Помоги проекту - поделись книгой:
Желание покурить у него стало нестерпимым. Но попадаться на нарушении обета очень не хотелось. Поэтому, прихватив пачку папирос, спички и еще одну непочатую бутылку красного брюта, Меншиков отправился в лесопарк, что раскинулся на острове. Дикий и неухоженный. Но тем лучше. Меньше глаз.
Одеваться не требовалось, так как Максим сидел в мундире после приема. Только пуговицы расстегнул. Переодеваться было лень. Поэтому он накинул дождевик с большим, глубоким капюшоном. Погасил свет. И тихонько вышел. Так, чтобы не попасться на глаза слугам, направившись через черный ход. Проскользнув мимо возможных взглядов, он вышел на свежий воздух. Такой желанный. Такой благостный. Балтийское море порадовало его приятным морским призом, что для человека подшофе всегда в радость.
Но только Максим удалился в гущу леса, как во дворце прогремел взрыв. А потом начался пожар. Удивительно сильный. Слишком сильный для того, чтобы быть естественным. Там явно что-то крайне горючее и, вероятно, жидкое полыхнуло. Керосин или бензин, или что-то подобное. Все выглядело так, будто заговорщики ждали, когда Меншиков погасит уже свет и уснет, опасаясь что-то делать при нем бодрствующем. Он слишком часто выходил живым из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Так что рисковать они не решились.
Наш же герой, аккуратно подошел к опушке леса и стал наблюдать за суетой. Вот забегали люди, выжившие при взрыве. Вот приехала пожарная команда. Хотя зачем она тут при таком пожаре в одиноко стоящем здании? Потушить огонь они явно не в состоянии. Но не суть. Главное – приехала. А потом еще одна. И еще. Следом прибыла полиция, жандармы, журналисты. Часа не прошло, как вокруг дома была уже целая толпа людей, как состоящих на службе, так и зевак и любопытствующих.
Понимая, что скоро тут от людей станет не протолкнуться, Максим натянул пониже капюшон и тихонько покинул остров. Благо, что люди шныряли туда-сюда по мосту и творилась удивительная неразбериха. В том числе и в дождевиках, так как полчаса назад закончился дождик. Почему Максим так поступил? Вышел бы к людям и вся недолгая. Облом для Керенского выходил все одно – крайне неудобные. Но ему почему-то подождать и посмотреть, как из этой ситуации станет выкручиваться его оппонент. Ну и природная любовь к глупой шутке взяла верх.
Наш герой спокойно прогулялся до небольшой конспиративной квартиры. Крохотной. На чердаке. Где и засел в ожидании. Максим ее в свое время купил для оперативных нужд, потому что отсюда открывался прекрасный вид на подъезд к Елагину острову со стороны Каменного острова. И пока он не перебрался в Штормград держал в этой точке наблюдателя круглосуточно. Теперь же это просто осталось резервом. Очень своевременным.
Тихо и спокойно дошел пешком, держась тени. Зашел в парадную. Поднялся по лестнице. Достал ключ из тайного места. Вошел. Прикрыл за собой дверь. И выдохнул.
Здесь был небольшой джентельменский набор, необходимый для выполнения работы. Запас продовольствия в виде непортящихся продуктов. Вода. Поганое ведро. Мощный морской бинокль и подзорная труба. Небольшой запас денег. Пара пистолетов. Запас патронов. Большая аптечка. Запасная одежда. И прочее.
Свой брют Меншиков допил еще в парке, пока наблюдал за пожаром в доме. Поэтому испытал немалое сожаление, что не прихватил еще. Скучно время коротать на воде и сухом пайке. Впрочем, выпил он к тому времени уже немало. Так что, чуть поворчав, завалился спать. Вырубился. Слишком перенервничал.
Проснулся уже днем. Умылся. Открыл маленькое окошко под самой крышей, что вечно находилось в тени. Принюхался. С Елагина острова несло гарью. Звонили колокола. Слишком много. Видимо его посчитали убитым. Это было неплохо. Очень неплохо. Прекрасное начало для интересной комбинации.
К обеду начал накрапывать дождик, постепенно усиливаясь и разгоняя людей с улицы. Питер, даже после его переименования в Петроград, не стал солнечным Сочи, регулярно радуя своих жителей пасмурной погодой. И этот день не стал исключением.
Подождав, пока все окончательно уберутся с улиц, Максим вышел погулять. Тут и ведро поганое нужно было вынести, и определиться с происходящим. Новости требовались как воздух. Ну и вина еще купить не помешало бы. Без него было скучно сидеть.
Надвинув капюшон дождевика пониже, он вышел из домика и побрел по мокрым улочкам. Подошел к жмущимся под навес крыши мальчишкам, что торговали свежими газетами в разнос. Взял у них все, чем они торговали и пошел обратно, не став закупать алкоголя. Дождь несколько освежил его мысли. Он не хотел брать ни водки, ни настоек, ни пива, ни бормотухи. А хорошее вино продавалось только в приличных заведениях куда его в текущем виде никто не пустил бы. Без раскрытия инкогнито. Да и газеты требовалось прочесть с трезвым умом и ясным рассудком. Насколько это вообще было возможно.
Вернувшись к себе на чердак, он затопил небольшую печку-буржуйку. Очень уж продрог и промок. Благо, что до звона просушенные дрова тут имелись. И начал читать.
Как Максим и предполагал – его признали погибшим в результате теракта. Керенский выступил с пламенной речью, сказав о том, что смерть Меншикова – великая утрата для России. И так далее, и тому подобное. Не менее красочно выступали и другие сообщники главы Временного правительства. Ожидаемо. Насколько, что Максим лишь желваками поиграл от злости. Но самым интересным оказалось другое. Гражданская панихида с Меншиковым должна была состояться в храме Спаса на Крови, известного также как Собор Воскресения Христова на Крови. Гроб будет закрыт из-за сильно обгоревшего и изуродованного тела.
– Очень интересно… очень… – тихо проговорил Максим, откладывая газету и многозначительно улыбаясь.
Дождаться темноты оказалось очень непросто. Нервно. Максима сильно распирало от переполнявших его эмоций и жажды действий. Но он справился. Усидел.
Вышел, правда, еще сумерках. Ему было нужно понять – не скопилась ли перед храмом толпа. Поэтому к Екатерининскому каналу он шел с особым волнением.
Оцепление, как и ожидалось, было развернуто. Поэтому пришлось искать варианты максимально анонимного проникновения на объект. Заглянув в ближайшую питейную, Максим купил водки и направился к Русскому музею Императора Александра III. К нему не прошел, но нашел дворницкую перед оцеплением. Зашел туда и без лишнего стеснения предложил местному обитателю выпить с ним за упокой души славного человека.
Да не на словах, а поставив перед ним на стол штоф водки. Целый штоф! Дворник, будучи и без того навеселе, охотно принял предложенное угощение и, накатив стоя, не чокаясь стакан, опал как озимые прямо на пол.
Этого Максиму и требовалось. Прикрыв входную дверь на задвижку, он пошел искать варианты. Это было не точно, но он предполагал наличие еще одной двери, ведущей в Михайловский сад. Чай дворник не только улицу мел, но и помогал за парком присматривать. Грабли да вилы с тачками у него и хранились. Поэтому, проверив, что дверь нормально открывается и можно свободно выйти, Максим уселся и начал ждать, пока окончательно стемнеет.
Один раз дворника пришлось даже успокоить паленом, когда тот попытался встать. Осторожно. Чтобы не убить. И переложить на спину, чтобы по пробуждению он подумал о неудачном падении. В остальном же все прошло тихо и спокойно.
Ну вот, наконец, наступила ночь. Максим аккуратно вышел из своего укрытия и осмотрелся. Тучи и в целом пасмурная погода давали неплохую темноту, совсем не типичную для лета. Михайловский сад словно вымер. Лишь вдали были видны и слышны люди, подсвеченные огнями. Это продолжали собираться желающие проститься с ним.
Медленно и осторожно, стараясь держаться в самых густых тенях, Максим подошел к храму. У дверей был всего один сторож. Да и тот – пьяный. Дальние кордоны надежно перекрывали подходы к храму и позволяли избежать ненужных эксцессов. Поэтому этот «постовой» здесь был больше для порядка. Старый солдат. По выправке даже в подвыпившем состоянии это хорошо было заметно. Явно из тех времен, когда еще считали порочным кланяться пулям. Вон, едва на ногах стоит, а спина такая, словно лом проглотил.
Тихо подойдя к сторожу с подветренной стороны, Максим откинул капюшон и осторожно похлопал его по плечу. Тот охнул, просыпаясь. Протер глаза. И нервно икнув потерял сознание, осев безвольным кулем на землю. Его психика оказалась совершенно не готова встретится с мертвецом вот так – лицом к лицу.
Двери в храм были не закрыты. Поэтому, открыв их Меншиков прошел внутрь.
Здесь было пусто, душно и смердело жженым мясом. Им и возле храма пахло заметно, но тут – совсем невыносимо. Словно несколько мангалов поставили рядом, «зарядили» шашлыком и бросили на произвол судьбы. Горело много свечей. Воскуривался ладан. Тлели огоньки лампадок. Но это все не сильно помогало, лишь выжигая кислород и добавляя удушливости.
Недолго думая, Меншиков прошел к стоящему на постаменте богатому гробу из полированного дерева и откинул крышку. Там лежал сильно обгорелый труп его роста. Примерно. Сказать точнее не представлялось возможным. Причем, что занятно, без одежды. Каким нашли, таким и швырнули в гроб, не сильно по этому поводу переживая. Даже в мундир не одели. Да и зачем? Все равно гражданская панихида будет при закрытой крышке.
Сняв с себя дождевик и постелив рядом с гробом, Максим бесхитростно вытряхнул жильца «на улицу». И завернув в дождевик, взвалил на плечо. Ему тут явно было не место.
Сторож все также лежал бес сознания. Поэтому пройдя всего пару десятков шагов до Екатерининского канала, наш герой аккуратно столкнул труп в воду. Предварительно завязав дождевик получше и подгрузив пятеркой камней из мостовой, не очень прочно в ней державшихся. Так, чтобы труп не всплывал по возможности. Нехорошо. Может в глаза бросится. Но всплывший труп был намного худшим бедствием, ведущим к массе ненужных подозрений. И да, пузо он этому бедолаге обгорелому также вспорол, чтобы при разложении не раздувался пузырем от распиравших его газов.
Вернулся. Отряхнулся. Вернул на место гроб, напрочь лишенный внутренней отделки. Затушил все свечи, ладанки и лампадки, кроме той большой свечи, что горела рядом с гробом. Оставил открытой нараспашку входную дверь. Открыл таким же манером алтарные ворота. И забравшись в гроб накрылся тяжелой крышкой. С трудом. А чтобы не задохнуться, пробил местным инвентарем, что лежал в ящиках для служек, небольшое отверстие под декоративным украшением на крышке гроба. Вроде не видно снаружи, так как над ним венок, а воздух свежий хоть немного да поступал. Что уже неплохо.
Завершив приготовления, он лег, накрылся крышкой и начал ждать, коротая время воспоминаниями и размышлениями. Очень надеясь не уснуть. Потому что храп из гроба мог сорвать всю задумку в самом ее начале.
Сторож очнулся часа через два, по субъективным оценкам нашего героя. Это было легко понять, так как он отчаянно закричал, привлекая внимание окружающих. Прибежали служки и полиция. Засуетились. Но уже светало. Так что, они ограничились только тем, что вновь зажгли свечи с лампадами да воскурили ладан. И подготовились к гражданской панихиде. Мистика мистикой, а дела делами. В конце концов это была слишком сложная ситуация, чтобы ее можно было с кондачка как-то объяснить. Записать, зафиксировать и подать наверх – да. Но не более.
Минут через двадцать после начала суеты в храм начала набиваться толпа людей и чуть погодя началась служба. Но продлилась она очень недолго, так как Максим быстро начал задыхаться. Слишком быстро… быстрее его ожиданий. Свечи и лампады снова стали выжигать кислород, только теперь к ним присоединились еще и люди. Вон как дышали. Как не в себя. Нет бы через раз. А они – туда же, злодеи. Им тоже явно не хватало воздуха из-за общей духоты помещения. Этим обстоятельством активно пользовались священники, говоря о том, что легко в храме дышит только человек безгрешный, а вас, злодеев, грехи душат. Ну или что-то в этом духе. Очень удобно для манипуляции толпой. Очень. Но сейчас у нашего героя начало медленно уплывать сознание из-за недостатка кислорода. Видимо грехи его были очень тяжкими. Так и отключиться недолго. А потом очнешься в могиле закопанный – и поминай как звали.
Так или иначе, но после очередного «Господу помолимся!» он психанул и рывком толкнул крышку гроба. И руками, и ногами. От всей души. Из-за чего та, хоть и была тяжелой, но недурно так подлетела и рухнула на каменные плиты пола, едва не зашибив стоящих подле людей. Потом он сел в гробе и нервно, резко и удивительно уж жадно вдохнул воздух. Оно и понятно – задыхался. Однако для окружающих это выглядело совсем не так… люди ахнули и отпрянули, прижавшись к стене.
Обведя осоловевшим и слегка мутным взглядом окружающих, Максим с трудом вылез из гроба и на несколько ватных ногах едва устоял у постамента. В мундире. Красивый. Только гарью пахнет и жженым мясом. Провонял за то время, что в гробу лежал. Все-таки натекло с него немного соков. Да и сам гроб несколько провонял. Хотя Меншиков все и вытер, все одно – не спасся от того, чтобы изгваздаться и переполниться ароматами пожарищ.
– Твою мать… – выдохнув, произнес Максим, пытаясь прийти в себя после жуткого удушья.
Усмехнулся, нервно хохотнув, и направился в сторону алтаря. Там, где он несколькими часами раньше видел святую воду. Запасы. Небрежно отбросил крышку с серебряной утвари он с удовольствием умылся. Вода была теплой, но после удушливой духоты гроба даже она чрезвычайно освежала.
Довольно фыркнув и вытерев лицо и руки какой-то расшитой ритуальной тряпкой, Максим выхватил бутылку кагора для причащения. Лихо ее раскупорил и вылил в себя прямо из горла с половину.
– Ну и пойло… – поморщился Меншиков и отбросил бутылку на пол, расколотив вдребезги. – Эй, – крикнул он оторопевшему священнику, – не надо экономить на причастие! Что это? Кровь Господня или бормотуха? Вино должно использовать доброе, славное, а не эту погань. Чай приличный собор, а не деревенский приход на краю света.
И чуть покачиваясь пошел обратно. Остановился возле гроба в гробовой тишине. Окинул взглядом все еще бледных как полотно окружающих его людей и поинтересовался:
– А что это вы тут делаете?
– Так… вас проводить пришли, – нервно сглотнув, произнес Гучков, стоявший в первых рядах и смотревший на Максима совершенно диким, непередаваемым взглядом…
– Да? Ну, благодарствую. Только я передумал.
– Боже правый… – тихо ахнул кто-то из дам.
– И как там, Максим Иванович? Как на том свете? – Спросил кто-то задних рядов.
– Каждому по вере его, – пожав плечами ответил Меншиков. – Во что веришь, то тебя и ждет. Всевышний полон разнообразия в своем проявлении. Веришь, что уйдешь в небытие, туда тебе и дорога. Жаждешь попасть в Вальгалу? Пожалуйста, если соблюдешь условия. Рвешься в христианский рай? Тоже милости просим, но только если ты достоин его. Вера и совесть – вот мерила твоего посмертия. Особенно совесть. Даже в аду, который у каждого свой, двери не закрыты. Каждый волен уйти в любой момент. Да только совесть не пускает. Она же и в муки ввергает.
– А вы? А где были?
– Я? О! Это было великолепное приключение! – Хохотнул Максим и начал нараспев декларировать песню «Норманны» от Княzz. – Причалим ли мы, к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам? Валькирии о подвигах наших расскажут Великим Богам! М-м-м-м. Ни Локи, ни Змей из бездны морской, не в силах сломить наш дух боевой. Здесь нету сопливых мальчишек! Здесь каждый отважный герой! Да. Путь до той звезды, что светит в небе ярче остальных, смертью нам грозит, но дело того стоит! Один – Бог войны – услышит в небе звон клинков стальных! Буря, лютый шторм нас только раззадорят! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны! – Выкрикнул последнее слово. Замолчал. Обвел взглядом пятящихся людей. Дико рассмеялся, откинув голову и прямо-таки заливаясь. А потом резко собрался, посерьезнел и повернувшись к распятию размашисто, демонстративно перекрестился. – Ну извини. Очень любопытно было. Сам знаешь – я одним глазком.
Замолчал.
Чуть постоял молча.
И пошел твердой походкой к выходу.
– Максим Иванович, – окликнул его Гучков, когда тот проходил мимо. – Куда же вы теперь?
– К войскам. Эта война еще не закончена.
– Но… говорят… пишут, что настало время переговоров.
– Серьезно? Я думал, грешным делом, что переговоры начинают после победы или поражения, а не когда удобно отдельным проходимцам. Война не закончена. Враг не повержен. Победа не достигнута. Нужно быть полным дерьмом, чтобы вот так глупо, мерзко и ничтожно выронить славу победы в Великой войне. Нужно самым отчаянным образом презирать всех, кто отдал свою жизнь и здоровье на фронтах и в тылу, чтобы так жиденько обосраться.
– Но… – Попытался что-то возразить Милюков, стоявший неподалеку, но осекся и как-то попятился, встретившись со взглядом Меншикова… который смотрел на него как на кусок мяса перед разделкой.
– Вспомни героев минувших дней, – тихо произнес Максим, напевая песню Сколота, смотря прямо в глаза Милюкову. – В подмогу их призови. Всех, кто ушел в пучину морей, стоя по пояс в крови. Всех тех, кто ушел в пучину морей, стоя по пояс в крови. И нет из битвы пути назад, как нет следа за кормой. Сам Один вряд ли рискнет сказать – когда ты вернешься домой. Сам Один вряд ли рискнет сказать – вернешься ли ты домой…. Так крепче воин сжимай топор, врываясь во вражеский строй. Наш ярл неистов в сечи как Тор! Мы вернулись домой!
И вновь расхохотавшись, направился к выходу из храма. Буркнув на ходу в сторону распятия:
– Ну извини. Ребята там уж очень заразительные. Веселые. Никак не отпускает…
Глава 8
Керенский спокойно работал с документами, пребывая в приподнятом настроении. Это проклятый Меншиков сдох, сгорел в своем особняке. А сколько было слов! Сколько предупреждений не связываться с ним. Даже немцы и те – рекомендовали поступать предельно осторожно, дескать, он вообще не человек и от него можно ожидать всего, чего угодно. А он взял и сдох. Как паршивая собака. Ну как тут не радоваться? Да еще так удобно!
Он уже договорился с министром Внутренних дел и тот готовился дать официальную информацию в газетах о том, что покушение было совершено эсерами-бомбистами. И это не могло не радовать. Ведь одним удачным ходом он устранял опасного оппонента и перенаправлял народный гнев на ставших уже совершенно неудобных вчерашних союзников. И расследование покушения на царскую семью пора заканчивать, назначив тех же виновных. Чтобы посильнее. Чтобы от души их приложить.
Да, республика пока не получалась. Возможно даже придется признать права какого-то из Романовых. Но уж что-что, а Конституционную монархию с резко ограниченными правами суверена получится сделать совершенно точно. И он, скорее всего, войдет в историю, как спаситель Отечества. Сейчас главное – не прозевать момент. Он за вчера уже успел написать целую статью и с десяток заметок в разные газеты, в которых рассказывал о том, какого замечательного человека потеряла Россия, и какие мерзавцы революционеры, совершенно потерявшие край в своей ненасытной жажде крови. Сегодня-завтра они пойдут в печать. К нему уже подключились «лучшие люди России» в своем решительном осуждении «кровожадности сторонников Директории». Так что травля уже началась и скоро грозит стать поистине всеобъемлющей. Они плохие – он хороший. Армия за Меншикова? Так и он за него. Уж теперь-то полиция на его старых союзничков да соратничков спустит всех собак… охотно и радостно. И армия ей поможет. И народ, среди которого Меншиков был весьма популярен. Вот была проблема. Раз – и проблемы нет. Сама издохла.
Александр Федорович довольно улыбнулся и откинувшись на спинку стула потянулся. День грозил стать удивительно удачным.
– Черт побери… – тихо произнес он, – до чего же приятно, когда твои враги дохнут!
С этими словами он встал. Прошелся до шкафа. Достал бутылку виски и коробку с сигарами. Гильотинку. Спички. Пепельницу. Бокал. Разложился на небольшом журнальном столике, что стоял возле диванчика. Плеснул себе виски в тару. Аккуратно обрезал кончик сигары. Пригубил виски. Прикурил. Пыхнул. Посмаковал. Еще раз пыхнул. И, откинувшись на спинку, зажмурился от удовольствия. В такие моменты он особенно любил жизнь и верил в свою звезду.
Вдали послышались частые, быстро приближающиеся шаги. Нервные. Нехорошо. В обычные дни он бы напрягся, но сейчас ему было плевать. У него – все хорошо. Просто отлично!
Рывок дверной ручки. И в кабинет влетает Милюков, вспотевший и совершенно запыхавшийся.
– Он воскрес! – Полным ужаса голосом воскликнул Павел Николаевич. – ВОСКРЕС!
– Что вы несете?! – Скривился Александр Федорович, совершенно недовольный таким началом разговора. – Кто воскрес? Что за бред?
– МЕНШИКОВ!!! – Скрывая на визг прокричал Милюков. – МЕНШИКОВ ВОСКРЕС!!! – После чего сделал три быстрых шага. Схватил с журнального столика едва початую бутылку виски и опрокинув, начал заливать в себя. Глоток за глотком. На глазах ошарашенного Керенского.
– Павел Николаевич, потрудитесь объясниться. Что произошло? – Спросил он, когда Милюков, отпив с треть бутылки, громко рыгнул и, отшатнувшись к шкафу, сполз на пол. Где и сел с потерянным видом.
– Боже правый, да как же это возможно? – тихо прошептал он и истово перекрестился.
– Что возможно? Что?! Скажите уже толком!
– Меншиков… Вы понимаете, Александр Федорович, я своими глазами видел, как обугленный труп этого мерзавца укладывали в гроб. Своими глазами… да… И вот, вы представляете, стою я сегодня на службе на почин его души, как этот мерзавец отбрасывает крышку гроба и вылезает… Скучно ему там было видите ли… СКУЧНО!!!
– Что вы несете? – Покачав головой, произнес Керенский, с жалостью глядя на Милюкова.
– Если бы это все было бредом… Боже! Ну пожалуйста! Пусть это все будет бредом! Молю! – Перекрестился. Грустно взглянул на Керенского. Вздохнул. И продолжил. – Ночью, ближе к утру в церкви случилось что-то странное. Охранник весь белый как лунь и заикается. Говорит – призрак к нему приходил. Вот сознание и потерял. А как пришел в себя увидел ворота храма нараспашку, как входные, так и алтарные. Свечи и лампады потушены все, кроме одной свечи, что у гроба стояла. Чего только человеку не почудится? Я подумал – перепил. Хотя он вел себя очень странно.
– А он был пьян?
– Еще как. В хлам. Едва языком ворочал. Но говорят, он напился уже после. На глазах полицейских.
– Мистика, – покачал головой Керенский. – Впрочем, с Меншиковым ее много. Все вокруг него ей пропитано.
– Вошел я в храм, вызванный полицией. Благо, что ночевал в отеле неподалеку. Стало там сильно свежее. Только от гроба несло по-прежнему. Разве что к запаху горелого мяса добавились еще нотки тухлятины. Все-таки жара стоит. Неудивительно. Зажгли служки свечки с лампадками. Пригласили людей. Начали службу…. И тут как крышка от гроба вверх подлетит! Словно ее какая-то сила неведомая отшвырнула. Чуть людей не зашибла. И Меншиков садится в гробу.
– Прямо горелый? – Скептически поинтересовался Керенский.
– Если бы… если бы… Живой, здоровый и то ли с бодуна, то ли пьяный. Даже в мундире. Как поговаривают – в том самом, в котором сгорел. Только грязный, помятый и пованивает. Все-таки с тела натекло. Хочешь не хочешь изгваздаешься.
– Бред какой-то… – покачал головой Керенский, все еще не веря Милюкову.
– Так вот, этот бред оживший вылез из гроба. Прошел в алтарь. Умылся святой водой. Выжрал бутылку кагора. И, распевая странные песни, отправился на вокзал. Хотел на вокзал. Но я его уговорил хотя бы привести себя в порядок, помыться и передохнуть. Он сейчас в моем номере в том отеле, где я ночевал.
– Вы серьезно?
– Во – слышите? – Сказал Павел Николаевич, подняв указательный палец.
Александр Федорович прислушался – колокола, они звонили. И этот звон потихоньку нарастал, так как подключались все новые и новые колокольни.
– Чудо… это настоящее чудо… человек воскрес…
– Нет, – покачав головой произнес Керенский.
– Да.
– Нет.
– Да.
– НЕТ!!!
– Криком дело не исправишь, – грустно усмехнулся Милюков. – Этот мерзавец взял и воскрес.
– Он был пьян? – После паузы, наверное, в пару минут, поинтересовался Керенский.
– На вид – да, слегка осоловевший. Будто стакан на грудь принял чего крепленого. Песни пел и вообще вел себя несколько буйно. Хотя кто его знает, как должен вести себя воскресший человек?
– Опять… Не может быть… неужели это все правда?
Поделиться книгой: