слишком много преданных нашему делу людей.
– Лаврентий Павлович, я направлял на ваше имя представление к наградам на Нагулина и его подчиненных…
Берия подтверждающе кивнул.
– Я посмотрел и внес кое-какие правки. Капитану Хватову – звезду героя посмертно. Нагулину – орден Ленина за Гудериана, сбитые истребители и результаты ночной бомбардировки. Ну и медаль «За отвагу» за отражение нападения на колонну. Остальным – по вашему списку. Теперь что касается вас лично. Я написал представление на присвоение вам внеочередного звания. Верховный его утвердил. Поздравляю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга.
После нападения на нашу колонну Лубянка, и так не отличавшаяся доверием ни к чужим, ни к своим, мгновенно превратилась в большую банку с пауками. Вновь проверялся каждый сотрудник, чуть ли не поминутно восстанавливались действия всех, кто имел хоть какое-то отношение к нашей поездке на полигон или мог получить о ней любую, даже самую поверхностную, информацию. Естественно, не обошлось без арестов, но, судя по скупым комментариям Судоплатова, предателя пока выявить не удалось.
Тех, кто выжил при нападении, а нас в итоге оказалось девять человек, тоже подробно допрашивали. Мне досталось особое внимание следователей, поскольку именно я обнаружил засаду. Собственно, кроме нас с Судоплатовым и единственного уцелевшего техника в живых остались пятеро бойцов, ехавших в кузове грузовика у самого заднего борта и, как ни странно, Егорыч – водитель «эмки». Как и когда он успел выскочить из машины, я не видел, но пулю в ногу он все-таки поймал и потерял сознание от болевого шока. На счастье Егорыча, произошло это уже в придорожной канаве. Бойцы охраны тоже ничего не помнили. Все они получили сильную контузию, и пришли в себя только после боя.
Сразу после возвращения на Лубянку, я взялся за карандаш и воспроизвел по памяти лица четырех выживших диверсантов, которым удалось уйти в лес. Немного подумав, я добавил к портретам информацию о росте, комплекции и возрасте каждого из них.
На самом деле, я знал об этих людях почти все. С момента нападения спутники держали под плотным контролем все их перемещения, но выдать людям Берии эту информацию я не мог – такое никаким зрением и памятью не обоснуешь.
Мои рисунки сперва вызвали недоверие, но когда я, посмотрев в окно кабинета, за десять минут изготовил такой же портрет случайного прохожего, на свою беду оказавшегося в этот момент на площади, отношение к моему художественному творчеству резко изменилось.
Шедшего по своим делам и ничего не понимающего товарища мгновенно повязали, препроводили в кабинет следователя и, ничего не объясняя, начали сличать с портретом, сверять по паспорту возраст и измерять рост, объем груди и бедер. В общем, уже немолодой сотрудник наркомата водного транспорта нашел себе приключений на пустом месте, зато теперь следователи не сомневались в достоверности моей информации.
Напавшие на колонну бандиты, а, судя по всему, эти ребята были наняты из криминальной среды, отсиживались в одном из воровских притонов на восточной окраине Москвы и, видимо, планировали либо дождаться там немцев, либо переждать несколько дней и, слившись с потоком беженцев, покинуть столицу.
Ретроспективный анализ информации со спутников, как ни странно, не помог мне выявить заказчика. Похоже, напрямую с бандитами предатель не встречался, и при организации засады пользовался услугами посредника.
Как я успел понять, подробную информацию о конкретном человеке попавшая в мои руки система сателлитов сама по себе собрать не могла. Кроме спутников существовали еще и дроны, занимавшиеся разведкой непосредственно на поверхности планеты, но доступа к управлению ими у меня не было. Судя по всему, они действовали по какому-то алгоритму, заложенному в них еще учеными с лунной базы, и продолжали сбор данных, подчиняясь полученным ранее директивам. Как поставить им новые задачи, я не знал, и имеющаяся в моем распоряжении документация тоже пока не могла прояснить для меня этот вопрос. Возможно, вмешаться в работу дронов можно было только с лунной базы, а она сейчас лежала в руинах.
Не так давно мне удалось разобраться с тем, как запустить полный тест спутниковой сети. В результате я узнал много нового, но, к сожалению, мои возможности эта информация почти не расширила.
Из действительно важного я выяснил две вещи. Во-первых, я убедился в том, что разведывательные дроны действительно существуют и продолжают пополнять базы данных собранной информацией. В отчете фигурировали строки об успешной проверке каналов связи с ними. Вторым приятным сюрпризом оказалось то, что на Лунной базе сохранилось какое-то работоспособное оборудование и даже дохленькие и нестабильные каналы связи со спутниковой группировкой. Сразу после атаки на базу их не было, но, видимо, ремдронам удалось в автономном режиме устранить некоторые повреждения. Деталей выяснить не удалось – я уперся все в те же коды доступа, которых у меня не оказалось. Зато я получил в свою копилку еще одну цель – мне нужно на Луну, причем, чем быстрее, тем лучше.
Несмотря на слова Судоплатова об успешности испытаний нового оружия, все прекрасно понимали, что гранатомет был проверен в деле несколько однобоко – только при стрельбе по пехоте противника, а это не более чем его побочное назначение. Против пехоты у Красной Армии и без моей новинки хватало достаточно эффективных средств поражения. Минометы, к примеру, справлялись с этой задачей ничуть не хуже.
Главная цель гранатомета – вражеская бронетехника, а по танкам и бронетранспортерам нам пострелять так и не удалось. Тем не менее, Судоплатов явно оценил потенциал новинки. До выяснения всех обстоятельств нападения на колонну снова отправляться на полигон Берия нам запретил. Начинали сбываться мои опасения по поводу золотой клетки, хоть и немного не в том виде, в каком я себе это представлял. Однако в подчинении Судоплатова не зря находилась группа опытных бойцов различной специализации.
Используя уже отработанную при обучении Лены методику, я начал тренировать их стрелять из гранатомета. Здесь дело продвигалось гораздо быстрее – скорости у танков все-таки не самолетные, да и перемещаются они только по поверхности планеты, то есть, практически, в одной плоскости. Ну и, конечно, сами стрелки были людьми подготовленными, и новые навыки усваивали достаточно быстро.
Через два дня я доложил Судоплатову, что старший сержант Игнатов и сержант государственной безопасности Серова готовы представить комиссии новое оружие. За это время в мастерских наркомата оружейники успели собрать еще пять кумулятивных выстрелов к гранатомету, и я надеялся, что на первый раз этого будет достаточно.
Не знаю, какими словами мой непосредственный начальник убеждал Берию, но нарком внутренних дел лично позвонил в Наркомат вооружения и пригласил их представителей принять участие в предстоящих полигонных испытаниях.
Лена старалась держать себя в руках, но ей казалось, что все вокруг видят, как ей страшно. Больше всего она боялась подвести Петра. Девушка видела, какое значение он придает новому оружию, а ведь она даже ни разу из него по-настоящему не стреляла. Этот факт был известен членам комиссии – перед выездом Нагулин и Судоплатов подробно рассказали прибывшему из Наркомата вооружения генералу и двум сопровождавшим его полковникам о конструкции и назначении гранатомета, а также об инциденте с нападением на колонну. Не забыли сказать и о том, что бойцы, которым предстоит стрелять из гранатомета, знают его только теоретически. Тем не менее, сержанта Серову никак не отпускало внутреннее напряжение.
Игнатов держался лучше, по крайней мере, внешне, хотя на занятиях с Нагулиным его результаты были немного хуже, чем у нее. Лена списывала его спокойствие на большой боевой опыт, и в чем-то, несомненно, была права, хотя дискомфорт старший сержант тоже испытывал – слишком много звезд и шпал в петлицах прибывших командиров не добавляли разведчику спокойствия. Облажаться на глазах высокой комиссии ему тоже очень не хотелось.
На полигон они прибыли под усиленной охраной. Помимо двух грузовиков с бойцами НКВД, на выезде из города к колонне присоединился бронеавтомобиль и мотоциклисты, сразу занявшие место головного дозора.
В этот раз в дороге никаких неожиданностей не случилось, и колонна без происшествий достигла полигона, где к испытаниям уже все было готово. В качестве мишени выступал трофейный средний танк T-IV с короткой 75-миллиметровой пушкой – лучший на данном этапе танк вермахта.
Высокие гости и представители Наркомата внутренних дел заняли места на заранее оборудованном наблюдательном пункте, откуда в сильные бинокли и стереотрубы можно было во всех деталях рассмотреть цель.
Коротко глянув на Лену, Игнатов чуть усмехнулся.
– Давай я начну. Если промажу, ты исправишь мою ошибку.
Лена молча кивнула, и Игнатов спрыгнул в окоп.
– Приступайте, старший сержант, – передал приказ старшина, дежуривший у телефонного аппарата на позиции гранатометчиков, – Имейте в виду, в танке есть снаряды. Примерно половина стандартной боеукладки.
– Зачем? – удивилась Лена.
– В бой танки без снарядов не ходят, – пожал плечами старшина, – мы постарались воспроизвести реальные условия как можно точнее.
Игнатов зарядил гранатомет и занял позицию, наведя оружие на неподвижный танк. Угловатая боевая машина виднелась почти в двухстах метрах. По утверждению Нагулина, прицельная дальность гранатомета была в полтора раза больше, но для первого выстрела…
– К стрельбе готов! – доложил старший сержант!
Старшина продублировал его слова в телефонную трубку.
– Огонь!
Граната ушла к цели, и через секунду Лена увидела неяркую вспышку, а вслед за ней раздался звонкий хлопок и лязг.
– Гусеницу сбили, – сообщил старшина, – Приказано продолжить огонь.
Старший сержант вновь зарядил гранатомет и молча протянул его Елене. Девушка положила оружие на плечо, чувствуя, как ее волнение и страх куда-то уходят. Как и много раз до этого, когда она ловила в оптический прицел своей винтовки немецких офицеров и пулеметчиков, она ощутила холодное спокойствие и отстраненность.
– К стрельбе готова!
Где у немца боеукладка? Так, наводим под башню. Ветер боковой, пара метров в секунду. Внесем поправку, как учил Петр.
– Огонь!
Петр был прав – отдачи никакой. Реактивная струя, вырывающаяся из заднего сопла пусковой трубы, полностью ее гасит. Росчерк реактивной гранаты упирается в немецкий танк…
– Вы доверили стрельбу из гранатомета женщине? – на лице генерала Устинова появляется легкая улыбка.
– Она снайпер с большим опытом. И в ней полностью уверен старший лейтенант госбезопасности Нагулин – конструктор этого оружия.
– Ну что ж, посмотрим, – пожимает плечами генерал, – прикажите открыть огонь.
Над позицией гранатометчиков вспухает небольшое облачко дыма, из которого к трофейному танку устремляется яркая точка. Вспышка, громкий хлопок, в воздух взлетают выбитые чудовищным внутренним давлением створки башенного люка, и из боевого отделения танка в небо с ревом вырывается фонтан огня.
Несколько секунд генерал Устинов молча наблюдает за этим локальным апокалипсисом.
– Очень впечатляет, – наконец произносит он, поворачиваясь к представителям НКВД. – Думаю, я увидел достаточно. Давайте вернемся на Лубянку, мне необходимо еще раз переговорить с автором этой разработки.
– В программе испытаний есть еще стрельбы по бронеплитам различной толщины.
– Заканчивайте без нас. Я потом ознакомлюсь с отчетом. Все равно мы у себя в наркомате будем еще раз всесторонне испытывать эту новинку.
– Вспомните мои слова, господа, – Гитлер обвел своих генералов тяжелым взглядом, – еще в сентябре я говорил вам, что неудача под Кременчугом обернется для нас потерей двух недель драгоценного времени. И что мы имеем теперь? Блестяще начавшийся удар на Московском направлении завяз в русской грязи. Мы угодили в распутицу, снабжение войск нарушилось. Танки еще могут как-то двигаться вперед, но им нужно горючее, а для его доставки используется колесный транспорт, который безнадежно застревает еще на подступах к передовой. Не лучше ситуация со снабжением армии продовольствием. Продукты успевают испортиться и покрыться плесенью, пока доезжают до фронта. Я дал вам в руки лучшую армию мира, и что я вижу? Из-за ваших просчетов она тонет в грязи в полях и на дорогах этой варварской страны!
– Мой Фюрер, наши солдаты действительно лучшие в мире, – аккуратно подбирая слова, произнес Гальдер, – и они в очередной раз блестяще доказали это, окружив и разгромив русские армии под Брянском и Вязьмой. Вы совершенно правы, если бы не распутица, наши танки уже шли бы по центральным улицам Москвы. Тем не менее, ситуация видится не столь мрачной, как вы только что нам описали. Оперативная пауза позволила нам подтянуть дополнительные силы из Европы и Африки. Как только ударят морозы, а метеослужба обещает, что это случится в ближайшие дни, земля замерзнет, и мы немедленно возобновим наступление, которое советы не смогут остановить. Мы, наконец-то подавили сопротивление окруженных русских частей, и теперь ничто не мешает нам сосредоточить все силы на ударе по вражеской столице.
– Русские тоже использовали паузу в боевых действиях для укрепления своих оборонительных рубежей, – слова начальника генерального штаба не убедили Гитлера. – На момент окружения нами основных сил их Западного и Резервного фронтов путь к Москве был открыт, а сейчас на Можайскую линию укреплений подошли их войска. Я хочу услышать внятный план прорыва этой полосы обороны противника и реальные сроки взятия советской столицы.
– Противник стянул на этот рубеж свои последние силы, – поддержал Гальдера генерал-фельдмаршал фон Браухич. Это плохо обученные ополченческие дивизии, курсанты московских военных училищ и части, собранные из остатков разбитых армий, сумевших вырваться из Киевского, Вяземского и Брянского котлов. Кроме того, адмирал Канарис утверждает, что его агентам удалось получить информацию о ходе переговоров между Москвой и Вашингтоном по поводу военных поставок. Как нам стало известно, они не смогли договориться. Это значит, что теперь русские не получат от США сотни самолетов и танков и тысячи тонн взрывчатки и порохов, на которые они рассчитывали. Опираясь только на собственные ресурсы, советы не смогут не только отразить наш удар, но даже задержать танки Гота и Гёпнера на сколько-нибудь значительное время.
– Сроки, господа! Я собираюсь устроить на Красной площади парад в честь нашей победы, и хочу услышать от вас точную дату взятия Москвы.
– Наши танки войдут в ворота Кремля до конца ноября, мой Фюрер!
– Наконец-то я услышал что-то конкретное, – с мрачным удовлетворением кивнул Гитлер, – а теперь перейдем к деталям операции. Насколько я понял, вы предлагаете провести демонстративное фронтальное наступление пехотными дивизиями при поддержке одного танкового корпуса.
– Да, мой Фюрер, – подтвердил Гальдер, – но это лишь сковывающий удар, который заставит красных удерживать свои войска на занятых позициях. Наши главные силы будут задействованы в другом месте. Изначальный план предполагал удары на Калинин и Тулу с последующим обходом Москвы с севера и юга, но существенное усиление группы армий «Центр» за счет прибывших резервов позволило нам сосредоточить усилия непосредственно на вражеской столице. Через сутки после начала наступления пехотных дивизий танковые группы Гота и Гёпнера нанесут два фланговых удара с целью окружить вражеские войска, занимающие позиции на Можайской линии обороны, отрезать их от Москвы и разгромить в котле, не дав русским отступить в город и втянуть нас в затяжные уличные бои. После замыкания кольца окружения восточнее Рузы Москва окажется беззащитной, и мы возьмем ее без серьезных потерь.
– Какую роль вы отводите танковой группе генерала Роммеля? Я имел несколько крайне неприятных бесед с Муссолини, и хочу знать, во имя чего мы поставили наши отношения с союзником на грань разрыва.
– Это наш главный резерв, – пояснил генерал Йодль. – Фон Бок использует его, если русские решат нанести контрудар во фланг танковым клиньям Гота или Гёпнера, а также, если сопротивление противника на направлениях главных ударов окажется выше ожидаемого.
Утром второго ноября я понял, что дальше откладывать разговор с Судоплатовым нельзя. Мне удалось выловить его в коридоре, когда он выходил из приемной Берии. Мой непосредственный начальник куда-то спешил, но, выслушав меня, сделал знак следовать за собой.
– Что у вас, старший лейтенант? – спросил Судоплатов, когда за нами закрылась дверь его кабинета.
– Через два дня немцы начнут генеральное наступление на Москву.
– Основания? – на этот раз Судоплатов воздержался от едких замечаний.
– Продвижение противника к Москве остановилось не только из-за героического сопротивления наших войск, но и благодаря распутице. Послезавтра начнутся заморозки, и немцы снова пойдут вперед. Уверен, к наступлению у них уже все готово.
– О том, что распутица вот-вот закончится, в Ставке знают и без нас, – пожал плечами Судоплатов, – Я понимаю ваше рвение, но ничего нового вы не открыли. У вас все?
– Не совсем. Я могу указать точные направления ударов противника, но мне для этого нужна исходная информация.
Судоплатов хотел было что-то сказать, но вместо этого встал из-за стола, приказал подождать и вышел из кабинета. Вернулся он минут через десять со сложенной картой в руках.
– Знать вам, старший лейтенант, этого не положено, – сказал Павел Анатольевич, разворачивая карту на столе. – Но товарищ Берия кое-что мне рассказывал о ваших аналитических способностях, так что…. В общем, цените доверие.
– Ценю, – кивнул я с серьезным лицом, внимательно рассматривая карту.
Разведданные, на основании которых на карту наносилась текущая обстановка, оказались неполными. Более-менее точно советскому командованию были известны только номера дивизий, находившихся в непосредственном огневом контакте с бойцами Можайской линии обороны. Самолеты-разведчики практически не летали из-за плохой погоды и сильного противодействия немецких истребителей, а радиоразведка в РККА была поставлена не столь хорошо, чтобы заменить собой все остальные способы получения сведений о противнике. Единственным относительно неплохо разведанным направлением оказалось Минское шоссе, но и здесь полнота данных не впечатляла.
– Этого мало, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. На основании имеющийся информации невозможно сделать полноценный прогноз.
– Другой карты у меня нет, – усмехнулся Судоплатов, – исчерпывающих данных о противнике не бывает никогда. У немцев даже есть такое выражение: «туман войны». В этом и заключается искусство полководца – уметь принимать верные решения при недостатке информации.
– Принять решение можно, – я пожал плечами, – и прогноз тоже можно построить, но вероятность ошибки будет слишком велика. Я летал над занятой врагом территорией во время операции по деблокаде наших окруженных армий, и многое видел. На вашей карте не указано даже трети войск, которыми располагает враг на Московском направлении. Где-то в вашем «тумане войны» прячутся почти две тысячи танков и без малого миллион солдат и офицеров противника. Всплыть они могут где угодно и в самый неподходящий момент.
– Критиковать разведку я и сам умею, старший лейтенант. У вас есть конкретные предложения?
– Ночной разведывательный полет, причем сегодня, иначе будет поздно.
– Исключено, – категорично заявил Судоплатов, – вам запрещено пересекать линию фронта приказом наркома внутренних дел. Честно говоря, я даже не уверен, что инициатива в этом вопросе исходила именно от товарища Берии.
Судоплатов внимательно посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я все понял правильно.
– Не будем обсуждать приказы, – легко согласился я, – пусть будет полет вдоль линии фронта. С высоты трех-четырех километров в сильную оптику тоже можно многое увидеть.
– Немцы извлекли уроки из вашего ночного бомбового удара. Зафиксировано несколько ночных атак их истребителей на наши самолеты сразу за линией фронта.
– Я полечу на Пе-2. «Дорнье» его не догонит. А если и догонит, вы же помните, чем для трех ночных истребителей противника закончились подобные встречи. Некоторый риск, конечно, все равно остается, на то и война, но если мы сможем точно предсказать направления ударов противника…
– Сам я такое решение принять не могу, – в голосе Судоплатова мне послышалось сожаление. – Нужно одобрение наркома, но я постараюсь его убедить. Идите и готовьтесь, старший лейтенант. Экипаж, и самолет, я так понимаю, вы хотите получить тот же, что и в прошлый раз?
– Это было бы лучшим вариантом. Лейтенант Калина и его люди проявили себя очень неплохо.
– Старший лейтенант Калина, – с легкой усмешкой поправил меня Судоплатов, – с вами рядом выгодно воевать, товарищ Нагулин.
Пе-2 летел вдоль линии фронта, озаряемой вспышками взрывов и яркими точками осветительных ракет – несмотря на ночное время, обе стороны вели беспокоящий огонь. Нарастающее напряжение чувствовалось даже с трехкилометровой высоты, хотя, возможно, именно вот так, при взгляде сверху, оно и ощущалось наиболее отчетливо.
На этот раз мне не требовалось руководить десятком бомбардировщиков, и я сосредоточился на безопасности нашего Пе-2. Впрочем, немецкие ночные истребители активности не проявляли. Возможно, для вылета им требовался сигнал от выносных постов наблюдения о пересечении переднего края советскими самолетами, а мы за передовую не лезли.
Оптику мне действительно выделили отличную. По словам старшего лейтенант Калины, эти приборы наблюдения сняли с «летающего глаза», совершившего вынужденную посадку в нашем тылу.
Поделиться книгой: