Избранное

Та уже обо всем договорилась. Свидание моего отца с матерью должно было состояться на посиделках у ее соседей. Уговор был тайный, но это не помешало всем молодым могиларовцам быть в курсе дела, что в такой-то день такой-то парень из такого-то села придет на свидание с Берой Георгиевой.

Нельзя сказать, чтобы могиларовские парни проявляли особый интерес к моей матери, но они были ревнивы от природы, им не нравилось, что к матери моей сватается чужак, и они решили устроить ему номер. Тем самым могиларовские парни наглядно показали, что они в грош не ставят принцип мирного сожительства двух сел с разными нравами и обычаями. Как считают мои односельчане, могиларовцы были настолько пропитаны местническим духом, что если бы, не дай бог, они владели атомной бомбой, то без колебаний нажали бы красную кнопку, чтоб навсегда стереть наше село с лица Добруджи вместе со всеми собаками и блохами.

У Каракачанки был сын, молодой парень, ему-то она и наказала доставить отца в общество моей матери. Вдвоем они отправились на посиделки. Хозяйка дома и девушки встретили их приветливо, доброжелательно. Девушек было семь. Сидя вокруг керосиновой лампы прямо на полу, на рогожах, они занимались рукодельем — пряли, вязали, вышивали.

— Садись, парень, гостем будешь! — сказала хозяйка и уселась на свое место в углу, откуда ревниво следила, чтобы молодежь не позволяла себе вольностей.

Тогдашние матери воображали себе, будто молодые, собравшись вместе, непременно начнут заниматься недозволенными вещами, они относились к возвышенной любви с редкостным недоверием, будто кто-то начинил их головы теориями в духе Фрейда. Слава богу, наша эпоха полностью опровергла их отсталые взгляды на отношения между молодыми людьми женского и мужского пола.

Отцу моему положено было сесть возле моей матери. Предвидя это, она выбрала себе укромное местечко между стеной и деревянной кроватью. Да только где ему было распознать ее среди остальных девушек! Взгляд его случайно упал на зеленое платье с белыми перламутровыми пуговицами, и он, зажмурив глаза для пущей смелости, опустился на рогожу возле девушки в зеленом. Он сидел чуть ли не спиной к ней и молчал, словно набравши в рот воды, однако же его поступок всех удивил. Девушки знали, что «прасол» пришел на посиделки ради Беры, и вдруг — вот тебе раз! — он намеревается флиртовать с другой. Но вместо того чтобы осудить его поступок, они пошушукались и пришли к выводу, что человек «с его положением» может себе разрешить любую вольность. Так повелось испокон веку, так будет и впредь! Подружки, известно, завидовали моей матери и втайне питали надежду, что «прасолу» приглянется одна из них. Сын Каракачанки, подсевший к моей матери, чтобы подготовить ее к встрече, смекнул, что вышло недоразумение, и тут же вмешался:

— Петр, иди сюда, мне надо тебе кое-что сказать!

Отец с облегчением встал и уселся между ним и моей матерью. Он уже было решил, что и на этот раз удастся избежать любовного объяснения, как вдруг, к его величайшему удивлению, сын Каракачанки обратился к моей матери со словами:

— Бера, займи гостя, а я схожу на другие посиделки!

Таким образом мой отец наконец-то очутился возле суженой. Эту минуту можно считать роковой не столько для него, сколько для меня. Дальнейший ход событий привел к моему появлению на белый свет. К сожалению, я не мог этого предотвратить, поскольку представлял собой несуществующую идею в ее зародыше. Спустя годы я с основанием задал вопрос, кому и зачем понадобилось осуществлять эту идею, но было уже слишком поздно.

Тут мой будущий родитель принялся потеть вовсю, пошмыгивать носом и вытирать его рукавом. Это приличествующее молодому человеку его возраста занятие отняло примерно с полчаса, лишив его возможности перемолвиться словом с будущей женой. В ее глазах он выглядел сопливым мальчишкой в каракулевой шапке (мать была двумя годами старше отца), но ей и в голову не пришло отшить его. Мать моя в девушках отличалась деликатностью обращения, особливо с парнями помоложе, кроме того, она была не из тех, кто тешит себя пустыми иллюзиями. (Мать не только не верила, но и в мыслях не допускала, что ее ухажер — прасол.) Несмотря на то что она была гордячка, ей пришлось первой начать разговор с будущим супругом.

— Что нового в вашем селе? — спросила она.

— А ничего! — ответил отец. — Чему еще быть? Снег.

— Снегу-то и у нас выпало предовольно, — вела дальше беседу мать. — Как же ты добрался сюда?

— Да на кобыле! — сказал отец и умолк.

Снежная тема оказалась слишком краткой. Будь у моего отца более развитое воображение, как, например, у современных докладчиков, он бы мог воспользоваться случаем и доказать, что снег в их селе, благодаря неустанным заботам его односельчан, намного лучше могиларовского; он мог бы также дать совет, как улучшить качество снега, или по крайней мере предложил бы организовать обмен опытом по этому вопросу, поскольку снег, если подходить к делу серьезно, играет важную роль в сельском хозяйстве: зимой, точно теплое одеяло, укрывает посевы, а весной обеспечивает их влагой. Но отец молчал, помимо всего прочего, и из скромности: он боялся сказать будущей супруге комплимент, чтобы случайно не обидеть ее, и вообще он не был пустословом и бабником, качеств этих я — к худу ли, к добру ли — не смог унаследовать. В его годы я вовсю приударял за одной моей одноклассницей, у которой была неплохая фигурка и невероятно уродливый нос. Другие ребята из нашего класса наперебой уверяли ее, что она самая способная и умная девушка во всей гимназии, а я почему-то уцепился за ее нос и взахлеб восхищался этим творением природы, форма которого напоминала странную смесь между морковкой и перевернутой лодкой. Я посвятил ему шесть писем-од, и девица в конце концов предпочла меня остальным ухажерам. Порой, за неимением более достойного объекта, я впадал в восторг при виде кривого зуба и принимался твердить, будто кривые зубы придают женщине особую прелесть, я уверял, что питаю к ним неизлечимую слабость. В общем, я не скупился на комплименты, однако же ни разу не позволил себе сказать какой-нибудь женщине, что она скорее умна, чем хороша. Такие оскорбления в адрес прекрасного пола были не в моем стиле. Да, но отец мой в этих делах смыслил мало, и я до сих пор сожалею, что в тот вечер не имел возможности поделиться с ним опытом. Я бы без труда доказал ему, например, что настоящий мужчина видит в женщине прежде всего источник наслаждения, а затем уже — не знаю что. Но отец, видимо, придерживался другого мнения о женщинах, или же просто у него не было мнения, а к тому же моя мать внушила ему чувство восхищения своей скромностью.

Она и впрямь вела себя на редкость скромно, да иначе и быть не могло. Как у всех болгарок тех времен, у нее было только и богатства, что девичья честь. Ей, правда, хотелось, чтобы кто-нибудь лишил ее этого сокровища, но так, чтобы общество не сочло ее легкомысленной. За все время она только раз уронила клубок пряжи и, кинувшись его поднимать, довольно осязаемо прикоснулась бедром к колену моего отца. Тот дернулся, как ошпаренный, он не допускал и мысли, что веретена, носовые платки и сумочки использовались женщинами всех времен и сословий как самое надежное средство сближения и заигрывания с мужчинами. Откуда он мог знать, что Отелло задушил свою жену из-за того, что она нечаянно уронила носовой платок. Наоборот, отец мой поверил, что мать уронила клубок невзначай, он даже подосадовал на нее за нерасторопность, насупился и отодвинулся подальше. К концу посиделок он все-таки глянул на ее руку, и она пришлась ему по душе: увесистая и загрубелая, рука, казалось, была создана для серпа и мотыги. Глядя на нее, отец невольно подумал: «Ничего, годится!»

Этим невысказанным, идущим от души комплиментом началось и завершилось любовное объяснение отца с матерью.

На посиделках были и другие парни. Одни подсаживались к девушкам, другие стояли, как сторожа, с нескрываемой ревностью посматривая в сторону моего отца. Один пастух, здоровенный детина с густыми, сросшимися над переносицей бровями, буквально поедал его глазами. Пастух этот раньше частенько подсаживался к матери, но серьезных намерений не высказывал. Она принимала знаки его внимания благосклонно, он был куда смелее моего отца, а вот сделать ей предложение не догадался. И теперь матери выдался удачный случай натянуть ему нос, дать понять, что соперник его прибыл с серьезными намерениями. Войдя в роль, мать как бы случайно обронила несколько слов о том, что некоторые парни не в пример кое-кому не бродят по лесу, а предпочитают заниматься более солидным дельцем, зашибать деньгу. Пастух особым умом не отличался, но был не в меру честолюбив, как все могиларовцы. Он взял в руки свою трость и вышел.

Час спустя отец, направлявшийся к Каракачанке на ночлег, испытал на своей шкуре крепость этой трости, сработанной по тогдашней моде, — трость представляла железный прут толщиной с мизинец, она заканчивалась внизу небольшим утолщением в виде шарика, верхний же конец был изогнут, чтобы можно было носить трость на руке. Это было великолепное оружие, заменявшее местным парням и шпагу, и саблю в деле защиты своей чести и достоинства и отражения набегов чужеземцев.

Верзила подстерег отца возле двора Каракачанки и без обиняков спросил, зачем это он, незваный, заявился в Могиларово. Отец промолчал, поскольку ему и самому не очень-то было ясно, зачем он приехал. Соперник принял его молчание за высокомерие преуспевающего торговца и решил навсегда избавить его от этого порока, присущего людям высших сословий. Размахнувшись, он одним ударом железной трости сбил отца с ног.

— Признавайся! — ревел пастух, дубася его по чему попадя.

Отец и рад был признаться, да не мог, у него перехватило дыхание. Сжавшись в комок, он катался по снегу. Он думал, что глупо ввязываться в драку из-за женщины, как поступали до него многие гениальные, но наивные мужчины, и предпочитал умереть в философском смирении, чтобы никто не мог сказать, будто он пал жертвой бабьей юбки, даже если это юбка его будущей жены. По мне, это был единственный разумный поступок, совершенный отцом за всю его жизнь.

Новый полушубок, который произвел столь неизгладимое впечатление на могиларовских девок, полопался, вся шерсть вылезла наружу. На снегу валялось несколько жалких клоков — это было все, что осталось от каракулевой шапки. Пастух поднял один клок, тщательно вытер свою железную трость — и был таков.

Поздно ночью сын Каракачанки, возвращаясь с посиделок, наткнулся на моего отца, который отдавал концы. Он позвал домашних, и они, водрузив жалкое подобие отца на сани, доставили его к нам домой. Он был избит до полусмерти, и, судя по его тогдашнему состоянию, трудно было допустить, что он станет моим отцом. Видно, судьба намеревалась поручить это дело другому.

Отца завернули в свежие овечьи шкуры и положили у очага. Бабка не сомневалась, что он умрет, и по несколько раз на дню принималась вслух его оплакивать. Она сочиняла самые горячие устные послания своим умершим детям и всем покойным родичам и уполномачивала моего отца доставить эти послания на тот свет. В ее причитаниях можно было уловить нотки зависти к пребывающим на небе. Заверив их, что она и дед живут здесь, на земле, слава богу, ничего, кое-как сводя концы с концами, бабка не забывала добавить, что она тоже, видать, прибудет к ним собственной персоной отдохнуть от земных невзгод. Одним словом, была установлена прочная связь с потусторонним миром, и бабка частенько заглядывала в сундук, где лежала одежда, предназначенная для последнего пути.

Деду тоже было жаль первенца, но он держался, не впадал в отчаяние. Он предал земле троих, похоронит и четвертого, раз так на роду написано. Деда не на шутку волновал вопрос о полушубке. Ладно, за каракулевую шапку он откупится, скажем, двумя курицами, а как расплатиться за новехонький полушубок? Мало того, что он зарезал сразу двух овец — нужно было обложить потерпевшего их шкурами, а теперь, выходит, доведется зарезать еще пару овец? Это был полный разор. И ради чего? Ради какой-то снохи, которую он еще и в глаза не видал да и не увидит никогда!

Такие важные финансовые вопросы занимали деда, пока он хлопотал у амбара, выбирая сыну доски на гроб.

Только трое огольцов были до крайности довольны развитием событий. Они с аппетитом обгладывали мослы и путались под ногами у взрослых, с головы до ног вымазанные бараньим жиром.

После этого события связь между нашим селом и Могиларово оборвалась, а тут еще выпал новый снег, и дороги стали труднопроходимыми. Мать и не думала сохнуть по отцу. Даже когда до нее дошла весть, что он благополучно предал богу душу, она не испытала угрызений совести, не подумала о том, что сама своим поведением способствовала его переселению в мир иной. Более того, если верить могиларовским парням, она с тех пор стала задирать нос, вообразив, что раз мужчины из-за нее убивают друг друга, то стоит набить себе цену. Пожалуй, это была правда. Мать и впрямь гордилась, что стала центром внимания, поскольку один из ее ухажеров пожертвовал ради нее своей жизнью. Она была женщиной до кончиков ногтей, а настоящие женщины, как известно, ненасытно жаждут, чтоб мужчины приносили себя в жертву. «Жалко парня!» — вздыхала она время от времени, но в голосе ее звучало не сожаление, а напоминание о своих достоинствах. И когда по селу разнеслась молва о том, что верзила со сросшимися бровями ухлопал моего отца и за это его будут судить, мать моя не только не отвернулась от злодея, но даже стала явно благоволить к нему. Не то чтобы она позволяла себе вольности с ним — как и с остальными парнями, которые вдруг начали увиваться вокруг нее, — ей нравилось кокетничать, лукаво постреливать глазами. Одним словом, она стала подыскивать мне нового отца. И ее поиски, верно, увенчались бы успехом, если бы в один прекрасный вечер не нагрянул Гочо Баклажан. Он изрядно озяб в дороге, и нос его, как никогда, походил на синий баклажан. Дед Георгий и бабка Митрина целехонький час отпаивали его вином да ракией, пока он не пришел в себя и не поведал им о цели своего приезда.

— Вот как, а мы-то думали, что парнишка помер, — сказал дед Георгий. — Слухи такие ходили по селу.

— Ничего ему не делается, — заявил Баклажан. — Жив-здоров, ходит гоголем, только что не кукарекает.

Гочо не врал. Отец мой и в самом деле очухался в овечьих шкурах, встал на ноги и как ни в чем не бывало принялся хлопотать по хозяйству. Люди сперва поговаривали, будто он вернулся с того света, и маленько его побаивались. Но со временем поверили в чудо и стали относиться к нему как прежде, без предубеждения.

Трудно сказать, обрадовались ли родители моей матери словам Баклажана, но, посоветовавшись и обсудив сложившуюся ситуацию, они дали согласие на помолвку. Мать не стала противиться такому решению, сказав себе, что от судьбы не уйдешь. Впрочем, воскресение отца дало ей первый повод для разочарования в будущем супруге.

Подготовка к смотринам была краткой, но бурной. Обе стороны не спали целую неделю, обдумывая условия предстоящих переговоров. Наконец, составив с помощью Баклажана план действий и обсудив его до последнего пункта, бабка и дед вылили (на счастье!) перед санями котел воды и двинулись в путь. Вид у них был такой воинственный, словно они ехали в Могиларово не для того, чтобы породниться, а чтобы дать могиларовцам последний бой.

4

В Могиларово деда и бабку встретили с аристократической сдержанностью, желая показать с самого начала, что никто их особенно не ждет. Бабка и дед должны были зарубить себе на носу, что из этого дома немало сватов уходило ни с чем. Дело было не шутейное, и дед, натура деликатная и чувствительная, мысленно тут же отказался от некоторых своих претензий. Он хотел поставить вопрос, чтоб невесте выделили в приданое четыре овцы, но передумал и решил ограничиться двумя. Правда, в ходе переговоров деда вновь обуял воинственный пыл, но сперва он чувствовал себя не в своей тарелке. Сват Георгий, сидевший напротив с непроницаемым лицом, обескураживал его своим спокойствием. Внешне, однако, дед продолжал держаться с достоинством и даже с некоторым превосходством. Он сидел, прямой как жердь, положив руки на колени, и хранил упорное молчание. Бабка важно восседала рядом, всем своим видом давая понять, что она мать преуспевающего торговца. Сватья Митрина рядом с ней выглядела тощей как щепка. И хотя ума и прозорливости ей было не занимать, она ненароком поверила, что имеет дело с людьми денежными. Это и радовало ее, и угнетало.

В конце обеденного стола восседали друг против друга Каракачанка и Баклажан — ни дать ни взять дипломаты — скромные с виду, но прошедшие сквозь огонь и воду, — которым после долгих усилий удалось организовать встречу двух договаривающихся сторон. Теперь им предстояло довести дело до конца. Существовала опасность, что переговоры выльются в состязание по бахвальству — такое частенько случается со сватами, у которых ветер свистит в кармане. Поэтому оба «министра иностранных дел» держали ухо востро и ждали момента, когда потребуется их вмешательство с целью «разрядки напряженности».

Баклажан был замечательный психолог, к тому же вся его долголетняя практика подсказывала, что нет более благодатной темы для помолвки, чем воспоминания о военных походах. Война была второй жизнью мужчин нашего края: только во время войны они имели возможность надолго уехать из села, поскитаться по белу свету. Невзгоды и лишения, которые они там терпели, с годами выливались в дорогие сердцу воспоминания. То были веселые россказни, веселые настолько, что даже смерть оборачивалась в них новой, комичной стороной. Мои земляки невесть почему имели несуразную привычку насмехаться над собой и рисовать свои злоключения и напасти как цепь смешных приключений. Вначале я думал, что всему виной их дремучее невежество. Но потом, когда пришла пора мне, любознательному сельскому парнишке, пристраститься к книгам, я с удивлением обнаружил, что классики литературы тоже позволяют себе подтрунивать не только над собой, но и над целыми народами, и даже над коронованными особами. И пришел я к заключению, что люди в прежние времена были очень несовершенными, начиненными всевозможными предрассудками.

Так вот, Баклажан, как только все уселись за стол и принялись хватать угощение руками, пустил в ход свои воспоминания о войне, на которой он, кстати, не был.

— Раз зимой, — повел речь он, — вступили мы в одно македонское сельцо. Дело было к вечеру. Мороз лютый, описать не могу! Сплюнешь — на землю падает не слюна, а ледышки. По малой нужде на дворе хоть не ходи: мигом образуется подпора. Сельцо махонькое, а нас целый полк, негде голову приклонить. В конце концов один мужик пустил нас в конюшню, где стояла пара мулов. Улеглись мы кто где. Я забрался в ясли и мертвецки заснул. Сплю и вижу сон, будто за мной медведь гонится. Мы той осенью как раз наткнулись на черного медведя в лесу. Настиг меня, косолапый, чтоб ему пусто было, и ну кишки выпускать. Я как заору благим матом. Все повскакивали в темноте. Что такое? Что стряслось? Оказывается, один мул почуял у меня в вещевом мешке хлеб и давай к нему добираться. А я мешок положил на живот и приторочил ремнем…

Все расхохотались с набитыми ртами и задрали головы к потолку, будто волки на луну завыли. Только мать моя не смеялась, ей было не до того: она суетилась, подавала на стол, а если бы даже и сидела скрестив руки, то все равно не могла бы себе позволить вольности. В тот вечер она чувствовала себя участницей состязания «А ну-ка, девушки!», где, кроме отменных хозяйственных способностей, нужно продемонстрировать благоприличие и скромность, любой ценой завоевать первый приз. На первый взгляд могло показаться, что на нее никто не обращает внимания, а по существу, все краешком глаза приглядывали за ней. Бабка, как самый строгий член жюри, зорко следила за каждым ее движением, чтобы потом вынести решение: «Малость косорука!» или же «Все в руках горит!» Еще бы не горело! Ведь перед этим мать мою целую неделю натаскивали, как потчевать гостей — раскладывать еду по тарелкам, разливать вино.

— А меня за малым не ухлопали, — вмешался в разговор хозяин. — Мы двигаемся цепью, а француз как начал поливать из пулеметов. «Ложись!» — командует ротный. Гляжу, прямо передо мной окоп, глубокий и тесный, точно горло кувшина, видать, в нем сидел какой-то недомерок. Только где уж тут выбирать! Добегаю и — прыг туда. Ротный, слышу, через минуту опять командует: «Отступать перебежками к высотке!» Наших как ветром сдуло, а я сижу в окопе пень пнем, не могу вылезти. Поднимаю голову — француз прямо на меня прет. Ну, говорю себе, тут тебе, Георгий, и крышка, поживей крестись да мысленно прощайся с женой и детьми. Так-то оно так, да только в этой теснотище и перекреститься немыслимо. Зажмурился я — ну, думаю, будь что будет. Тут наши открыли огонь. Французы залегли. И пошла перепалка! Только к вечеру наши отбросили французов и вызволили меня из окопа в мокрехоньких штанах.

Дед же, позабыв, что находится за столом, подробно и увлекательно описал, как он просидел безвылазно целую неделю в окопе под Тутраканом: румын, дескать, строчил из пулемета как оголтелый. Все нужды приходилось справлять в окопе, а после выбрасывать дерьмо наружу лопатками, и румын прошивал их пулями. Но на восьмой день довелось отступить, и румынская очередь таки накрыла бедолаг. Все попадали, сраженные пулями, один только дед остался цел. А румыны, говорит, ходят от тела к телу, тычут саблей в живот или в голову — не прикинулся ли кто мертвым. Чуть шевельнешься — тут тебе и амба. Нескольких слабонервных прикончили у деда на глазах. Дошла очередь и до него. Румын огрел его саблей по голове, но дед не шелохнулся.

— Как жахнет, — рассказывал дед, — голова моя зазвенела, точно пустой котел, а сабля румына отлетела вбок. Он матюкнул мою чугунную болгарскую башку и отошел.

Дед показал шрам, пересекавший голое темя, и все, кроме моей матери, опять задрали головы к потолку.

5

После того как все наелись до отвала, Баклажан произнес тост и торжественно объявил, какой повод заставил их приехать в Могиларово, возмутить покой могиларовских собак. Так, мол, и так, у вас товар, у нас — купец. Или, как говорится, у вас горшок, у нас покрышка. Покрышке нужен горшок, чтобы накрыть его, а горшок нуждается в покрышке, чтоб быть накрытым. Это, мол, святая истина. Так я говорю, сват Георгий?

Магическая сила слова была известна Баклажану не хуже, чем нам, современным писателям, он пускал его в ход, как самое надежное средство. Как всякий мастер, он не любил повторений. «У нас гвоздь, у вас доска, а на что годится доска без гвоздя?» Его сравнения были точны и неоспоримы, они передавались от поколения к поколению. И много лет спустя еще можно было услышать в нашем селе, как кого-нибудь называют «Янкова доска» или «Лазин гвоздь».

Мать моя отвернулась к стенке, словно Баклажан говорил непристойности. Она давно чувствовала себя горшком, которому дозарезу нужна покрышка, но тут не подала виду, будто рада тому, что покрышка нашлась, а стала строить из себя святую невинность. В те времена стыдливость и особенно невинность для девушки были чистый капитал, и мать не могла не продемонстрировать их наличие перед будущими свекровью и свекром.

Дед же Георгий не желал примириться с простой истиной о горшке и покрышке. Он любил во всяком деле ясность и заявил, что истина, которую нельзя увидеть своими глазами и пощупать рукой, — голая трепотня, вроде той, какую разводит дурачок Иванчо, что по целым дням слоняется из дома в дом и несет околесицу. Мол, даже коровий навоз — и тот цену имеет: его можно замесить с глиной, добавив мелкой соломы, и помазать земляной пол…

Дед Георгий недвусмысленно дал понять будущим сватам, что не собирается попусту языком молоть, и после столь деликатного предисловия многозначительно откашлялся и замолчал. Воцарилась минутная тишина. Все сидели будто воды в рот набрав. И тогда дед, почесав голое темя ногтем указательного пальца и оставив на голове пунцовый след — след глубокого душевного волнения, смело ринулся в атаку.

— Товар ваш, и мы ждем вашего слова, — сказал он. — Что же касается нас, то мы можем голыми руками взять девку и увезти домой.

— Глядите, как бы боком не вышло! — вмешалась Каракачанка. — Больно прыткие…

— Тогда ждем вашего слова!

Каракачанка назвала условия, дед и бабка переглянулись, и глаза у них полезли на лоб.

Мать не подозревала, что за нее заломят такую цену, она еще больше зарделась, на этот раз от счастья. В отличие от шкафа, например, или коровы, мы, люди, испытываем огромную радость, когда нас оценивают втридорога. И даже, пожалуй, принимаем высокую цену за подлинную меру счастья. Дед Георгий, заметив ее смущение, подал знак глазами, и мать вышла в соседнюю комнату. Она сидела там в потемках, и душу ее распирала гордость. Отец, который ее в грош не ставил, теперь запросил за нее три тысячи левов деньгами, годовалого бычка, две пары юфтевых сапог (для моего будущего дяди по матери, который потом подрос, а тогда был малолеток и мирно себе посапывал под домотканым одеялом), четыре золотые пендары и еще много всякой всячины — вещей первой необходимости.

У деда сперва мелькнула мысль встать из-за стола и с чувством достоинства удалиться восвояси, но он переборол врожденную гордость и в свою очередь полез на рожон. Мы, дескать, не какие-нибудь скупердяи, согласны на все, только вперед хотелось бы знать, какое приданое принесет в дом сноха! Вот, мол, в чем закавыка! Он так разошелся, что нарушил этикет: не дождавшись, пока его министр иностранных дел откроет стрельбу, дед сам послал снаряд, начиненный шрапнелью. Требую, дескать, дюжину овец, телку, четыре пары стеганых одеял, двадцать пять рубах, четырнадцать головных платков, десять пар носков, десять декаров — то есть гектар — земли (той, что возле кургана, поближе к нашему селу)…

Противник встретил выстрел спокойно, словно знал, что дед пальнул холостым. И впрямь, все остались целы и невредимы, снаряд просвистел над их головами и разорвался далеко позади, сразив какую-то жалкую мошку. Целых четыре часа обе стороны демонстрировали друг перед другом свою гордыню, ведя обстрел из разнокалиберного оружия. Но это в порядке вещей, люди всегда стараются выдать себя не за тех, кто они есть, вернее, выдают себя за кого-то другого. А уж мы, жители Добруджи, всегда были воплощением гордости и достоинства. Неудивительно, что у нас родилась поговорка про голое брюхо и пару пистолей, смысл которой иными словами можно выразить так: на брюхе шелк, а в брюхе щелк. У нас не переводятся люди, что ходят с подведенными животами, однако шапку ни перед кем не ломают. Приезжайте в Добруджу, вас встретят радушно, накормят, напоят, но ни один человек при встрече не снимет шапку. Мы снимаем шапки только перед покойниками, поскольку считаем, что только мертвые достойны такой чести.

Чем больше пьянели договаривающиеся стороны, тем более деловой характер принимали переговоры. К полуночи дед вдруг великодушно уменьшил число овец до двух (кстати, к такому решению он пришел в самом начале), одеяла тоже свел к двум, отказался от телки, только землю требовал всю сполна, не желая уступить ни пяди. Дедово великодушие было истолковано противной стороной как добровольная капитуляция, да иначе и не могло быть: война есть война — сложивший оружие обязан принять условия перемирия. Слов нет, дед допустил роковую тактическую ошибку и сам себе навязал жесткие условия контрибуции, хотя до контрибуции, как мы увидим дальше, дело не дошло. Материна родня непоколебимо стояла на своем. Дед всячески унижался, чтобы дело стронулось с места. И крестом себя осенил, и несколько раз так хлопал деда Георгия по лапище, что у того шапка с головы сваливалась, но все напрасно. Не спасло положения и красноречие Баклажана.

У деда накипело на сердце, он встал из-за стола, нахлобучил шапку. И хоть непомерно зол был на деда Георгия, в последний раз протянул руку: мол, выдели два декара земли, и ударим по рукам, как люди.

— Земли не дам ни вершка! — взвился дед Георгий.

— Да кто же нынче выдает дочь без земли? — воскликнул дед. — Завтра дети пойдут, что останется им от матери?

Дед, по всей вероятности, имел в виду мою особу. Знай он, что я даже не вспомню про эти два декара, он, пожалуй, принял бы условия и переговоры пришли бы к благоприятному концу.

Самодовольство материной родни мозолило глаза, как капля на насморочном носу, капля эта вызывала у него ярость — бессилие всегда порождает злость, а злость, как известно, плохой советчик. Дед сердито бросил:

— Будь ваша дочка из чистого золота, безбожно заламывать за нее такую цену!

— Она, может, и не золотая, да к чему прикоснется — все золотом оборачивается, — вмешалась Каракачанка.

Дед окинул комнату въедливым взглядом.

— Может, оно и так, да только золота я тут не примечаю. Видать, дочка ваша ни к чему не прикасалась… А может, вы эту рогожку золотой называете?.. Да мы-то как-никак знаем, что это такое, золотые позвякивают у сына в кармане.

— Давай лучше не тяни резину! — Каракачанка засмеялась и махнула рукой.

Через несколько десятилетий это образное выражение вошло в широкий обиход у нашей молодежи, и, услышав его, я с гордостью подумал: выходит, мы тоже внесли свою лепту в обогащение родной речи.

На рассвете бабка, дед и Баклажан, окутанные клубами лошадиного пара и снежной пыли, возвращались обратно в село. Лаяли собаки, пели петухи, и в этом не было ничего необычного, но незадачливым сватам казалось, что собаки насмешливо горланят им вслед: «Беги, беги!» Дед с ожесточением нахлестывал кобыл, а тех пробирала дрожь, словно их подняли с постели в одном исподнем, они спотыкались, копыта скользили по обледенелой дороге. А дед и бабка спешили воротиться домой до света, им смерть не хотелось, чтоб соседи видели, как они едут обратно с пустыми руками. Деда и бабку жгло честолюбие, а впрочем, кто бы на их месте после такой неудачи не лопнул от досады?

Вместо того чтобы катить во весь дух, оглашая окрестность гиканьем, беспорядочной пальбой, они вынуждены были ехать по селу с оглядкой, а наутро делать вид, будто ни про какую помолвку в Могиларово слыхом не слыхивали. Кашляя и чихая, все трое подробно разбирали свои огрехи, и каждый старался свалить вину на другого — такое случается в любом коллективе. Дед орал на бабку, что она молчала и жалась, как мокрая курица, а Баклажану поставил в вину то, что он побоялся дать бой Каракачанке, этой черной цыганке. Баклажан огрызался, что у деда чересчур длинный язык, мол, нечего было идти на попятный, надо стоять на своем до конца. А раз так… С девкой, что сама задирает подол юбки, дескать, никто церемониться не станет.

Как ни старался Баклажан взвалить вину на деда, он тем не менее понимал, что престиж его пошатнулся, пошел на убыль и что все шишки в конце концов посыплются на его голову. Такой провал с ним случался впервые. Он занимался сватовством по призванию, подобно тому, как поэт пишет стихи, а если сравнить пользу, какую имеет человечество от помолвок и от поэм, то можно убедиться, что первые куда-куда полезнее. Без поэм человечество может жить веками, а без помолвок и женитьб оно обречено на самоуничтожение. Если подходить к деятельности Баклажана с точки зрения этой великой житейской истины, то сразу же станет ясно, почему его амбиции росли обратно пропорционально пошатнувшемуся престижу. Перед самым въездом в село Баклажан ударил себя кулаком в грудь и заявил деду, что через несколько дней он доставит ему в дом сноху, живую или мертвую. Дед, как я уже говорил, был скептик и не допускал, что Баклажан может привести свою угрозу в исполнение. Для такого дела требовались мужики-кремень, каковым, по мнению моего деда, Баклажан и мой отец в подметки не годились.

— Ты положись на меня! — сказал Баклажан.

Для вящей убедительности он побился об заклад на усы, но, увидев, что дед такой залог в грош не ставит, пустил под заклад свою честь, потом корову, а дальше и свою голову. Голова его дымилась, как куча навоза, и держалась на плечах ценой невероятных усилий, по мнению деда, такая голова не стоила выеденного яйца.

6

В те дикие и чудесные времена в нашем еще более диком и расчудесном крае происходило множество всевозможных краж. Воровали овец, уводили волов и лошадей, умыкали девок. А некоторые девки сами себя «умыкали» — убегали в дом свекра и свекрови, это совершалось молниеносно, без труда — все равно что забить гол в свои ворота. Других же приходилось красть по-настоящему, поскольку родители их и слышать не хотели об их избранниках. Но был еще один сорт невест, которые сами делали так, чтобы будущие мужья их похищали, — так они набивали себе цену в глазах общества. Эти умыкания инсценировались для отвода глаз и были несложны для «постановки», как наши современные пьесы. Правда, впоследствии это не мешало «похищенным» таким образом женам намекать своим мужьям, что они «краденые», иными словами, что они были безмерно желанны, — то было утешение всей жизни. Другие же бабы, говоря о какой-нибудь своей товарке «краденая Ганка», томились завистью, мол, это надо же, видать, мужик ее не мог без нее жить, раз пошел на такое.

И если в двух случаях умыкания делались для блезиру, то в одном все происходило всерьез: шли в ход кинжалы, огнестрельное оружие и железные трости. Умыкатели были отчаянные сорвиголовы, ребята богатырского сложения, они врывались среди ночи к невесте в дом, подхватывали ее вместе с постелью, точно малое дитя, или же похищали из-под венца в церкви при всем честном народе. Правда, кое-кому из них приходилось расплачиваться за свою дерзновенность ногой или головой, но они утешали себя извечной мудростью наших бабок: юнак[10] без раны не ходит… Жители моего края ревниво берегут традиции прадедов, в том числе и традиции воровства. Время, разумеется, беспощадно меняет все, меняет и традиции, как бы мы ни старались сберечь их первозданность, по меньшей мере они приобретают более современный вид. В наши дни, например, умыкание, этот молодецкий обычай, приняло новый облик, да иначе и быть не может, прогресс сказал свое веское слово во всех наших начинаниях. Никто уже не похищает себе жен среди бела дня, это считается варварством, да так оно и есть на самом деле; а к тому же современные девушки не ждут, чтобы их умыкали, — сами уходят к тем, кто им люб. Бывает, что они вторгаются в дома женатых мужчин, выживая оттуда жен и детей.

Умыкание девушек, как и любое другое искусство, издавна нуждалось в новаторстве, и новатор не замедлил явиться в лице моего дяди Мартина. Мартин был первым полуобразованным человеком в околии, он даже три года проучился в гимназии, но, как всякий новатор, отличался некоторой эксцентричностью и вскоре распростился с ученьем. О дяде Мартине мне хотелось бы много чего порассказать, поскольку он был личность незаурядная, всю Добруджу вверх дном перевернул, местную власть годами вокруг пальца обводил, как никто другой. Я непременно расскажу о нем поподробнее, только потом, а здесь упомяну, что именно Мартин ввел так называемый метод бесследного исчезновения невест и тем самым избавлял моих земляков от ненужных кровопролитий и человеческих жертв. Родичи похищенной девушки, как правило, вламывались в дом умыкателя и, убедившись, что она там, начинали громить окна и двери, завязывалась перестрелка, жертвой которой становилась порой и сама украденная. Дядя Мартин придумал такой способ, чтобы краденых невест увозили в другие села.

Преследователи заявляются к парню, кто у них был на подозрении, переворачивают весь дом и уходят ни с чем. А через несколько дней до них доходит слух, что дочь обвенчалась, они рвут и мечут, да что поделаешь — после драки, как известно, кулаками не машут. Венчание совершилось, на девке клеймо поставлено, теперь-то она никому и даром не нужна.

Баклажан не мог в одиночку решиться на такой подвиг, и первое, что ему пришло в голову, — это обратиться за подмогой к дяде Мартину, но, на его беду, дядя Мартин уехал куда-то в дальние села по своим делам. Тогда Баклажан столковался с большим Танчо, который тоже был мастак по умыканию невест. Он умел выбрать удобный момент и, набросив на жертву ямурлук, завязать ей рот и снести в телегу. Вторым помощником Баклажана по праву полагалось быть моему отцу, но отец, как вы уже успели убедиться, не желал подвергать свою жизнь опасности из-за женщин. Он как в воду канул, дав понять, что не хочет становиться моим отцом и благосклонно уступает эту честь другому.

В тот вечер мать моя отправилась на посиделки к одним соседям. Хозяин, которого Баклажан предусмотрительно завербовал, должен был проводить ее до дома. Все бы совершилось быстро и легко, если бы на те же самые посиделки не пришла еще одна Бера, тезка моей матери, которую намеревался умыкать один парень из соседнего села Карабелово. Они договорились, что он будет ее дожидаться под скирдой сена неподалеку от дома. К полуночи он явился на условленное место. Танчо же устроился под навесом у самых дверей дома. Собака было зарычала и кинулась к нему, но Танчо бросил ей полбуханки хлеба, и четвероногий страж, как всякий верный служака, не устоял перед соблазном. Вдруг дверь дома отворилась, и на пороге появилась та, другая Бера. «Не провожай меня, — сказала она хозяйской дочери, которая вышла за ней на крыльцо, — я не боюсь». Та воротилась в дом, а Бера сошла по ступенькам и направилась к калитке. Не успела она поравняться с навесом, как Танчо накинул ей на голову ямурлук и крепко спеленал ее, она и охнуть не успела. Для большей надежности Танчо зажал ей рот, взвалил на плечи и отнес к телеге. Не выпуская добычи из рук, он взобрался в телегу, и Баклажан взмахнул кнутом. Сперва пленница лежала спокойно, потом начала вырываться.

— Стоян, сбрось с меня этот проклятый ямурлук!

— Освободи ее маленько, — посоветовал Баклажан. — Чего доброго, еще задохнется, тогда пиши пропало. Ишь бедняжка, с перепугу начала каким-то Стояном бредить.

Девушка продолжала вырываться, но чем больше она брыкалась и кричала, тем крепче Танчо сжимал ее своими ручищами. Так они мчались около часа по пустынному страховитому полю, Бера перестала лягаться, притихла и, по всему видно, примирилась со своей участью, то есть с тем, что ей придется стать мне матерью. Откровенно говоря, мне бы не пришлось жалеть об этом, потому что она была из богатой семьи, что впоследствии спасло бы меня от многих злоключений, от бедности. Только мне, черт возьми, уже тогда не везло!

7

Бабка и дед сидели перед очагом, не зажигая света, и то и знай посматривали в окошко. Дед предвкушал, как он будет торжествовать, услышав стук подъезжающей телеги, увидев, как Баклажан вводит в дом невестку. Плакали теперь, сват Георгий, твои тысячи и твои золотые пендары! Не хотел добром, получишь злом! Только было дед, напустив на себя важный вид, словно он был сам хан Крум, собирался изречь эту истину и возликовать до беспамятства, как Большой Танчо поставил перед ним будущую сноху и открыл ей лицо. Дед смешался и попятился. Бабка тоже в испуге отшатнулась. Баклажан вытаращил глаза и выдавил из себя:

— Ба!

Бера стояла перед ними на нетвердых ногах, махонькая, черная, некрасивая, только глаза у нее были, как выразился дед, величиной с блюдца и доверху полны слез. Она вскинула их на Танчо, забилась в угол и заплакала в три ручья. Все стояли как вкопанные. Потом дед ее спросил:

— Ты чья же будешь-то?

— Каишевых, — сказала Бера и опять заревела. — Верните меня домой! Сейчас же отвезите! А-а-а-а, у-у-у-у!

Мое бедное перо натерпелось от меня немало, но тут я его пощажу и великодушно предложу читателю самому, без моей помощи, вообразить, какая улыбка расцвела на физиономии моего деда, когда он узнал, что за птичка попалась в расставленные им сети! Вот так удача! Да отслужи он молебен самому дьяволу, и то вряд ли им бы так повезло. Дед засучил левый ус, заулыбался, физиономия его стала умильной, заискивающей. Все остальные, кроме Беры, тоже умильно заулыбались. Каишевы были одни из самых зажиточных мужиков в Могиларово. А наш Баклажан чувствовал себя на вершине славы, ему и в голову не пришло сознаться, что он ненароком допустил ошибку. Он чувствовал себя благодетелем, а благодетелей не судят.

Выражение подобострастия — этого удивительного человеческого свойства, которому философы посвятили немало великих теорий, но которое никто из них не назвал подлинным именем — так оно отвратительно и обидно для человека, — постепенно исчезло с физиономии деда, улыбка его превратилась в гримасу, он удивительно смахивал на затравленного хорька, который мечется в поисках спасения. И остальные тоже стали походить на затравленных зверьков. Переглянувшись, дед и Баклажан заперли глазастую Беру в кухне и кинулись искать моего отца. Нужно было найти его, живого или мертвого, — теперь все зависело от него… Обшарив весь двор, дед с Баклажаном вытащили его из-под коровьих яслей. Отряхнув с его спины солому, они втолкнули бедолагу в темную кухню. Берины глаза, сверкая во тьме, медленно стали приближаться к нему. Он пятился, пока не уперся спиной в стенку. Глаза горели перед его носом, огромные и страшные, точно глаза баскервильской собаки, отец махнул рукой, пытаясь прогнать страшное видение, а его вдруг огрели чем-то твердым по голове.

— Только посмей дотронуться! — закричала Бера.

— Больно надо! — огрызнулся отец. — Я тебя не трогаю, а ты дерешься.

Отец мой забился в один угол, а Бера — в другой, так и сидели они на расстоянии, как собака и кошка, потом Бера начала укорять отца, что он увез ее, тогда как ее должен был увезти Стоян из Карабелово, а отец сказал, что он тут ни при чем, что это дело рук Большого Танчо, который похитил ее вместо Беры Георгиевой. Девушка поняла, что отец мой еще молокосос, и принялась просить, чтобы он отвез ее этой же ночью в Карабелово.

— Так и быть, отвезу! — сказал отец и направился к двери, но дверь оказалась запертой снаружи.

Баклажан подбежал и выдернул засов. От рожи его разило сивухой, как и от других рож, что радостно просовывались в другую дверь. Баклажан шепнул что-то моему отцу на ухо, тот цокнул языком, бросил: «Не хочу!», нырнул ему под руки и выскочил во двор. Спустя минуту дед заливал горе ракией и во весь голос проклинал «чертово семя» — моего отца.

— Да в нашем роду, — кипятился дед, — мужики, бывало, только оком поведут на бабу, и она брюхатеет, а этот слюнтяй не знаю в кого уродился! В его годы я ни одной юбки не пропускал!