Помоги проекту - поделись книгой:
— Чарльз, это как восемь тысяч птиц! Чарльз? Разве ты не слышишь восемь тысяч птиц?
— Слышу! Не шуми, Софи.
Мелодия ускорилась, и сердце Софи забилось в унисон. Музыка казалась одновременно знакомой и совершенно новой. От нее у Софи покалывало подошвы и пальцы.
Ноги Софи не могли устоять на месте, и она подогнула их под себя. Чуть погодя она рискнула шепнуть:
— Чарльз! Послушай! Чарльз, виолончель поет!
Когда музыка стихла, Софи принялась громко хлопать, пока аплодисменты не стихли, а ее ладошки не погорячели и не покрылись красными пятнами. Она хлопала, пока все не повернулись к маленькой девочке с волосами цвета молнии и стрелкой на чулке, к той девочке, глаза и туфли которой озаряли своим блеском весь второй ряд.
В этой музыке Софи услышала что-то знакомое.
— Кажется, будто я дома, — сказала она Чарльзу. — Понимаешь? Это как глоток свежего воздуха.
— Правда? В таком случае, — ответил Чарльз, — надо купить тебе виолончель.
Виолончель, которую они купили, была небольшой, но играть на ней в спальне все равно было тесно. Чарльз сумел открыть давно заклинившее слуховое окно на чердаке, и в погожие дни Софи вылезала на крышу и играла на виолончели среди жухлых листьев и голубей.
Когда музыка получалась, она очищала мир от тягот и тревог и заставляла его сиять. Несколько часов спустя, потягиваясь, моргая и откладывая смычок, Софи чувствовала, что стала отважнее и смелее. Ей казалось, это все равно что наесться сливок вперемежку с лунным светом. Когда ничего не выходило, музыка превращалась в обязанность, как чистка зубов. Софи заметила, что хороших и плохих дней было поровну. И это того стоило.
На крыше ее никто не беспокоил. Это была плоская серая площадка, которую опоясывала каменная балюстрада. Балюстрада доходила Софи до подбородка, поэтому люди внизу, задирая голову, видели лишь копну ярких волос да порхающий вслед за смычком локоть.
— Я люблю небо, — однажды вечером, не подумав, сказала Софи за ужином. И тут же прикусила язычок, ведь другие девчонки обсмеяли бы ее, услышав такие вещи.
Но Чарльз лишь положил на Библию кусок пирога со свининой и кивнул.
— Я рад, — сказал он, добавил немного горчицы и протянул книгу Софи. — Одни глупцы не любят небо.
Едва научившись ходить, Софи научилась и лазить. Сначала она лазила по деревьям, которые были кратчайшим путем на небо. Чарльз ходил вместе с ней. Он был не из тех, кто вечно твердит: «Нет-нет, держись крепче!» Он стоял на земле и кричал:
— Давай, Софи! Еще выше! Браво! Смотри на птиц! Снизу они выглядят просто чудесно!
4
Старый футляр от виолончели, который стал для Софи спасательной шлюпкой, хранился в изножье ее кровати. По случаю ее одиннадцатого дня рождения Чарльз сошкурил с него плесень и купил краску.
— Какого цвета? — спросил он.
— Красного. Красного в море не встретишь.
Софи так и не научилась любить море.
Чарльз покрасил футляр самой яркой красной краской, которую только смог найти, и приладил на него замок. Софи сложила туда все свои сокровища и лакомства на ночь. Она открывала его, только чтобы порадовать себя или когда когда ее мучили темные морские кошмары.
Если бы Софи знала, какую важную роль сыграет этот футляр, возможно, она не стала бы хранить в нем мед, который вечно утекает из банки. Но она этого не знала: как любил говорить Чарльз, всего знать невозможно.
Чарльз предупредил ее, что не стоит привязываться к этому футляру.
— Не стоит дорожить чем попало, — сказал он. — Мы ведь не можем сказать, что он по праву твой, Софи. Вдруг ты не сможешь оставить его себе? За ним может кто-нибудь прийти.
— Знаю! — просияла Софи. — И кто-нибудь за ним придет! Моя мама. Она точно придет. — Софи плюнула на ладонь и скрестила пальцы на удачу. Это уже вошло у нее в привычку: она повторяла этот ритуал по сотне раз за вечер.
— Возможно, футляр не принадлежал твоей матери. Может, она просто схватила его, когда корабль начал тонуть? Софи, женщины очень редко играют на виолончели. Честно говоря, я ни разу не слышал, чтобы хоть одна женщина на ней играла. Гораздо чаще женщины играют на скрипке.
— Нет, — возразила Софи. — Это была виолончель. Я точно знаю. Я помню. Я помню, как она держала в пальцах смычок.
Чарльз учтиво кивнул, как поступал всегда, когда не мог с ней согласиться.
— Я хорошо помню корабль, Софи. Я помню оркестр. Но, Софи, я не помню ни одной женщины с виолончелью.
— А я помню.
— Нет, Софи. В оркестре были сплошь мужчины с усами и напомаженными волосами.
— Я
— Понимаю, — ответил Чарльз. На его печальное лицо невозможно было смотреть, поэтому Софи уставилась себе под ноги. — Но, милая моя, ты ведь была совсем крохой.
— Это не значит, что я ничего не помню. Я ее видела, Чарльз. Правда,
Ей все время приходилось повторять одни и те же доводы. «Как заставить людей тебе поверить?» — думала Софи. На это нужно было много времени и сил. Это было невозможно.
— Я видела, как она плыла. Я точно видела! — Она стиснула кулаки. Не люби она Чарльза так сильно, она бы точно в него плюнула.
— И все же, дитя мое, я ее не видел. А ведь я тоже там был. — Он вздохнул так глубоко, что от его дыхания заколыхались занавески. — Я понимаю, Софи, это тяжело. Жизнь ужасно тяжела. Боже, да тяжелее жизни вообще ничего не придумать! Людям стоит чаще вспоминать об этом.
Почти каждый вечер Софи караулила маму. Она гасила свечу, садилась на подоконник, свесив ноги, и наблюдала, как по улице ходят матери. У лучших из них были умные лица. Некоторые несли на руках спящих детей: толстеньких малышей и ребятишек постарше, ноги которых торчали в разные стороны. Некоторые пели, проходя под свешенными из окна ногами Софи.
Но тем вечером Софи вытащила свой альбом. Его кожаный переплет стал совсем мягким, потому что обычно альбом хранился под подушкой. Софи доставала его в каждый день рождения.
Карандаш Софи затупился, и она погрызла грифель, чтобы его заточить. Затем она закрыла глаза и попыталась воскресить картину в памяти. Она нарисовала черные, протершиеся на коленях брюки (рисовать «протершиеся на коленях» брюки было на удивление сложно, но она все же исхитрилась), а затем нарисовала торс и голову женщины. Добавила волосы. Цветных карандашей не было, но она откусила заусенец и выдавила каплю крови, чтобы сделать свой карандаш красным. Затем Софи поднесла карандаш к лицу женщины и замерла.
— Ох, — прошептала она. А потом: — Думай. — А потом: — Пожалуйста!
Но все расплывалось у нее перед глазами. В конце концов Софи нарисовала дерево, сгибающееся на ветру, а затем нарисовала волосы, летящие на лицо.
Мама, думала Софи, нужна каждому, как вода и воздух. Лучше уж бумажная мама, чем никакой. Лучше даже воображаемая. Мамам отдаешь свое сердце. Мамы всегда дают возможность остановиться и перевести дух.
Под рисунком Софи написала: «Моя мама». Ее палец еще кровоточил, поэтому она нарисовала цветок за ухом у женщины и выкрасила его в красный цвет.
Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Софи придумывала истории, в которых мама возвращалась, чтобы ее найти. Истории получались очень длинными, и утром вспомнить их было сложно, но в конце они с мамой всегда танцевали. Вспоминая маму, она всегда вспоминала танцы.
5
К двенадцатому дню рождения Софи почти перестала бить тарелки, и книги снова перекочевали с кухни к Чарльзу в кабинет. Чарльз позвал ее туда, чтобы вручить подарок. Он стоял на столе прямоугольной башенкой, завернутой в газету.
— Что это?
По размеру подарок был сравним со шкафчиком для ванной, но даже такой чудак, как Чарльз, вряд ли подарил бы ей что-то подобное.
— Открой.
Софи разорвала бумагу.
— Ой!
У нее перехватило дыхание. Перед ней оказалась стопка книг в кожаных переплетах разного цвета. Кожа так и сияла, несмотря на ненастную погоду.
— Их двенадцать. По одной за каждый год.
— Они прекрасны. Но… Чарльз, разве они не жутко дороги?
Казалось, на ощупь они теплые. Такая кожа не из дешевых.
Чарльз пожал плечами.
— Двенадцать — как раз тот возраст, когда пора начинать собирать прекрасные вещи. Каждая из них, — сказал он, — была моей любимой.
— Спасибо! Спасибо.
— Что ты сейчас читаешь, то с тобой и останется. Книги открывают тебе весь мир.
— Они чудесны.
Софи раскрыла книги и понюхала бумагу. Пахло ежевикой и жестяными чайниками.
— Я рад, что ты так считаешь. Но не вздумай загибать уголки страниц, иначе мне придется убить тебя «Робинзоном Крузо».
Когда Софи изучила последнюю книгу («Сказки братьев Гримм», иллюстрация на форзаце которой казалась весьма интересной), Чарльз подошел к окну и вернулся с коробкой мороженого размером с голову Софи.
— С днем рождения, дитя мое.
Софи запустила в мороженое палец. Обычно это не разрешалось, но в день рождения, пожалуй, можно было пошалить. Мороженое было вкусным и сладким. Софи взяла кусочек линейкой Чарльза и улыбнулась ему.
— Потрясающе. Спасибо. Именно таким день рождения и должен быть на вкус.
Чарльз полагал, что есть следует в красивых местах: в садах, посреди озер или на лодках.
— Я подозреваю, — сказал он, — что лучше всего есть мороженое под дождем, сидя в коляске, запряженной четверкой лошадей.
Софи прищурилась. Порой нелегко было понять, когда Чарльз шутит.
— Думаешь?
— А ты не веришь? — спросил Чарльз.
— Нет, не верю. — Софи было сложно сохранять серьезное лицо. Она чувствовала, как внутри нее нарастает смех. Казалось, она вот-вот чихнет, и сдерживаться было невозможно.
— Честно говоря, я тоже не верю. Но это возможно, — ответил Чарльз. — Давай пойдем и проверим. Не обходи возможное вниманием!
— Здорово! — Софи считала, что нет ничего прекраснее экипажей, запряженных четверкой лошадей. Сидя в коляске, она чувствовала себя королевой-воительницей. — А мы попросим, чтобы лошадей пустили галопом?
— Попросим. Но я советую тебе переодеться в брюки. Эти юбки уму непостижимы, ты словно библиотекаршу ограбила, — сказал Чарльз.
— Да! Я быстро. — Софи схватила книги и выглянула из-за них. — А что потом?
— Потом мы найдем экипаж. К счастью, на улице как раз дождливо.
Как оказалось, Чарльз был прав. Под дождем они тряслись в коляске, огибая углы, и мороженое стекало по запястью Софи. Ее волосы мокрыми змейками развевались по ветру. Есть было сложно, но Софи любила сложности.
Когда они вернулись, промокшие до нитки и наевшиеся мороженого, на коврике у двери их ждало письмо. Стоило Софи взглянуть на конверт, как она поняла, что внутри точно не поздравительная открытка. Все ее счастье как ветром сдуло.
Чарльз прочитал письмо с серьезным лицом.
— Что там? — Софи попыталась прочитать письмо, заглядывая Чарльзу через плечо, но он был слишком высок. — От кого оно? Чего они хотят?
— Я не уверен. — Он переменился в лице. В нем было не узнать того человека, которым он был всего минуту назад. — Похоже, грядет инспекция.
— Что будут проверять? Меня?
— Нас обоих. Письмо прислали из Национального агентства по охране детства. Пишут, что сомневаются, что я могу и дальше заботиться о тебе, ведь ты уже не ребенок. Они полагают, что я не научу тебя вести себя, как подобает леди.
— Что? Это ведь сумасшествие!
— В правительствах часто сходят с ума.
— Мне всего двенадцать! И вообще еще почти одиннадцать.
— Они все равно собираются нас навестить.
— Кто они? Кто их отправил?
— Двое мужчин. Одного зовут Мартин Элиот. Другое имя мне не прочитать.
— Но почему? Почему какие-то незнакомцы имеют право решать за меня? Они ведь меня не знают! Это просто какие-то люди!
— Люди! Знаю я таких людей. Не люди это. Так, дураки усатые.
Поделиться книгой: