Шенна

КАТЬ: Не скажу такого, Шила. Веди себя сегодня хорошо, ты мне такой очень нравишься. Уж так я тебя люблю! Всем сердцем люблю!

ШИЛА: Ну да, конечно. Вот погоди, пока разозлишься – тогда, верно, не будешь говорить «уж так я тебя люблю»!

НОРА: Ладно, ладно, довольно же, девочки. Ради такого дела я сама стану промеж вами межевым камнем. Отложи этот чулок, Пегь, да расскажи нам лучше сказку. Получил ли Шенна кошель? Много ведь кому кошель обещали, да никто ничего и не получил.

ПЕГЬ: Едва только Шенна вымолвил «как есть, всем наивысшим», Черный Человек изменился в лице. Он оскалил зубы верхние да нижние, они так и заскрежетали друг о друга. Изо рта у него вырвался рык, и Шенна не разобрал, хохочет он или стонет. Но когда сапожник глянул Черному Человеку прямо в зрачки, накрыло Шенну тем же ужасом, что и вначале, и осознал он, что знакомец его и не думал смеяться. Ни разу прежде не встречалось ему ни глаз гаже этих, ни взгляда зловредней, чем этот взгляд, ни лба жестче и непреклонней того, что выпирал над теми глазами. Ничего не сказал Шенна и всеми силами старался не подать виду, что заметил этот рык.

В ту же минуту Черный Человек вновь высыпал золото себе на ладонь и пересчитал его.

– Вот, – сказал он. – Вот тебе, Шенна, сто фунтов за первый шиллинг, что ты сегодня потерял. Теперь тебе отплачено?

– Это солидное возмещение, – ответил Шенна, – справедливо будет заметить, что мне отплачено.

– «Справедливо» или «несправедливо», – сказал Черный Человек, – отплачено тебе? – И рык его стал чаще и резче.

– О, отплачено, отплачено, – заторопился Шенна. – Благодарю тебя.

– Ну, то-то же, – ответил тот. – А вот тебе и еще сто – за второй шиллинг, что ты сегодня отдал.

– Тот шиллинг, какой я отдал женщине, что была босая.

– Шиллинг, что ты отдал той самой благородной женщине.

– Если она и вправду была благородной, как же случилось, что стала она босой? И что заставило ее взять у меня шиллинг, если после того у меня остался всего один?

– «Если она была благородной»! Много ты понимаешь! Это та самая благородная женщина, что меня разорила!

Едва только Черный Человек произнес эти слова, как руки и ноги у него задрожали, рычание стихло. Запрокинув голову, вперился он в небо, и на лице его проявились печать смерти и черты покойника. Увидав, как он переменился обликом, Шенна поразился до глубины души.

– Должно быть, не первый раз с тобой такое случается, – заметил он невзначай, – и происходит такое с тобой небось, когда ты о ней слышишь.

Черный Человек подскочил и топнул копытом так, что под ногами Шенны задрожала земля.

– Чтоб тебе подавиться! – рявкнул он. – Закрой рот или тебе не поздоровится!

– Прошу прощения, твоя милость, – сказал Шенна смиренно. – Я-то подумал, что ты, верно, немного выпил, раз предложил мне сто фунтов в обмен на один шиллинг.

– Да я бы предложил и еще семьсот сверх того, – пробормотал Черный Человек, – кабы вышло у меня пересилить ту пользу, какую принес этот самый шиллинг. Но раз ты отдал его ради Спасителя, такую пользу никогда уже не выйдет отменить.

– Ну и, – сказал Шенна, – какая же нужда в том, чтоб отменять пользу? Не лучше ли просто оставить пользу от того шиллинга как она есть?

– Много ты лишнего говоришь, слишком много. Я же велел тебе закрыть рот. Вот! Вот тебе весь кошель! – сказал Черный Человек.

– Может статься, твоя милость, что этого и не хватит до конца срока. Тринадцать лет – это очень много дней. Очень много башмаков придется изготовить за это время, да и много на что может сгодиться шиллинг.

– Что за вопрос, – сказал Черный Человек и ухмыльнулся. – Тащи из этого кошеля, как за всю Ирландию[2], сколько тебе заблагорассудится. Он останется таким же тугим в последний день, каков нынче. А после тебе уж до него никакого дела не будет.

Шенна обрадовался. «Тринадцать лет, – подумал он. – И в моих силах тащить столько, сколько душе угодно. Он связал меня словом клятвы, а я бы дал любое слово и поклялся как есть, всем наивысшим, кошелечек, лишь бы звенела в тебе эта веселая музыка!»

– Будь здоров, – сказал он Черному Человеку.

Шенна развернулся на каблуках, чтобы пойти домой, но стоило ему развернуться, как Черный Человек двинулся следом. Шенна прибавил шагу. Прибавил шагу и Черный Человек.

«И что мне делать-то теперь, – подумал Шенна. – Его же увидят соседи!»

– Что за вопрос, – сказал Черный Человек. – Никто меня не увидит, кроме тебя. А вот мне непременно нужно проводить тебя домой, чтобы разузнать дорогу на будущее да самому взглянуть на этот самый стул, на мешок да на яблоки.

– Да чтоб им пусто было, и этому стулу, и мешку, и яблоне! Я ведь из-за них сегодня упустил три прекрасных желания, – пожаловался Шенна.

– И это еще не худшее во всей повести, – заметил Черный Человек. – А вот как зайдет к тебе сосед да как сядет на стул, так придется тебе дать ему кров без всякой ренты, потому что ты даже не сможешь вытащить его, когда он застрянет.

– Вот чудеса! Да что же мне делать, если еще до моего прихода там, дома, у меня застряли трое! – воскликнул Шенна. – Наверняка, твоя милость, ты б мог их освободить. Пойдем со мною. Тысячу раз тебе добро пожаловать!

– Терпение, терпение, Шенна! – ответил Черный Человек. – Покамест там никто еще не застрял. Совсем недавно ты был груб и негостеприимен, а теперь говоришь мне «тысячу раз добро пожаловать». Ай, Шенна! Ты ведь приглашаешь меня ради собственной выгоды!

– Такие уж дела, твоя милость… – сказал Шенна и смерил его взглядом от рогов до копыт.

– О, понимаю. Тебе не по нраву ни фасон моих башмаков, ни украшение на моей голове. Не беспокойся, когда ты к ним привыкнешь, не найдешь в них никакого изъяна.

– Оно конечно, твоя милость, – заверил Шенна, – и поверь мне, я вовсе не о них думал. Но вот если тебя увидят соседи, они так перепугаются, что не случилось бы какой беды.

– Опять ты за свое! Не велел ли я тебе не бояться, что меня увидит хоть кто-то, кроме тебя?

– Ну, хорошо, – сказал Шенна, – тогда идем.

ШИЛА: Ох, батюшки, Пегь. Сдается, увидь я его, на том бы самом месте и отдала Богу душу.

КАТЬ: Да что толку такое говорить-то? Разве не сказал он, что никто не сумеет его увидеть, кроме самого Шенны?

ШИЛА: Ах, Кать, милушка, а почем тебе знать, что он сказал правду? Я бы ни слову такого разбойника не поверила.

КАТЬ: Разве он не отдал Шенне деньги, чин чином?

ГОБНАТЬ: А почем тебе знать, что это были деньги? Я вот слыхала, как кто-то рассказывал, будто старый Михал Ремань зашел в таверну на Мельничной улице и задолжал там хозяйке два шиллинга и два тестона[3] и будто она взяла его шляпу в залог этих денег. А Михал вышел во двор, подобрал там четыре или пять кусочков шиферу, сотворил с ними какую-то чертовщину, а после отдал их хозяйке, и когда та на них посмотрела, так подумала, что это настоящие честные деньги, да шляпу-то ему и вернула. Поговаривали, будто Михал обучился у лорда Рыцаря[4] масонству и может обратить тебя в козла, но если в то время, покуда ты козел, ветер переменится, обратно он тебя расколдовать уж больше не сможет.

ШЕМАС О БУАХАЛЛА: Бог помощь всем вам!

ПЕГЬ: Помогай тебе Бог и дева Мария, Шемас. Ты небось за сестрой своей пожаловал, верно?

ШЕМАС: Ей велено сейчас же идти домой. Приехала Нель.

КАТЬ: Чтоб тебя, Шемас! Когда это еще она приехала?

ШЕМАС: Да вот только что.

КАТЬ: Пошли Бог доброй ночи тебе, Пегь, и всем вам.

ПЕГЬ: Счастливо тебе добраться, Кать.

КАТЬ: Уж ты сегодня больше не рассказывай, ладно, Пегь?

ПЕГЬ: Хорошо, Кать, не буду.

Глава третья

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Кать!

КАТЬ: Долгих тебе лет, Пегь! Уж наверно я сегодня первая.

ПЕГЬ: Так и есть. Ты сегодня первей их всех, кроме разве малютки Шилы.

КАТЬ: Да как же мне быть первее Шилы, коли она и так все время с тобой.

ШИЛА: Она теперь все время раньше всех – с тех пор, как у ее сестры родился сынок.

ПЕГЬ: Помолчи, негодница. Как там Нель, Кать?

КАТЬ: У нее все очень хорошо. И с ребенком все тоже хорошо. И вот уж тебе честное слово, Пегь, это самый милый, славный, красивенький ребеночек из всех, кого ты только видела своими глазами. А я его мать.

ПЕГЬ: Ты?! Я-то думала, Нель его мать.

КАТЬ: Ой, что за вздор я несу! Ну конечно, она его мать. Но я его крестила.

ПЕГЬ: Ой-ой, Кать, милушка, какая же нужда так поступать, если он не при смерти? Разве там не было священника?

КАТЬ: Ах, Боже сохрани! Да что же я такое говорю-то! Конечно, это священник его крестил, ничего особенного. Зато я стояла рядом на крещении. Я сама и Шемас. И с чего это тебе взбрело в голову, что он при смерти, Пегь? Нету на нем никаких примет смерти, Господь его благослови! Так что не бойся.

ПЕГЬ: Так ты сперва сказала, что ты его мать, а следом – что ты его крестила, а ведь катехизис говорит, что никто, кроме священника, не может его крестить, если только он не при смерти, а священника рядом нет.

ШИЛА: Думаю, с Кать сейчас такое творится, что ее левая рука не знает, чем займется правая.

КАТЬ: Скажу тебе, Шила, ты права. У меня и вправду одна рука не знает, чем займется другая, да я и сама не знаю, чем они занимаются. Если б ты только его увидела, Шила, ты бы в нем души не чаяла! А уж как я его люблю – вот, кажется, так бы его и съела!

ГОБНАТЬ: Ох, Кать, что ж это ты такое говоришь-то? Не хотела бы я, чтобы ты во мне так души не чаяла, раз такое можешь со мной сотворить!

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Гобнать! Не видала, Нора не подошла?

ГОБНАТЬ: Да вот же она, как раз заходит в дверь. Она уж меня просила, чтоб я ее дождалась, да только я боялась упустить даже самую малость из сказки про Шенну.

НОРА (входит): Теперь видишь, Гобнать, стоило тебе меня подождать.

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Нора! Не бойся, ты ненамного от нее отстала. Ну, девочки, подвигайтесь ближе к огню, а то вечер зябковат. Вот так! Теперь-то, думаю, нам будет уютно.

ГОБНАТЬ: Гляди, как славно Шила примостилась возле Кать и не боится, что ее будут шпынять!

ШИЛА: Послушай, Кать, как его зовут?

КАТЬ: Эманн.

ШИЛА: И отец его Эманн, стало быть, малыш-то у нас – Эманн-младший. Эманн О Флинн-младший. Замечательное имя, Кать, поздравляю!

НОРА: И Шенну я тоже поздравляю, Пегь. Ведь он получил кошель и может им пользоваться сколько душе угодно. Но как же он расстался с тем бродягой? А может, он с ним вовсе и не расстался?

ШИЛА: Боюсь я, не по-хорошему он с ним расстался.

ПЕГЬ: Не расстался он с ним, покуда оба не дошли до дома Шенны. А едва они двинулись к деревне, Шенна снова заметил того же ребенка – с буханкой хлеба под мышкой. И выглядел тот так же, как в первый раз, когда сапожник его встретил. Посмотрел на Шенну с благодарностью, а потом пропал из виду.

Вскоре после увидал Шенна босоногую женщину – та глянула на него признательно и разжала правый кулак так, чтобы заметил он шиллинг посередке ладони, а после исчезла из виду, в точности так же, как и дитя.

Еще чуть погодя приметил Шенна, что идет перед ним по дороге бедняк, которому он отдал первый шиллинг. Бедняка Шенна видел со спины, но все равно распознал его. «Интересно, – подумал он, – сохранил ли он свой шиллинг, как женщина сберегла свой, а малыш – буханку?»

И стоило Шенне об этом подумать, как нищий повернулся к ним лицом. На глазах у него показались две большие слезы. Он протянул руки и раскрыл ладони, чтобы Шенна посмотрел, – и обе они были пусты. Едва это увидав, Шенна украдкой взглянул на Черного Человека, но, как ни глядел, не заметил у того никакого интереса. Тот и виду не подал, что заметил нищего. Когда Шенна обернулся, бедняк исчез.

Они направились дальше, и ни один не проронил ни слова. Наконец подошли к дому. Повстречался им сосед и поздоровался с Шенной:

– Бог и Мария тебе в помощь, Шенна, – сказал он. – Рано же ты сегодня возвращаешься домой из города, да к тому же в одиночестве!

– Да у меня и дел-то никаких не было, – ответил сапожник и снова покосился на Черного Человека. Тот не выказал никакого интереса к разговору, и тогда Шенна понял, что сосед его не заметил.

Они вошли в дом. Стул по-прежнему был там же, возле очага, и ничуть не сдвинулся с того места, где Шенна оставил его поутру. И мешок висел все там же, где Шенна видел его утром, когда зачерпнул оттуда последнюю горсть муки. Черный Человек взглянул и на стул, и на мешок, а после посмотрел на Шенну.

– Передвинь его, – сказал он.

Шенна подошел и положил руку на спинку стула.

– О! – воскликнул сапожник. – Он застрял!

Взялся Шенна за стул двумя руками, но его не удалось подвинуть ни туда, ни сюда.

– Ух ты, – удивился он. – Засел крепко, все равно что ручка на киянке!

– Подвинь мешок, – сказал Черный Человек.

Шенна подошел и ухватился рукой за мешок. Тот будто вмерз в стену – прочно, словно камень в глыбу льда. Шенна замер и опустил голову.

– Ну вот, – сказал он. – Вот я и влип так, как никогда раньше. Никто в мире и на целом свете не подскажет теперь, что же мне делать. Ни пять райских небес, ни девять чудес не подскажут, что делать! Как бы я ни старался, кто-нибудь все-таки зайдет и сядет сюда, как бы ни силился я его удержать! А тогда уж вся родная округа на меня ополчится. Забьют меня собственной плитой от очага без всякой пощады и жалости! А может, твоя милость, как раз ты в силах снять с них это проклятие?

– «Может, как раз я в силах снять с них это проклятие», – едко заметил Черный Человек. – После того, как кое-кто сам его наложил и проклял тех людей от всего сердца. «То-то я над ними стану потешаться!» Ну и где теперь твоя потеха?

– Потеха вышла ужасная, признаю. Но пусть и так, негоже тебе тыкать мне этим в лицо. Верно, сам ты никогда не совершал промашек. А кто же та женщина, что тебя разорила?

– Постой! Постой, Шенна! Эту промашку мы оставим в покое. Я сниму с них проклятие при условии, что ты вовек не проговоришься ни живому, ни мертвому о сделке, что заключена между мною и тобой.

– Будет тебе такое условие, с удовольствием, – согласился Шенна. – Не изволь сомневаться, у меня нет ни малейшего желания говорить об этом с кем-либо. Я-то как раз боялся, что ты сам всем разболтаешь, но если желаешь, чтоб мы оба хранили сделку в тайне, то я всем доволен.

Черный Человек подошел, склонился над стулом и большим пальцем правой руки очертил вокруг него на земле круг, и Шенна заметил, что от того места, где касался палец земляного пола, поднялся дым, будто очажный, а палец оставил на земле след, словно от раскаленной железной иглы.

Затем Шенна обернулся посмотреть на яблоню и оцепенел от страха, потому как показалось ему, будто высоко на дереве застрял мальчишка. Шенна вышел, Черный Человек – следом. На дереве Шенна никого не увидел, но заметил птицу, сидевшую на самой верхней ветке. Птица била крыльями, силясь оторваться от дерева, но не могла. Оба приблизились к дереву. Шенна взглянул на Черного Человека, а тот смотрел на птицу.