Помоги проекту - поделись книгой:
Ричард Пайпс. Струве: правый либерал 1905-1944
Предисловие
And so God evens age with youth, Tormenting youth with lies,
and age with truth.
Author unknown
Равняет дряхла Бог и млада: Младых мечта терзает,
дряхлых — правда.
Неизвестный автор Перевод Г. Дашевского
Впервые я заинтересовался Струве в 1958 году, когда, сидя тихим августовским днем на берегу Серебряного озера в Нью-Гэмпшире, читал воспоминания С.Л. Франка об этом человеке. Излагаемые Франком воззрения Струве на русскую историю и на события, в которых ему довелось участвовать, сразу же вызвали во мне отклик: дело выглядело так, будто бы Струве сформулировал идеи, имевшиеся и у меня, но в туманном, нечетком виде; скорее догадки, нежели ясные образы. Он как бы выступал от моего имени, опираясь при этом на авторитет своих познаний и своего опыта, которыми я не располагал. Поскольку в то время я размышлял о тематике новой книги для предполагаемой серии, посвященной русскому консерватизму (эта работа должна была стать своеобразным продолжением только что завершенного мной исследования о Карамзине), я решил подготовить полноценную интеллектуальную биографию Струве. Я не сомневался, что в его лице встретил одного из тех авторов, кто в течение многих лет будет оказывать мощное влияние на мое мышление. Судя по письмам того времени, мне казалось, что такую книгу удастся завершить за три или четыре года.
Как ни печально, то был самообман: над биографией Струве пришлось работать (правда, с перерывами)двадцать долгих лет. Подобная отсрочка объяснялась несколькими причинами.
Прежде всего, приступая к своему начинанию, я не имел ни малейшего понятия о том, сколь обширно литературное наследие Струве. Его творческая деятельность продолжалась более полувека, и за все это время едва ли выдался день, когда он не сидел за столом и не написал хотя бы нескольких сотен слов для последующей публикации. Ни один библиографический указатель не мог помочь в моих изысканиях. В конце концов, у меня не осталось выбора: для того чтобы составить список трудов Струве, я был вынужден перелистать сотни журналов и тысячи газет, разбросанных по библиотекам Америки, Европы и России. В 1970 году я небольшим тиражом опубликовал собрание сочинений Струве в пятнадцати томах (Р.В. Struve. Collected Works in Fifteen Volumes. — Ann Arbor, Michigan), в котором воспроизведены почти все его работы, опубликованные в течение жизни в книгах и периодических изданиях — всего 663 названия. Кроме того, для личных надобностей я собрал сотни газетных статей и неопубликованных произведений, включая его переписку. Сбор этого обширного и разбросанного материала занял чрезвычайно много времени.
Во-вторых, и это более важно, как только я начал углубляться в тему, подступая к раннему периоду жизни Струве, то есть к годам, когда он возглавлял российскую социал-демократию, сразу же обнаружилось, к моему огорчению, серьезнейшее несоответствие между тем, что было почерпнуто мной во вторичной литературе, и данными первоисточников. При внимательном рассмотрении такие типичные для современной русской историографии понятия, как «народничество» и «легальный марксизм» предстали всего лишь политическими этикетками, непригодными для научной работы. Далее, я обнаружил, что многие события юности Струве, особенно имевшие отношение к Ленину, были значительно и в некоторых случаях намеренно искажены историками. Уточнение понятий и восстановление исторической истины потребовали времени и сил; они отвлекли меня от разработки самой биографии. Мой труд отнюдь не стал более легким, когда я перешел к постмарксистскому периоду жизни Струве. Поскольку мой герой был по профессии экономистом и большую часть своей академической карьеры посвятил изучению и преподаванию теории и истории экономики, я не мог избежать погружения в данный предмет. Но, не имея экономической подготовки, приходилось ее приобретать, хотя бы в тех масштабах, которые позволяли обсуждать экономическое наследие Струве. На это также ушло время: достаточно сказать, что главой 3 настоящего тома я занимался целый год. Позже, описывая годы Струве в изгнании, я вообще столкнулся с невозделанной нивой, что вынудило меня основательно заняться историей русской эмиграции, в жизни которой Струве принимал столь деятельное участие.
Время от времени возникали и иные отвлекающие факторы, включая обязательства автора по другим книгам. Когда в 1968 году я вернулся к работе над биографией Струве, было очевидно, что впереди еще годы и годы труда. Таким образом, в 1970 году, к столетию со дня его рождения, я решил отдельно опубликовать первую половину своей книги. Она вышла под заголовком «Струве: левый либерал, 1870–1905».
Я рассказываю обо всем этом вовсе не для того, чтобы оправдать собственную медлительность в подготовке биографии (в конце концов, сказанное никого, кроме меня, не касается); мне просто хочется пояснить личное отношение к герою моих изысканий. У авторов, которым случается работать над книгой гораздо дольше, чем планировалось изначально, иногда формируется острая неприязнь к объекту исследования, и если в центре внимания историческая личность, к ней может выработаться нечто вроде скрытой антипатии. Не стану отрицать, что порой, особенно когда я возвращался к работе после длительного перерыва, приходилось испытывать раздражение и даже отчаянное желание поскорее покончить с этим делом. И все же всякий раз, когда такое случалось, мне хватало даже беглого погружения в материал, чтобы возродить былой энтузиазм и вновь ощутить восхищение. То, что Струве удалось столь долго удерживать мое внимание, само по себе красноречиво свидетельствует об интеллектуальном и духовном величии этой личности. Добавлю, что в ретроспективе ничуть не сожалею о столь многих годах своей жизни, посвященных этому человеку, деятельность которого на родине до сих пор ограничивают незначительным и постыдным эпизодом ранней карьеры Ленина и о котором анонимный автор
Струве в необычайной степени обладал той добродетелью, которую греки называли
Слова благодарности
Я чувствую признательность к тем многочисленным друзьям и коллегам, которые, зная о моем интересе к личности Струве, предоставляли мне информацию о нем, иными способами едва ли для меня доступную. Я также благодарен современникам Струве, в большинстве своем уже ушедшим из жизни, которые любезно делились со мной своими воспоминаниями об этом человеке. Но более всего я чувствую себя обязанным по отношению к старшему сыну Струве, профессору Глебу Струве. С самого начала работы над биографией его отца он помогал мне советами, снабжал меня материалами из своего богатейшего архива и всегда с готовностью поправлял, комментировал и критиковал мой труд. Его помощь была поистине неоценима, о чем я с благодарностью заявляю.
Часть I. ВЕЛИКАЯ РОССИЯ
Глава 1. Парламентская политика. 1905-1907
В русском политическом календаре зима сменяет весну чуть ли не мгновенно. Революция 1905 года не стала исключением из этого правила. Менее чем через два года после победы, которую, по мнению русского «общества», удалось одержать над бюрократическим истеблишментом, надежды на появление нового политического порядка опять рухнули. Летом 1907 года монархия, второй раз за год распустив парламент, бесстыдно нарушила собственную конституцию и ввела в действие пересмотренную, гораздо более жесткую версию избирательного закона. По всей империи не прекращались карательные акции, включая массовые казни реальных и предполагаемых террористов по приговорам военно-полевых судов. Чиновничество, снова оказавшееся «на коне», вело себя так, как будто бы ни октябрьского Манифеста, ни Основных законов вообще не было. К тому моменту в кругах русской интеллигенции утвердилось единодушное мнение, что революция не удалась: как не раз прежде, царизм смог перехитрить своих противников. Новая ситуация была даже хуже той, которая предшествовала 1905 году: страсти, выплеснувшиеся наружу в годы революционного насилия, продолжали бурлить, для взрыва было достаточно малейшей провокации, а монархия при этом уже не внушала народу того благоговения, которое в прошлом позволяло нейтрализовать недовольство масс.
Вопрос о том, почему события приняли именно такой оборот, активно обсуждался русскими интеллектуалами. Эти споры продолжались несколько десятилетий, заканчиваясь лишь со смертью их участников. Одна школа, ведущим представителем которой стал Павел Милюков, главный стратег Конституционно-демократической партии в те роковые годы, настаивала на том, что своим поражением революция была обязана двуличности монархии. Вынужденно обнародовав октябрьский Манифест, царизм вовсе не собирался выполнять его обещания и постоянно саботировал конституцию. Основной оппонент Милюкова, Василий Маклаков, представлявший правое, консервативное крыло той же партии, считал монархию более последовательной, а основную вину за происшедшее возлагал на Милюкова и его сторонников. Маклаков обвинял либералов в том, что они, не желая идти навстречу короне и проповедуя по сути революционную стратегию, не оставили властям иной альтернативы, кроме репрессий.
Струве в этом противостоянии занимал вполне четкую позицию. Несмотря на некоторые оговорки, он сотрудничал с Конституционно-демократической партией, на первых порах поддерживая стратегию Милюкова. Позже, после роспуска II Государственной Думы, Струве отвернулся от преобладавшей в рядах кадетов фракции и занял позицию, близкую скорее к маклаковской. Вместе с тем он отнюдь не собирался ограничиваться критикой стратегии и тактики кадетской партии; корень проблемы, по его убеждению, следовало искать глубже, в самой политической культуре России. В конечном счете, полагал Струве, провал конституционного эксперимента был обусловлен отсутствием у русских, причем как у народных масс, так и у образованных классов, тех культурных качеств, без которых конституционная государственность попросту невозможна.
Если мы попытаемся взглянуть на 1905–1907 годы изнутри, на минуту «вычеркнув» из памяти всякое знание о последующих событиях, то понять происходящее будет гораздо легче, а вот вынести свою оценку, напротив, значительно сложнее. Рассматриваемый период русской истории по-настоящему трагичен. Речь идет о трагедии потому, что главные действующие лица, учитывая их воспитание, жизненные установки и цели, не имели иного выбора, кроме как действовать в том духе, в каком они действовали; но поступая так, они обрекали себя на стремительное скольжение прямиком в катастрофу. У нас, вероятно, есть все основания для следующего утверждения: если бы в 1930 годы лидеры имперской бюрократии и их оппоненты каким-то чудесным образом смогли бы вернуться в Россию из парижского или белградского изгнания, они повели бы себя точно так же, как до революции, и тем самым вновь разыграли бы ту же самую трагедию в мельчайших ее деталях.
Впечатляющие успехи, которых Союз освобождения — большая коалиция оппозиционных партий — добился в 1903–1905 годах, были обязаны своим происхождением созданному этой организацией альянсу либералов, умеренных консерваторов и левых интеллигентов, а также появившейся благодаря такому союзу возможности сплотить против автократии городские и сельские «массы». Подобная коалиция не имела аналогов ни в прошлой, ни в будущей истории России — страны, где оппозиционные силы неизменно дробились на бесчисленные враждующие фракции, а либерально-консервативные элементы никогда не сближались с радикалами настолько, чтобы координировать с ними свою политику. Действуя обособленно, либералы и либерал-консерваторы, преобладавшие в Союзе освобождения, едва ли добились бы многого. Разумеется, интеллектуалы и богатые землевладельцы из руководства союза могли досаждать режиму своими острыми публикациями и банкетными кампаниями, но поставить власть на колени им было не под силу.
Для реализации этой задачи им требовались «массы», способные посеять семена бунта по всей территории империи, а доступ к этим «массам» обеспечивала «демократическая интеллигенция». Последняя представляла собой рыхлое скопище социалистов-революционеров, социал-демократов и всевозможных беспартийных «прогрессистов» (к таковым относились, к примеру, служащие земств, мелкие чиновники, образованные рабочие и т. д.), которые, проповедуя социалистические идеалы, не были готовы присоединиться к эсерам или эсдекам. Таким образом, ради собственной эффективности союз должен был заручиться поддержкой организованных и неорганизованных «левых». Русские либералы, и Струве в том числе, единодушно признавали, что именно активная поддержка «демократической интеллигенции» в 1904–1905 годах склонила чашу весов в их пользу[1].
Принимая во внимание подобный опыт, едва ли стоит удивляться тому, что даже после состоявшегося в октябре 1905 года преобразования Союза освобождения в Конституционно-демократическую партию либералы по-прежнему исключительно ценили поддержание тесных отношений с левыми. Но в пользу левацкого уклона свидетельствовал не только предшествующий путь: такой курс имел стратегическое оправдание. После октября 1905 года перед русскими либералами открывались две альтернативы, ни одна из которых не казалась бы привлекательной, порви они со своими радикальными союзниками. Первая возможность предполагала, что правительство, преуспев в деле умиротворения страны, незамедлительно откажется от вынужденных политических уступок, сделанных либералам перед лицом массовых беспорядков. В этом случае либералы, оторванные от «демократической интеллигенции» и неспособные запугивать правительство угрозой революции, были бы изолированы и в конечном счете сломлены. Согласно второй из открывающихся возможностей, властям не удастся восстановить порядок, и в результате Россию захлестнет анархия. В условиях этой «перманентной революции» крайне радикальные группы упрочили бы свои позиции среди «народных масс» и, увлекая их в бреши, проделанные в бастионах самодержавия Союзом освобождения, сокрушили бы фундаментальные основы либерального устройства: законность, свободу и собственность. Подобное развитие событий также требовало поддержания отношений с левыми — хотя бы для того, чтобы сохранить за собой доступ к тем довольно широким слоям «демократической интеллигенции», которые не увлекались идеями классовой борьбы и «пролетарской» диктатуры.
Все перечисленные резоны говорили в защиту политики, ориентированной влево; или, как позже выразился Милюков, в пользу стратегии, сочетавшей «либеральную тактику с революционной угрозой»[2]. Конечно, можно было бы возразить, что реальный вызов либеральным ценностям исходил не справа, но именно слева, и что после 17 октября более разумной стратегией представлялся разрыв с левыми и совместная с правительством борьба с анархией, откуда бы та ни исходила. Подавляющее большинство либералов, однако, было убеждено, что имперский режим по-прежнему силен и устойчив, даже после 1905 года, и что необходимо и впредь безнаказанно расшатывать его. Размышляя в эмиграции над событиями тех лет, Струве приходил к выводу, что левые предпочтения либералов (которые он и сам разделял какое-то время) психологически проистекали из гипертрофированной убежденности во внутренней мощи и непоколебимости царского правительства[3].
Избранная либералами стратегия неминуемо вела к столкновению с правящим режимом и фактически гарантировала крушение конституционного порядка. Единственный довод, который можно привести в ее оправдание, состоит в следующем: она исходила из «дозированного» риска, казавшегося руководству партии все более приемлемым по мере того, как победы 1903–1905 годов укрепляли в кадетах непоколебимую уверенность в собственном умении держать под контролем любую, в том числе и революционную, ситуацию. Кадетские лидеры были убеждены, что, оказывая неослабное давление на бюрократию и опираясь при этом на поддержку радикалов, можно будет теснить режим до тех пор, пока в стране не восторжествует подлинная парламентская демократия. Милюков, увлекавший конституционных демократов на этот воинственный путь, несомненно, ощущал поддержку подавляющего большинства рядовых членов партии. Внутренне он оставался осторожным и уравновешенным человеком, который по большей части следовал за своими избирателями, нежели вел их за собой. Лишь немногие покидали партию из-за того, что она слишком далеко ушла влево; таковых значительно превосходили перебежчики в противоположный лагерь, полагавшие, что кадеты недостаточно полевели. Большая часть правых откололась во время создания партии, когда консервативные элементы Союза освобождения образовали Союз 17 октября. Несмотря на некоторые оговорки по стратегическим вопросам, Струве (подобно Маклакову) присоединился к кадетам и сотрудничал с последними только потому, что просто не видел иной альтернативы: ни октябристы, ни прочие правые партии не казались ему жизнеспособными вариантами.
Конституционно-демократическая партия (или, как ее назовут позже, Партия народной свободы) была основана на учредительном съезде, состоявшемся в Москве 12–18 октября 1905 года. Мероприятие оказалось не слишком многолюдным, поскольку всероссийская стачка, парализовавшая железные дороги, не позволила приехать в столицу многим делегатам с мест. В своем вступительном слове Милюков охарактеризовал политику новой партии довольно радикальным образом: группировки, находившиеся правее кадетов, он зачислил в разряд «противников», а тех, кто занимал более левые позиции, именовал «не противниками, а союзниками». Далее он с нескрываемой гордостью говорил о том, что Конституционно-демократическая партия «стоит на том же левом крыле русского политического движения», что и прочие социалистические партии, а программу кадетов называл «наиболее левой» среди программ либеральных партий Европы. По Милюкову, принципиальное отличие кадетов от социалистов было обусловлено тем, что последние настаивали на демократической республике (а не конституционной монархии), а также на обобществлении средств производства[4]. Съезд постановил, что работа партии в будущем парламенте (в так называемой «булыгинской думе», задуманной в качестве не законодательного, а совещательного органа) должна быть посвящена борьбе за созыв Учредительного Собрания, избираемого на основе так называемой «четыреххвостки» — всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. (Это требование являлось одним из центральных пунктов платформы Союза освобождения.) В программе, принятой съездом, кадеты выдвигали и другие далеко идущие требования, включая распространение гражданских свобод на всех граждан и учреждение парламента, облеченного законодательной властью.
17 октября, в предпоследний день работы съезда, правительство обнародовало известный Манифест, в котором признавалась большая часть требований Союза освобождения, в том числе гарантии гражданских прав и необходимость созыва законодательного представительного органа. Реакция кадетского съезда на эти беспрецедентные уступки оказалась на редкость прохладной: по-видимому, партия не хотела проявлять излишнюю радость, чтобы не лишать себя права настаивать на еще больших уступках. Милюков, изучивший текст Манифеста, опубликованный в свежих газетах, заявил, что документ «ничего не меняет»: «война продолжается»[5]. Съезд принял жесткое постановление, в котором выражалось сомнение в искренности правительства, а императорский Манифест по целому ряду оснований объявлялся «не оправдавшим ожиданий». Особое ударение было сделано на то, что обещанная царем Дума «не может быть признана правильным народным представительством». Партия оставляла за собой право продолжать борьбу за созыв Учредительного Собрания[6].
I съезд предопределил политическую линию кадетов на два года вперед — на то самое время, когда решалась судьба русского конституционализма. И хотя впоследствии партия отказалась от наиболее экстремистских требований (включая созыв Учредительного Собрания), она продолжала настаивать на том, что предназначением парламентской деятельности является не дележ полномочий с царской короной, но лишение последней всяческой власти.
Нам гораздо легче проследить за поступками Струве в те штормовые годы, нежели восстановить тогдашний ход его мыслей. Двадцать месяцев, которые пролегли между его возвращением в Россию и роспуском II Государственной Думы (октябрь 1905 — июнь 1907), стали единственным отрезком его жизни, когда он добровольно подверг себя ограничениям партийной дисциплины и подчинялся мнению большинства, даже не будучи с ним согласен. Он поступал таким образом потому, что был уверен: Конституционно-демократическая партия, несмотря на все ее промахи, воплощала собой единственную надежду на установление в России эффективного демократического правления и, следовательно, предотвращение всеобщего политического коллапса. Исходя из этой предпосылки, поддержание партийной дисциплины, столь противной его темпераменту, оказывалось весьма существенным:
«Как бы ни было трудно каждому из нас подчиняться приемам и методам партии в тот или другой момент, как бы подчас каждый из нас ни расходился с теми или другими элементами партии, тем не менее каждый из нас должен чувствовать в настоящее время абсолютную нравственно-политическую обязательность крепко держаться за партию. Ибо при тех исключительно трудных обстоятельствах, в которые поставлена теперь Россия, только сплоченное действие демократических общественных элементов может вывести нашу страну на путь действительного обновления и здорового развития. Как бы каждый из нас ни желал сохранить свою индивидуальную независимость, он должен помнить, что принадлежность к партии и действие в сомкнутом ряду является в настоящее время прямо-таки этической обязанностью в отношении к высшим интересам страны»[7].
Струве действовал в полном соответствии с тем, что проповедовал. Повинуясь моральному долгу, он безжалостно подавлял в себе многочисленные сомнения, касавшиеся стратегии и тактики партии. Он неистово нападал на всякого (прежде всего — на будущих октябристов), кто покидал партию из-за недовольства (внутренне самим Струве разделяемого) ее левой ориентацией. Русской интеллигенции, неизменно ставившей верность программным догмам превыше соображений прагматической политики, такое нарочитое смирение вовсе не было свойственно, но для кадетов оно не являлось редкостью. Маклаков, к примеру, позже признавал, что когда партия допускала грубые, по его мнению, просчеты, он также вынужден был хранить молчание[8].
Возвращаясь 26 октября в Петербург из Германии, Струве был настроен исключительно благодушно. Ему казалось, что старый режим, основанный на бюрократическо-полицейском деспотизме, рушится столь стремительно, что никакая сила на земле не сможет восстановить его и что из-под его развалин русский «народ» вот-вот поднимется к свету. В самом первом своем публичном выступлении, в речи, произнесенной в Союзе инженеров в день приезда, он признался в «ужасном грехе» — в неверии в русский народ; теперь же, по его словам, он осознал свою ошибку и с уверенностью смотрит в будущее[9].
Его возвращение, однако, совпало с временным затишьем на улицах; в результате создавалось обманчивое впечатление, что страсти наконец-то улеглись, а страна находится в процессе мирного перехода к новому конституционному строю. Всероссийская стачка завершилась, и публика все еще не оправилась от эйфории, произведенной Манифестом 17 октября. Но на деле России грозили новые неприятности. Радикальные интеллигенты, получившие в лице Советов прекрасную трибуну для пропаганды массовых революционных акций, продолжали подстрекать рабочих на борьбу с монархией. Для того чтобы ожесточение вспыхнуло с новой силой, достаточно было малости. И такой инцидент произошел как раз в тот день, когда Струве вновь ступил на петербургскую землю: в Кронштадте восстал морской гарнизон. Реагируя на это выступление с намеренной жесткостью, председатель Совета министров Сергей Витте приказал отдать зачинщиков мятежа под военно-полевой суд и на всякий случай ввел военное положение в неспокойных польских областях. 1 ноября петербургский Совет ответил на репрессии властей призывом к общегородской стачке. В последующие два дня жизнь в столице практически остановилась, поскольку более ста тысяч рабочих не вышли на работу. Встали железные дороги, было отключено электричество. Волна паники захлестнула петербургскую биржу. Вдохновленные успехом, лидеры Совета принялись обсуждать перспективы распространения стачки на всю территорию страны. Однако, как часто случается в подобных ситуациях, отсутствие адекватных забастовочных фондов заставило движение дрогнуть. 5 ноября, в субботу, под гром революционной риторики, представители рабочих отступили, а Совет проголосовал за прекращение стачки. Но и после этого спорадические вспышки насилия наблюдались как в столице, так и других местах. 14–15 ноября вспыхнул мятеж на Черноморском флоте. В то же самое время началась забастовка почтовых и телеграфных служащих, на несколько недель прервавшая сообщение по всей империи. В результате выдвигаемых студентами требований предоставить право участия в административных решениях и бойкота ими «реакционных» профессоров было закрыто несколько университетов.
Наблюдая за этими событиями, Струве чувствовал, что необходимо как можно скорее восстановить в стране дееспособную политическую власть. Добиться этого можно было только при двух условиях: скорейшем проведении парламентских выборов на основе всеобщего избирательного права и предоставлении сформированному таким образом парламенту реальной законодательной власти, включая право назначения министров. По замечанию, сделанному им еще в начале года, во время пребывания во Франции, «революция в России должна стать властью»[10]. Бюрократия более не способна управлять; чем дольше она цепляется за власть, тем шире распространится смута и тем больший ущерб будет нанесен экономике страны. На третий день после возвращения Струве имел аудиенцию с Витте, который в то время проводил серию встреч с видными деятелями оппозиции, в ходе которых пытался определить, в какой степени правительство может рассчитывать на их поддержку. Исходя из письма, вскоре направленного Струве в одну из дружественных газет, на встрече обсуждался избирательный закон, который разрабатывала в то время специальная правительственная комиссия. Струве добивался от премьер-министра четких гарантий того, что акт предусматривает широкое и по-настоящему демократичное избирательное право[11]. Струве также дал интервью корреспондентам двух газет, в которых утверждал, что Витте преуспеет в качестве премьер-министра лишь в том случае, если сможет обеспечить «умелый компромисс» с требованиями «крайних партий». Несомненно, он имел в виду крайне левых. Говоря о себе лично, Струве отмечал, что «полностью примыкает» к Конституционно-демократической партии и поддерживает ее программу (в том виде, в каком она была сформулирована I съездом), настаивающую на проведении парламентских выборов на основе всеобщего избирательного права, а также аграрной реформы, осуществляемой за счет землевладельцев, но с соответствующей компенсацией. Он, однако, не упомянул о созыве Учредительного Собрания, на основании чего мы можем предположить, что уже в то время он разошелся во взглядах на этот ключевой вопрос с большей частью руководства кадетов и был готов к сотрудничеству с правительством в стенах Думы. Один из интервьюеров был поражен необычайной экзальтированностью собеседника: «он то вспыхивал, то остывал; в его голосе, жестах, каждом движении просматривалось крайнее нервное возбуждение»[12].
4 ноября Струве присутствовал на собрании в Санкт-Петербурге, где вновь стяжал бурные аплодисменты, выступив против введения военного положения в Польше[13]. На следующий день он посетил сессию Петербургского совета, проводимую в помещении Вольного Экономического Общества — месте триумфов его молодости. Сидя на гостевой галерее, он «жадно и с дрожью» вслушивался в выступления, призывавшие рабочих сражаться до полного уничтожения монархии[14]
Затем он устремился в Москву, чтобы принять участие в форуме земских и городских лидеров, посвященном первой годовщине состоявшегося в ноябре 1904 года исторического Земского съезда, а заодно обсудить с Центральным комитетом вопрос о будущих взаимоотношениях земского движения с партией. 11 ноября он выступил на этом мероприятии с краткой речью, в которой снова подверг критике польскую политику Витте и настаивал на скорейшем предоставлении Польше автономии[15]. Но главное выступление состоялось вечером того же дня в Московском литературно-художественном клубе, который давал обед в честь Струве и приветствовал его бурными, продолжительными овациями. Здесь впервые после возвращения из-за границы Струве обнаружил обеспокоенность происходящим. Речь была названа «Скорее за дело!» (#322) — парафраз названия знаменитой статьи «Мы призываем к труду!», которой в 1856 году Герцен открыл первый номер
Струве сформировал предельно ясный образ того, какой он хочет видеть Конституционно-демократическую партию. Она представлялась ему в качестве широкой коалиции, объединяющей все социальные группы и политические течения, приверженные конструктивной программе созидания новой России. Такая партия, как заметил он однажды, должна поднять «народно-трудовую» Россию на борьбу и победу над «чиновно-владельческой» Россией[17]. Его интеллектуальный протеже Николай Бердяев определял программу Струве того периода следующим образом: «Практическая же политическая задача Струве заключается в создании всенародной демократической партии, в которой соединились бы все элементы национального возрождения русского народа, в которой вся новая, свободная, народная Россия восстала бы против старой, самодержавно-бюрократической и владельческой России»[18]. Программа подобного рода предполагала открытость по отношению к левым силам, и в данном смысле Струве разделял политическую стратегию кадетских лидеров. Он предостерегал русских либералов от ошибки их германских единомышленников, превратившихся в партию, которая выражала лишь узкие интересы имущих классов. Кадеты должны оставаться народной партией (подобно тому как Союз освобождения являлся народным движением), а не быть представителями только одного сегмента общества — «буржуазии». Партии, полагал Струве, не следует уклоняться от массовой политики; напротив, она должна объединять вокруг себя рабочих и крестьян[19]. Ей необходимо научиться сочетать борьбу за политические и гражданские свободы с «умеренным радикализмом», нацеленным на социальную и экономическую реформу: ее идеалы должны включать свободу, равенство и социальную справедливость[20]. Несомненно, образцом для Струве выступали британские либералы, которые под руководством Асквита и Ллойд Джорджа только что приняли квази-социалистическую программу. Победа Либеральной партии на выборах 1906 года привела его в восхищение: он еще более укрепился в том, что именно таким должен быть путь России[21].
Вместе с тем уже в то время (зимой 1905–1906 годов), будучи причастным к руководству кадетской партией теснее, чем когда бы то ни было, Струве не мог согласиться с тремя пунктами ее программы. Некогда близкие отношения с лидерами российских социал-демократов и неудачный опыт взаимодействия с ними заставляли Струве более чем скептически относиться к «союзникам слева», о которых столь восторженно отзывался Милюков. Во-первых, он, вопреки Милюкову, полагал, что в России различие между либерализмом и социализмом не сводится к противопоставлению конституционной монархии республике или социальных реформ — обобществлению средств производства. Корни его уходили гораздо глубже. Русских социалистов, предупреждал Струве, не следует путать с западными социал-демократами. Первые «некультурны» и непримиримо враждебны по отношению к либеральным ценностям. Русские социал-демократы не просто представляли собой более радикальную разновидность либералов — то было совершенно иное племя. То, что в России принимали за социал-демократию, на деле являлось лишь помесью якобинства и анархизма; с анархистами этих «социалистов» роднило полное пренебрежение к праву[22]. В этом отношении русские социалисты оказывались злейшими врагами либерализма, принципиальное назначение которого состояло в снятии классовых конфликтов и направлении их в правовое русло. Назвав в мае 1906 года одну из своих статей «Черносотенный социализм» (#328), Струве руководствовался отнюдь не литературными соображениями; он настойчиво проводил параллель между монархистами- черносотенцами и крайне левыми. Струве желал сотрудничества не с радикальными партиями, но с их сегодняшними или завтрашними избирателями, а данная цель, в свою очередь, требовала принятия решительной программы экономических и социальных реформ. Не доверяя радикальным партиям и предчувствуя их готовность саботировать конституцию, Струве хотел перешагнуть через их головы и обратиться за поддержкой напрямую к массам. На практике это означало, что Струве противился намерению руководства кадетов вступить в предвыборный альянс с социалистическими партиями.
Во-вторых, он с самого начала не разделял прохладного отношения партии к будущей Государственной Думе. Как уже отмечалось, на учредительном съезде в октябре 1905 года кадеты выработали довольно бескомпромиссную платформу, исходя из которой думская фракция конституционных демократов должна была использовать парламентскую трибуну лишь в качестве инструмента для созыва Учредительного Собрания. За этой тактикой скрывалось неприятие октябрьского Манифеста; это означало, что кадеты готовы удовлетвориться только безоговорочной кончиной монархии (или, возможно, приданием ей сугубо декоративных функций). По мнению Струве, подобная позиция оказывалась для партии самоубийственной. В ноябре 1905 года, в ходе съезда земских и городских деятелей, настроенного в целом более консервативно, нежели съезд кадетов, он пытался добиться от участников хотя бы формального выражения недовольства данным разделом партийной программы, в связи с чем внес следующий проект заявления: «Если правительство целостно и последовательно осуществит указываемые (в резолюции) условия, то съезд земских и городских деятелей сочтет своим долгом оказать такому правительству поддержку всеми зависящими от него средствами»[23]. Инициатива была отвергнута делегатами. Либералам и либерал-консерваторам понадобился год упущенных возможностей, чтобы осознать реалистичность такой позиции. Струве, тем не менее, продолжал настаивать на своем, призывая соотечественников избавиться от «революционной идеологии» и сосредоточиться на борьбе за демократически избранный парламент. Он энергично пропагандировал эту идею в неподписанной редакционной статье, появившейся в середине декабря 1905 года в недолговечной кадетской газете
Наконец, третье расхождение Струве с партией касалось сущности и предназначения партийной платформы. На I съезде кадеты приняли подробнейшую программу — излишне подробную, как считали некоторые, поскольку чрезмерная детализация намерений партии отпугивала часть потенциальных сторонников. Струве соглашался с этими критиками. Он заявлял, что партийная программа должна быть не «догматичной», но «гибкой», лишь в самом общем виде формулируя цели партии[26]. Он предлагал также умерить требования, предъявляемые к кандидатам в члены партии, что открыло бы двери для людей, разделявших общие идеалы кадетов, но отнюдь не всегда соглашавшихся со всеми нюансами их политики. Подобные взгляды вполне соответствовали его желанию преобразовать кадетскую партию в общенародное демократическое объединение.
Таким образом, вернувшись в Россию, Струве сразу же примкнул к умеренному, или, как теперь принято говорить, «правому» крылу Конституционно-демократической партии. Он приложил немало сил, чтобы отвратить кадетов от слишком тесного сближения с радикальными партиями, предпочитая прямые апелляции к избирателям последних. Он боролся с доктринерским отношением к Думе, партийным лозунгам, членству в партии, настаивая на максимальной гибкости во всех этих вопросах. Самым главным для него было создание широкого демократического фронта, энергичная деятельность которого в парламенте смогла бы усмирить бюрократию и одновременно изолировать анархо-якобинцев из лагеря левых.
Изложенная политическая стратегия позволяет понять, почему Струве столь по-разному реагировал на выход из партии представителей правого или левого ее крыла. Его, по-видимому, не слишком беспокоили случаи, когда демократы-социалисты, в прошлом сотрудничавшие с Союзом освобождения, отказывались присоединяться к кадетам на том основании, что последние, мол, слишком «буржуазны». Такие «раскольники» укрепляли демократическую составляющую левого движения и тем самым подрывали влияние анархо-якобинцев. Сразу же после учредительного съезда кадетской партии небольшая, но влиятельная группа петербургских «освобожденцев» — Е.Д. Кускова, С.Н. Прокопович, В.Я. Яковлев-Богучарский и В.М. Хижняков (первые трое сыграли решающую роль в событиях, приведших к Кровавому воскресенью[27]) — решила не присоединяться к кадетам, поскольку те были «слишком правыми». Вместо этого они создали собственную партию на платформе «критического» социализма Бернштейна. Кускова и ее единомышленники изо всех сил старались убедить Струве присоединиться к ним, но он отказался[28]. Вместе с тем в статьях и выступлениях того времени он ни разу не подверг критике путь, избранный его петербургскими друзьями, и какое-то время даже сотрудничал с издаваемой ими газетой
Наибольшим авторитетом в кадетской партии Струве пользовался зимой 1905–1906 годов, то есть между декабрьской стачкой в Москве и триумфальной победой конституционных демократов на первых думских выборах. В тот период ход событий, казалось, подтверждал проницательность его советов и партия шла в чаемом им направлении.
Его влияние, однако, распространялось не столько по внутрипартийным каналам, сколько с помощью выступлений в печати. Вскоре после возвращения в Россию он был кооптирован в Центральный комитет партии. Позже его не раз делегировали на ответственные посты в комитетах, занимавшихся выработкой организационных и программных документов (об этом речь пойдет ниже). Но Милюков, быстро набиравший вес в качестве непререкаемого лидера кадетов, был, несомненно, прав, называя Струве одним из «идеологов» партии[31]. Однако у него никогда не было подчиненных и он не принадлежал к узкому кругу высшего партийного руководства. Этот дефицит прямого влияния на партийный аппарат следует приписывать не столько его взглядам, сколько личным качествам: крайней беспомощности в организационных вопросах, отсутствию интереса к деталям и всякого рода рутине, слабым ораторским способностям[32].
Его положение в партии в то время наилучшим образом можно охарактеризовать словами Милюкова, который считал Струве несгибаемым искателем истины и образцом в моральном отношении. Вспоминая свои разногласия со Струве в дни
«Мы всегда ценили в писательском таланте П.Б. Струве эту черту — добросовестную смелость, с которой прямо и резко он поднимал новый вопрос, не спрашивая, готов ли читатель принять, или хотя бы вникнуть в новую и смелую, непривычную постановку вопроса…Пока мысль жива, она вечно изменчива. Это ее священное право…Правду видят многие, но нужна гражданская смелость, чтобы сказать ее вовремя. А «вовремя» в таких случаях обыкновенно бывает «раньше времени», — раньше того времени, когда новая мысль успеет подействовать на громоздкий аппарат общественного мнения. В почине всегда есть риск, и благоразумные люди всегда предпочитают остаться в хоре. П.Б. Струве к этим благоразумным не принадлежит. Как бы велик или мал ни был элемент абсолютной правды в его наблюдениях, за ним остается риск и заслуга почина»[33].
Поспешно покидая Францию, Струве рассчитывал возобновить публикацию
В ноябре-декабре 1905 года Струве публиковал материалы по текущим событиям в различных либеральных и социалистических изданиях, включая
В середине декабря 1905 года Струве основал собственный журнал — малоформатный еженедельник
«В тяжелое, прямо грозное время начинаем мы наш журнал. Над русской землей бушует политическая буря. В такое время ясно видеть кругом себя и твердо держаться раз избранного пути невозможно без незыблемых начал нравственного и политического миросозерцания.
В борьбе за нашу духовную самобытность и в борьбе за политическое освобождение родины мы выработали себе такие начала. Их отстаиванию и внесению в общественное сознание будет посвящен наш журнал. Он будет бороться за то, чтобы общественно-политическое бытие русской нации было непоколебимо утверждено на основах свободы, равенства и социальной справедливости.
Права личности и право народа — таков наш лозунг. Мы заклятые враги, враги по разуму, совести и чувству, всякого насилия, исходит ли оно от власти или от анархии.
Для нас свята только та революция, которая совершается во имя права и свободы…»[37]
Хотя формально
С помощью публикаций Струве того времени и прежде всего опираясь на статьи в
Он был твердо убежден в том, что события 1905 года обозначили фундаментальный и необратимый сдвиг в русской истории. Революция положила конец, раз и навсегда, российской традиции самодержавной монархии. И в этом смысле, невзирая на все последующие разочарования, он считал, что «революция завершилась». Как Струве писал в 1907 году, «в какую бы полосу даже широкой общественной реакции мы ни вошли, от берега самодержавия мы навсегда отстали. Вернее, он уже смыт и потонул в волнах последних двух лет»[40].
Вместе с тем «революция» представлялась ему не единым, но двойственным феноменом: она предполагала разрушение старой автократии, основанной на бюрократическо-полицейском правлении, и созидание новой системы власти, опирающейся на волю народа. В 1905–1906 годах завершилась лишь первая фаза революции; второй, конструктивный этап еще и не начался. Следовательно, наиболее актуальной задачей, стоящей перед Россией, оказывалось формирование обновленной и дееспособной власти. До тех пор, пока это не сделано, страну будет бесцельно нести по воле волн. Корни всеохватывающего кризиса, последовавшего за революцией 1905 года, писал он, лежали в отсутствии подлинной государственной власти: «Старая власть отжила, новой еще нет»»[41]. Эта особенность отличала русскую революцию от английской и французской, в ходе которых аппарат монархии, будучи существенно ущемленным в правах (в первом случае) и упраздненным
Почему же в России такой переход не удался? Прежде всего потому, что и бюрократия, и интеллигенция отказались признать свершения 1905 года и посвятить себя конструктивной задаче восстановления в стране устойчивого политического порядка.
Монархия со всеми ее ордами чиновников продолжала жить так, как будто бы ничего не изменилось. У императора даже хватало безрассудства доверять министерские посты людям, воплощавшим худшие черты полицейско-бюрократического режима — таким, как Дурново и Горемыкин. Николай II явно не принимал в расчет то обстоятельство, что крайняя степень дискредитации русского чиновничества в глазах народа делала его дальнейшее правление невозможным. Струве напоминал властям, что Россия — не Пруссия, где консервативная монархия, опираясь на
В своих статьях и выступлениях Струве нападал в основном на самодержавие и его аппарат, на которых тогда возлагал главную ответственность за острейший политический кризис. Но одновременно — и с нарастающей силой — он предупреждал об угрозе со стороны реакционеров-радикалов. Подобно чиновникам, радикалы тоже отказывались признавать новый конституционный порядок и по-прежнему вели себя так, как будто бы ничего не случилось: они продолжали использовать старые методы «революционной» борьбы, которые в новых условиях стали саморазрушительными, — ведь теперь «революция», раздувавшаяся ими, оборачивалась против их собственного народа и народной власти. Струве яростно обличал разрушительную работу, проводимую радикальной интеллигенцией, и требовал от либералов бескомпромиссной позиции в данном вопросе. Умеренная часть либерального движения, с горечью заметил он как-то, полностью замкнулась в себе. «К тому,
Конфликт двух составляющих
«В современной России все страшно перепуталось. Мы вступили в конституционную фазу; но и монархическая власть, и народ живут еще идеями, традициями, пристрастиями (то есть и симпатиями, и антипатиями) самодержавной эпохи.
Монархия прикована к бюрократии; и вся интеллигенция, безусловно враждебная бюрократии, питает недоверие к монархии, которая ей платит тем же. И в споре монархии с интеллигенцией вновь оживает и укрепляется бюрократия. А народные массы, исторически привязанные к монархии, питают глубокое недоверие к двум исторически связанным между собой и в то же время органически друг другу враждебным силам: к бюрократии и к интеллигенции. Поскольку монархия остается в союзе с бюрократией, народные массы своим стихийным восстанием потрясают вместе с ненавистной бюрократией и дорогую им по всем чувствованиям и привычкам мысли монархию. И в то же время они могут, увлекаемые темным, унаследованным от прошлого инстинктом, ринуться на интеллигенцию как на “господ”. Небольшая кучка русских реакционеров, этих единственных в России настоящих “господ”, готова, разбудив чернь в народной толпе, соединиться с нею для того, чтобы, пользуясь ее противогосподскими предрассудками, физически раздавить ненавистную реакционерам интеллигенцию. Таково черносотенное движение, глубокие корни которого заложены в исконном культурном раздвоении между “командующими классами” и народом. Не надо забывать — и прежде всего не надо забывать этого революционерам, — что их проповедь социальной классовой борьбы часто лишь как слабый побег прививается к старому и крепкому противокультурному стволу недоверия народа к “образованному обществу”, то есть прививается к черносотенной основе рухнувшего самодержавного строя».
И Струве пророчески заключал:
«Русская революция и русская монархия стоят теперь обе на поворотном пункте. На теле нации они могут схватиться в последней отчаянной схватке. И они еще могут заключить мир. Допустим, что завтра революция победит монархию. Это вовсе не будет означать, что торжество революционных начал прочно. Такая победа революции только продолжит путь реакции. Но и наоборот. Торжество реакции — теперь уже это ясно для всякого вдумчивого человека — опаснее для монархии, чем для революционных начал.
Учитывая ту безотлагательность, с которой, по мнению Струве, Россия нуждалась в сильной власти, а также исходя из невысоких оценок, выносимых им как бюрократии, так и интеллигенции, становится ясно, почему он возлагал столь большие надежды на грядущую Думу: последняя оказывалась единственной стабилизирующей силой в стране. На эту роль, правда, годилась не всякая Дума: поскольку чиновничество было полностью дискредитировано, Думу следовало наделить самыми широкими полномочиями — «русская монархия должна быть парламентарной не из подражания Англии, или Бельгии, или Венгрии, а потому, что Россия не может доверять своей бюрократии, и русское народное представительство
II съезд Конституционно-демократической партии состоялся в Петербурге 5-11 января 1906 года[48]. Его принципиальная задача заключалась в выработке партийной позиции по отношению к Думе (состав и полномочия которой еще не были определены властями). Сейчас, когда горячие головы поостыли, более пристальный взгляд на октябрьский Манифест обнаружил, что этот документ действительно ознаменовал фундаментальный разрыв с прошлым; в частности, он перечеркнул сформулированные летом 1905 года парламентские инициативы Булыгина, в рамках которых Думу предполагалось наделить лишь консультативными, но не законодательными полномочиями. И хотя обнародованный 11 декабря 1905 года громоздкий и недемократичный избирательный закон во многом не соответствовал устремлениям кадетов, он все же был несколько лучше предыдущего, поскольку предоставлял ограниченные избирательные права промышленным рабочим, которых Булыгин намеревался полностью лишить права голосовать. Подобные факты говорили в пользу пересмотра негативного отношения к Думе, принятого I съездом. Ключевой вопрос формулировался так: следует ли партии по-прежнему настаивать на созыве Учредительного Собрания и либо полностью бойкотировать выборы на том основании, что они недемократичны, либо же все-таки участвовать в них, впоследствии намереваясь использовать Думу для ее самоликвидации? Или же на тот момент было бы лучше забыть о демократическом избирательном законе («четыреххвостке») и Учредительном Собрании, участвовать в выборах, прийти в Думу с проектами неотложных законов, а потом мирно добиваться расширения ее компетенции? Но какого рода законодательству отдать предпочтение в последнем случае? В свете намерения двух основных радикальных партий — социал-демократов и эсеров, в которых кадеты видели своих союзников, — бойкотировать думские выборы, ответы на эти вопросы отнюдь не казались предрешенными заранее.
Всеобщая стачка, вспыхнувшая в Москве в декабре 1905 года и поставившая страну на грань гражданской войны, весьма отрезвляюще подействовала на кадетов. Вместе с тем, стараясь не раздражать ни своих левых друзей, ни рабочих, сочувствовавших забастовке, партия заняла довольно мягкую позицию в данном вопросе. На II съезде была принята резолюция, осуждавшая правительство за жестокость, с которой была подавлена московская стачка. Струве, по-видимому, оказался первым и, возможно, единственным из кадетов, кто открыто высказался против декабрьского противостояния на том основании, что пользу из этой безрассудной акции извлекли только реакционеры[49]. «Дезорганизация власти, когда она переходит в дезорганизацию жизни, — заявил он в своем выступлении на съезде, — укрепляет именно ту власть, против которой идет борьба». Хотя его коллеги тогда предпочли отмолчаться, многие симпатизировали его взглядам. В целом тон нынешнего съезда был гораздо сдержаннее и терпимее предыдущего. Об Учредительном Собрании говорилось совсем немного. Идея «демократической республики», популярная среди части кадетов всего несколько месяцев назад, без лишнего шума уступила идее парламентарной монархии. Съезд без малейших протестов встретил речь, в которой Струве описывал новую русскую конституцию следующим образом: «Государственное устройство России есть наследственная конституционная монархия. Законодательная власть в ней должна принадлежать монарху и народному представительству, основанному на началах демократии, утвержденных в Основном законе. Верховное управление страной монархом осуществляется исключительно через министерство, составленное из лиц, пользующихся доверием большинства народного представительства»[50]. Петрункевич, выступавший от имени ЦК партии, напомнил делегатам о перспективе хаоса, угрожавшего стране, и призвал принять участие в выборах, проводимых на основе явно неудовлетворительного избирательного закона от 11 декабря. Данная рекомендация была принята практически единодушно.
И все же, несмотря на всю приверженность разуму и реализму, дух партии оставался расколотым. Воздав должное политической осмотрительности, делегаты приняли целую кипу взаимоисключающих резолюций, не замедлив тем самым продемонстрировать шизофреническую природу русского либерализма. Рассматривая вынесенный на съезд вопрос о том, следует ли партии «приступить в Думе к органической работе, как в нормальном учреждении», делегаты единодушно — при одном воздержавшемся — ответили отрицательно. Отсюда напрашивался вывод, что кадеты, вероятно, собираются участвовать в выборах, но, попав в Думу, намерены воздерживаться от рутинного законотворчества. Подобное впечатление, однако, должно было бы развеяться голосованием по следующей резолюции. Вопрос о том, «нужно ли ограничиться в Думе выработкой [нового] избирательного закона и закона о свободах», получил негативный ответ большинства делегатов. Следующим, в дополнение к двум предыдущим, шел вопрос о том, следует ли Думе заниматься «разработкой законодательных мероприятий безусловно неотложного характера, необходимых для успокоения страны». Такая установка была поддержана подавляющим большинством. Нужно ли заранее «перечислять те мероприятия, которые должны быть разрешены первой Думой»? На сей раз реакция была отрицательной. Иначе говоря, получалось так, что кадеты, не собираясь предаваться в Думе «органической работе», в то же время планировали провести через парламент неопределенное число срочных законов.
После всех этих голосований Струве, Родичев и А. М. Колюбакин принялись разрабатывать основные тезисы предвыборного манифеста кадетов. На следующий день, 6 января, они представили делегатам проект резолюции: «Съезд признает, что партия не может с точностью указать пределы ее участия в законодательной деятельности Думы, ибо они должны быть указаны самим ходом жизни. Партия может только указать свои ближайшие цели: разрушение бюрократического деспотизма и установление демократической конституции Российской империи на основе всеобщего и равного избирательного права с прямым и закрытым голосованием. При осуществлении этих целей партия не может не поставить в своей платформе тех реформ, настоятельная необходимость которых указывается самой жизнью, в том числе реформы земельной, рабочей и удовлетворения справедливых национальных требований»[51].
Левое крыло партии резко выступило против этого документа на том основании, что он слишком расплывчат: если партия всерьез намеревается заниматься в Думе законодательной работой, необходимо принять подробную и радикальную программу политических, социальных и экономических реформ. В ходе голосования, однако, эта группа потерпела поражение (в соотношении 56 против 38), и в итоге была принята резолюция Струве — Родичева. На следующий день, 7 января, несгибаемый В.М. Гессен, возглавлявший левых, предложил вернуться к тексту документа, поскольку тот, по его мнению, противоречил другой резолюции съезда, предписывающей партии не ввязываться в «органическую работу». Он предложил компромиссную формулировку: партия призывается к участию в выборах, но вместо «органической работы» сосредотачивается в Думе на разработке нового избирательного законодательства, законов, касающихся гражданских прав и свобод, а также мерах по умиротворению страны. Вопрос о конкретном перечне вносимых законопроектов оставлялся на усмотрение самой думской фракции кадетов[52]. Делегаты отклонили резолюцию Гессена, подавляющим большинством голосов оставив в силе резолюцию Струве — Родичева; но затем, со столь же значительным перевесом, внесли в нее поправку, основанную на предложении Гессена и обязывающую партийную фракцию рассматривать Думу исключительно в качестве переходного органа: «Если парламентская деятельность в Думе окажется возможной для партии, она должна стремиться осуществить через посредство Думы всеобщее и прямое избирательное право и мероприятия, неотложно необходимые для успокоения страны и мирного перехода к правильному представительству, а по достижении этой цели добиваться немедленной замены Думы собранием, избранным путем всеобщего и прямого голосования»[53].
Немало чернил было потрачено, чтобы совместить друг с другом все эти резолюции, призывавшие, как тогда казалось, в одно и то же время двигаться в противоположных направлениях. Струве же вообще отвергал сам факт противоречия, приписывая его неосторожному обращению с терминами: спорить об «органической» работе, писал он, просто бессмысленно, поскольку Думе, нацеленной на принятие экстренных мер, которые могли бы восстановить спокойствие в стране, неизбежно придется заниматься аграрным вопросом — а как можно заниматься землей, избегая «органической работы»?[54] Он яростно обрушился на князя Евгения Трубецкого, когда последний, утомленный всей этой болтовней, заявил о выходе из партии. Но, вопреки апологетическим усилиям Струве, II съезд явно зафиксировал в рядах партии глубокое «раздвоение личности», которое дорого обошлось кадетам и стране в целом: речь шла о неспособности определиться, являются ли кадеты «вождями народных масс», в этом качестве стремящимися максимально попортить жизнь властям, или же они — лояльная оппозиция, вовлеченная в процесс управления страной и заинтересованная в поддержании законности и порядка[55]. После десятилетий безответственного разлада с властью переход к обязанностям и компромиссам конституционной системы оказался делом нелегким, и многие кадеты так и не смогли пройти этот путь.
Съезду предстояло заняться еще одним принципиальным вопросом, который касался желательности вступления в предвыборные блоки с другими партиями и политическими группами. Струве выступал против подобных альянсов: он хотел, чтобы кадеты, обособившись от правых и левых, утвердились в глазах избирателей в качестве демократической и прогрессивной общенациональной партии по типу английских либералов. По его мнению, главная задача партии, куда более важная, нежели победа на выборах, заключалась в воспитании народных масс — фабричных рабочих в особенности, — и вовлечении их в демократический процесс, выводящий из-под влияния радикалов. Он убеждал партию «разорвать интеллигентские рамки и стать партией народной». Предвыборные блоки с левыми могли поставить эту миссию под сомнение. (Поскольку союзов с правыми никто не предлагал, данная тема вообще была оставлена без внимания.) Струве считал левые партии безусловно контрреволюционными. Но съезд не поддержал его, согласившись с Винавером, представителем левого крыла, настаивавшем на заключении альянса со всеми «подлинными друзьями свободы», в состав которых, по его определению, входили и крайне левые партии, и образовании «левого блока» в расчете на то, что социалисты передумают и примут участие в выборах. Эта инициатива получила единодушную поддержку[56].
И все-таки, несмотря на последнюю резолюцию и некоторые другие решения, II съезд явно развернул партию вправо, подтолкнув ее к неохотному принятию консервативных конституционных новаций, предложенных режимом. Идея борьбы за Учредительное Собрание была тихо задвинута на дальнюю полку, тактика бойкота выборов отвергнута, и, невзирая на риторику, партия нацелилась на конструктивную законодательную работу в Думе. В значительной мере этот сдвиг состоялся благодаря Струве, который в данной ситуации выступил в роли ведущего представителя консервативного крыла партии.
Под занавес съезда Струве был избран в состав трех важных комитетов, образованных партией. Первый, в который он вошел в паре с Милюковым, возглавлялся С.А. Муромцевым и был призван выработать общие рекомендации для фракции кадетов в Государственной Думе. Второму, в котором он стал председателем, предстояло подготовить к следующему съезду проект заявления, определяющего взаимоотношения между ЦК и думской фракцией кадетов. Третьему, где он также удостоился председательского кресла, поручили заняться «рабочим вопросом».
Государственническое здравомыслие, проявленное кадетами в ходе II съезда, продержалось недолго, поскольку вскоре партия была потрясена ошеломляющей победой на первых в России парламентских выборах. По мере того как подводились итоги запутанного и многоступенчатого избирательного марафона, выяснялось, что конституционные демократы выступили куда лучше, чем рассчитывали. В конечном счете под их контролем оказалось 37,4 процента депутатских мандатов. В городах 83 процента выборщиков симпатизировали кадетским спискам. В Москве и Санкт-Петербурге выборщиками стали только кадеты. Этот триумф поверг партию и «общество» в состояние, которое один из наблюдателей назвал «гипнотическим»; другой очевидец говорил об «опьянении успехом»[57].
Струве в Думу не избирался, поскольку лишь недавно вернулся из-за границы и жил в своем избирательном округе недостаточно долго. Но он активно участвовал в избирательной кампании в качестве постоянного оратора на предвыборных митингах и председателя комиссии ЦК по рабочему вопросу. Партия в целом и Струве в частности придавали критическое значение завоеванию прочных позиций в рабочей среде: кадеты опасались, что пролетариат, лишенный возможности голосовать за левые партии, бойкотировавшие выборы, уйдет к крайне правым. На II съезде Струве было выдвинуто поддержанное делегатами предложение зарезервировать часть мест в думской фракции за представителями рабочих, дискриминируемых избирательным законодательством. Струве также готовил предвыборные воззвания, адресованные избирателям-рабочим (например, #317а и #322). Более того, он активнейшим образом участвовал в издании рассчитанной исключительно на рабочую аудиторию кадетской газеты
Левое крыло кадетов усматривало в успехе партии на выборах, обусловленном в первую очередь поддержкой оставшегося «беспризорным» левого электората, дополнительный аргумент в пользу своей тактики. Его сторонники вновь начали настаивать на бескомпромиссной позиции по отношению к власти. Никто не сомневался, что кадеты не добились бы столь впечатляющих успехов, если бы им пришлось состязаться с социалистическими партиями. В силу данного обстоятельства казалось исключительно важным придать партийной программе побольше радикализма и тем самым упрочить позиции в среде избирателей, голосующих за крайние партии. Сделать это следовало до следующих выборов, то есть предположительно за ближайшие пять лет.
В апреле 1906 года лидеры партии готовились к открытию первой сессии Думы. На заседании ЦК, состоявшемся 19 апреля, Струве выступил с докладом по вопросу о взаимоотношениях руководящих органов партии с ее думской фракцией. Учитывая несправедливость избирательного закона и непредставительную природу сформированного на его основе парламента, полагал он, депутаты Думы должны ориентироваться не столько на избирателей, сколько на руководящие органы партии в лице съезда и ЦК. Следовательно, кадетскую фракцию в Думе нужно просить голосовать в соответствии с директивами партии. Центральному комитету, по замыслу Струве, предстоит также регулярно участвовать в заседаниях фракции и вместе с ней работать над законодательством. В то же время депутаты-кадеты
III съезд Конституционно-демократической партии заседал 21–25 апреля 1906 года, непосредственно перед созывом I Государственной Думы. Его делегаты были убеждены в безоговорочной поддержке «масс»; как говорил Родичев, «мы идем в Думу в сознании своей силы, в сознании, что за нами сила России». Дума, добавлял он, разогнана быть не может — она «сделает свое дело»[60]. Осторожность вновь была забыта. Правда, Милюков, выступавший от имени ЦК, дал довольно взвешенную оценку ситуации и без лишних слов призвал делегатов к сдержанности и благоразумию. Главный вопрос, стоящий перед партией, представлялся ему в виде альтернативных оценок настроения страны: «Радикальнее или, наоборот, консервативнее настроена страна, чем посланные ею избиратели? Иначе и в более употребительных терминах этот вопрос мог бы быть выражен так: должны ли народные представители рассчитывать на революционный или на парламентский образ действий? В самой общей форме это есть вопрос о том, прекратилась ли уже в России революция — или еще продолжается?»[61] Но для большинства делегатов из провинции ответ был ясен: революция продолжается, и, следовательно, партия должна придерживаться радикального курса, в противном случае рискуя потерять свой электорат. Под их давлением съезд добавил к предыдущим требованиям партии несколько новых, среди которых были: внедрение в избирательный закон не только «четыреххвостки», но и избирательного права для женщин; более решительная аграрная реформа; удовлетворение требований национальных меньшинств; полная амнистия политических заключенных; отмена смертной казни; парламентское расследование «незаконных административных мер, навязанных обществу с 17 октября»[62]. То была революционная программа, не слишком отличавшаяся от программы социал-демократов. А чтобы никто не сомневался в решимости партии отстаивать свои требования, невзирая на последствия, было принято постановление, обязывающее думскую фракцию кадетов добиваться поставленных целей «со всей энергией и непреклонностью, не отступая перед открытым разрывом с правительством». Съезд высказывал вместе с тем «полную уверенность, что решимость депутатов в стремлении к осуществлению народных требований встретит живой отклик в широких народных массах и что в самые тяжелые минуты предстоящей борьбы им будет оказана дружная поддержка не только партиен, но и всей страной».
Пока шли заседания съезда, правительство обнародовало долгожданный текст конституции. Ознакомившись с ним, Милюков выступил с истеричной речью, в которой назвал Основные законы «заговором», добавив при этом, что «лучшее в них есть только ухудшение худших частей худших из европейских конституций»[64]. Родичев немедленно откликнулся на событие резолюцией, клеймившей Основные законы как «новый вызов русскому народу», который «возвращает правящей бюрократии всю полноту принадлежавшей ей власти», а Государственную Думу пытается низвести «до роли прислужницы бюрократического правительства»[65]. Кое-кто из делегатов кричал с мест, что даже эта резолюция слишком слаба. В конце концов родичевский проект был принят единогласно, причем многие из делегатов высказались против конституции, даже не потрудившись ознакомиться с ее положениями.
В переводе на понятный язык решения III съезда означали, что кадетская партия отвергла конституцию и собирается идти в Думу прежде всего для того, чтобы разрушить этот орган изнутри и заменить его парламентом, в котором правительство (бюрократия) и верхняя палата (Государственный Совет) будут лишены каких бы то ни было законодательных полномочий. Если же власти будут противиться, партия напрямую обратится к стране — иначе говоря, попытается разжечь новую революцию. Кадеты ничуть не сомневались в том, что на такую поддержку можно рассчитывать: «опьяненное успехом» общество (читай: кадетское руководство) было убеждено, что всякие попытки распустить Думу, занятую «органической работой» по принятию важнейших социальных и экономических законов, поднимут такую волну протестов, что правительству неминуемо придется отступить, а Дума выйдет из противостояния еще более окрепшей[66].
По-видимому, в то время Струве поддался господствующему настроению: во всяком случае, у нас нет доказательств того, что весной 1906 года, когда кадетская партия встала на совершенно пагубный путь, он пытался возражать руководству. На III съезде он брал слово несколько раз, но так и не высказался по главному стратегическому вопросу. Его выступления были посвящены отношению партии к избирателям-рабочим — он убеждал делегатов повернуться лицом к людям труда. Он также огласил подготовленные под его началом и одобренные Центральным комитетом рекомендации, касавшиеся взаимоотношений между партией и ее думской фракцией. После непродолжительной дискуссии рекомендации были приняты и вступили в силу. Наконец, Струве предпринял серьезный демарш по аграрному вопросу. Он с энтузиазмом защищал радикальную программу земельной реформы, отстаиваемую партией; ее реализация, по его словам, должна была стать беспрецедентным историческим событием. Струве закончил свое выступление словами: «Если такой проект осуществится, я буду гордиться, как экономист, как социалист, тем, что принадлежал к партии, которая осуществила этот проект»[67].
Его публичные выступления в этот период обнаруживают тот же воинственный настрой, который отличал его коллег. Струве восторженно встретил победу кадетов на выборах, гиперболизируя ее до события величайшего исторического масштаба и считая даже более важной, чем европейские революции 1789 и 1848 годов[68]. Он горячо поддержал законодательную платформу и парламентскую стратегию, одобренную III съездом. Он выступил также в пользу отстаиваемой партией отмены смертной казни[69]. Струве убеждал кадетов сверять шаги с «оппозиционным большинством народа»[70]. Основные законы возмутили его; в особенности это касалось положения, согласно которому Государственный Совет, устаревшая бюрократическая структура, преобразовывался в верхнюю палату парламента, наделяемую законодательными прерогативами. Реакция Струве на указ, объявлявший Государственный Совет законодательным органом, запечатлена в статье, символически названной «Государственный переворот 20 февраля»[71]. Он требовал немедленной отставки назначенных царем министров и замены их кабинетом, ответственным перед Думой[72]. Он призывал партию продолжать наступление на бюрократический режим до тех пор, пока царские чиновники не лишатся своих кресел, а революция не добьется решения важнейшей своей задачи — передачи всей полноты власти обществу. Сразу после выборов, когда триумф партии уже был бесспорным, Струве писал:
«Только дружное и мудрое взаимодействие оппозиционной Думы с оппозиционным большинством народа сможет побороть и начисто смести старый бюрократический порядок. К такому взаимодействию должны стремиться все левые партии. Осуществить это нелегко, но обязательно….
Дума будет слаба, если — при безмолвии страны — она будет говорить политический монолог, обращенный к правительству. То, что будет говорить Дума, должно быть подхвачено, подчеркнуто, усилено дружным хором народных голосов, поддерживающих Думу в борьбе за народную свободу…
Дума и нация должны сойтись в одном усилии — низвергнуть чиновничье управление страной, то есть разрешить тот «кризис правительства», в котором мучится и бьется наша страна. Вот почему демократическая оппозиция прежде всего стремится к тому, чтобы превратить первую же Думу в
Когда это будет сделано, можно спокойно дать правительству разогнать Думу штыками…»[73]
То были явно революционные призывы, которые позже Струве предпочел бы стереть из своей памяти.
В день открытия первого русского парламента — 27 апреля 1906 года — Струве выпустил первый номер новой ежедневной газеты
Уверенные в том, что правительство загнано в угол, либералы и их левые союзники усилили свой натиск. Я не собираюсь пересказывать здесь печальную историю I Государственной Думы, достаточно подробно освещенную другими[75]. Довольно сказать, что возглавляемая кадетами — крупнейшей думской фракцией — оппозиция, полагавшая, что терять ей нечего, а приобрести можно все, взяла на вооружение стратегию целенаправленной конфронтации с правительством. Первым делом кадеты внесли в парламент законопроекты, предполагавшие всеобщую амнистию и радикальную земельную реформу. Министров, которые являлись в Думу для ответа на вопросы депутатов, нарочито оскорбляли. Примирительные жесты со стороны монархии и ее чиновников высокомерно отвергались. В целом кадетская политика в I Думе основывалась на столь искаженных представлениях о соотношении политических сил и настроении общества, что в ее защиту буквально нечего сказать. В данном контексте маклаковская критика собственной партии просто неопровержима.
Комментарии, публикуемые Струве в Думе
Упрямый отказ правительства передать властные полномочия избранным народом представителям приводил его в неистовство. В минуту пессимизма, где-то в конце мая, он писал, что в стране ничего не меняется: «по- прежнему первый, самый могущественный и самый неоглядный революционер — правительство». «Упорствуя в нежелании уступить власть той единственной силе, которая еще может возродить страну и водворить в ней прочный порядок, — само правительство пригоршнями разбрасывает по стране искры возмущения, разложения и анархии… Игнорируя эту единственно устроительную силу в стране, правительство усугубляет анархию, и в этой анархии может износиться, сгореть и погибнуть та сила, которая способна еще устроить страну и спасти монархию»[80]. С каждым днем, заявлял Струве, остающиеся у монархии возможности для маневра все более сокращаются. До Кровавого воскресенья она могла преуспеть, разделив власть с умеренными консерваторами типа Шипова; но после января 1905 года такой вариант отпал, и корону вынудили пойти на гораздо большие уступки. Не исключено, что скоро и к кадетам взывать будет поздно; наступит такое время, «… когда и они будут бессильны направить поток революции по руслу закономерного развития, когда бушующие волны неудержимого, веками копившегося народного гнева, кипя и пенясь, зальют стародавнее здание русской монархии»[81].
«Прежде была слепая вера в политическое всемогущество царя: он может сделать все. Но эта вера была не то что спокойная, а прямо-таки пассивная. Она помогала народу не двигать горами, а терпеливо нести на себе гору политического ига и социального гнета.
То была вера консервативная, и на ней недвижно покоилась самодержавная Россия. Теперь в душе народной эта бездейственная вера погасла, и ее место заняла другая вера, тоже слепая, но уже действенная. По-прежнему народ верит в политические чудеса, но верит не тихой, пассивной верой ребенка, а активной, буйственной верой юноши, распаленного страстью. Вчера он верил и, быть может, еще сегодня верит в то, что Дума может сделать все, завтра поверит, что он сам или его создание — Учредительное Собрание сотворит чудеса. Можно презрительно пожимать плечами, встречаясь с такой простодушной верой в чудотворную силу политических учреждений, можно и даже должно ее опровергать и расшатывать, но нельзя не видеть в ней огромной разрушительной силы, которая может все смести со своего пути. С этой разрушительной силой можно успешно бороться только скорейшим переходом к таким политическим формам, которые способны в кратчайшее время дать народу максимум политического воспитания и самовоспитания»[82].
Хотя слухи о возможном роспуске сопровождали I Государственную Думу на протяжении всей ее работы, само событие застало кадетов врасплох. В случае реализации подобного сценария они намеревались начать сидячую забастовку в Таврическом дворце, где проходили заседания, и оставаться в здании до тех пор, пока возмущенное население не заставит правительство отменить решение о роспуске. Но Совет министров, будучи, вероятно, предупрежденным об этих планах, не позволил кадетам осуществить их. Утром 8 июля вместо обнародования постановления о роспуске он направил к Таврическому дворцу войска, окружившие здание и не пропускавшие депутатов внутрь. Учитывая намерение многих парламентариев воспрепятствовать законному роспуску, эта неприятная процедура была не лишена оснований.
Не имея возможности исполнить задуманное, кадеты вынуждены были импровизировать. Милюков подготовил обращение к стране, в котором избиратели призывались к актам гражданского неповиновения. Для обсуждения проекта около ста двадцати кадетов, включая нескольких членов ЦК, не обладавших депутатскими мандатами, но, согласно внутрипартийным правилам, обязанных консультироваться с думской фракцией (в этой группе был и Струве), в сопровождении радикальных парламентариев — всего около двухсот человек — поездом отправились в приграничный финский город Выборг. Здесь, вне досягаемости русской полиции (последняя не имела права действовать на финской территории), они пытались решить, что делать дальше. Большинство собравшихся поддерживало воззвание типа милюковского, которое подстрекало бы население не отправлять новобранцев в армию или не платить налоги. При этом они размышляли следующим образом: раз в соответствии с Основными законами правительство без одобрения Думы не имеет права осуществлять призыв или взимать налоги, у него не останется иного выбора, кроме как скорейшим образом созвать распущенный парламент. Иным подобная инициатива казалась бессмысленной — до парламентских выборов кабинет без всякого думского давления обеспечивал и призыв, и налогообложение. В конце концов «Выборгское воззвание» (именно под таким именем известен этот документ), в основу которого лег проект Милюкова, было одобрено и опубликовано. Скептики вскоре оказались правы: страна не обратила на него ни малейшего внимания, но у правительства в результате появился блестящий предлог, чтобы отстранить от участия в следующих выборах всех депутатов, воззвание подписавших, — то есть сливки кадетской партии.
Поделиться книгой: