Покорители крыш

Но Софи упрямо ответила, что это не так.

— Моя мама носила брюки. Я точно знаю. Она танцевала в них, играя на виолончели.

— Не может быть, — отрезала мисс Элиот. Как всегда. — Женщины не играют на виолончели, Софи. И ты была слишком мала, чтобы это запомнить. Постарайся быть честнее, Софи.

— Но она носила брюки. Черные, сероватые на коленях. И черные туфли. Я помню.

— Ты все придумываешь, дорогая, — сказала мисс Элиот так, словно захлопнула окно.

— Но я клянусь, это правда.

— Софи…

— Это правда!

Софи не стала добавлять: «Старая, страшная ведьма!» — хотя ей очень этого хотелось. Дело в том, что невозможно было вырасти с Чарльзом и не пропитаться вежливостью насквозь. Софи казалось, что проявлять невежливость все равно что ходить в грязном белье, но оставаться вежливой, когда речь заходила о ее матери, было сложно. Все с полной уверенностью считали, что Софи все выдумывает, а Софи считала, что ошибаются именно они.

— Вот жаба! — прошептала Софи. — Карга старая! Все я помню.

И почувствовала себя немного лучше.

* * *

Софи действительно помнила маму — и совершенно отчетливо. Она не помнила отца, но помнила вихрь волос и две обтянутые тонкой тканью ноги, которые двигались в такт чудесной музыке, а ведь это не было бы возможно, если бы ноги скрывала юбка.

Кроме того, Софи была уверена, что помнила, как ее мама цеплялась за плавающую в воде пролива дверь.

Все твердили: «Малыши такого не помнят». Говорили: «Ты хочешь, чтобы это было правдой, вот и вспоминаешь обо всем». Ей надоело это слушать. Но Софи точно помнила, как мама махала и звала на помощь. Она слышала, как мама свистела. Свисток всегда хорошо слышно. Неважно, что сказала полиция, Софи точно знала, что мама не утонула вместе с кораблем. Софи упрямо настаивала на этом.

Каждую ночь Софи шептала себе в темноте: «Мама жива, однажды она придет за мной».

— Она придет за мной, — говорила Софи Чарльзу.

Чарльз качал головой.

— Это практически невозможно, дорогая.

— Практически невозможно — значит, все же возможно. — Софи пыталась стоять как можно прямее и говорить по-взрослому. Чем выше ты был, тем легче тебе верили. — Ты всегда говоришь, что возможное нельзя обходить вниманием.

— Но, дитя мое, все это так невероятно, что жизнь на этом строить нельзя. Это все равно что пытаться построить дом на спине у стрекозы.

— Она за мной придет, — говорила Софи мисс Элиот. Мисс Элиот была прямолинейнее.

— Твоя мама мертва. Ни одна женщина не выжила, — отвечала она. — Не говори глупостей.

Порой те взрослые, с которыми общалась Софи, не видели разницы между тем, чтобы «говорить глупости» и «быть совершенно правой, но не находить поддержки». В такие минуты Софи вспыхивала.

— Она придет, — говорила она. — Или я сама ее найду.

— Нет, Софи. Такого не бывает.

Мисс Элиот была уверена, что Софи ошибается, но она была уверена и в том, что вышивать крестиком очень важно, а Чарльз просто невозможен, и это лишь подтверждало, что взрослые не всегда правы.

Однажды Софи нашла красную краску и написала на белой стене дома название корабля «Королева Мария» и дату шторма, на случай если мама будет проходить мимо.

Когда Чарльз нашел ее, у него на лице читалось слишком много чувств. Но он помог ей забраться повыше а потом отмыл кисти от краски.

— Это просто на всякий случай, — сказал он мисс Элиот.

— Но она…

— Она лишь делает то, что я ей сказал.

— Вы сказали ей изуродовать собственный дом?

— Нет. Я сказал ей не обходить вниманием возможное.

3

Мисс Элиот не одобряла ни Чарльза, ни Софи. Ей не нравилось, что Чарльз слишком легкомысленно относился к деньгам и вечно опаздывал на ужин.

Ей не нравилось, что Софи всегда пытливо смотрит по сторонам и внимательно все слушает.

— Это неестественно! Она же еще маленькая!

Она терпеть не могла их привычку писать друг другу записки на обоях в коридоре.

— Это ненормально! — воскликнула она, записывая что-то в блокнот. — Это нездоро́во!

— Напротив, — ответил Чарльз. — Чем больше в доме слов, тем лучше, мисс Элиот.

Мисс Элиот не нравились ни перепачканные чернилами руки Чарльза, ни его шляпа с истрепавшимися полями. Ей не нравилась и одежда Софи.

Чарльз не умел ходить по магазинам. Однажды он целый день провел на Бонд-стрит[1], а потом вернулся с кучей мальчишеских рубашек. Мисс Элиот вышла из себя.

— Не может же она это носить, — сказала она. — Люди решат, что она отсталая.

Софи взглянула на себя и пощупала ткань. Ей казалось, что рубашка вполне нормальная — в магазине она немного слежалась, но в остальном была прекрасна.

— Как понять, что эта рубашка не для девочек? — спросила она.

— Рубашки для мальчиков застегиваются слева направо. Блузки — запомни, пожалуйста, они называются блузками — застегиваются справа налево. Меня удивляет, что ты этого не знаешь.

Чарльз отложил газету, за которой прятался.

— Вас удивляет, что она не знает ничего о пуговицах? Пуговицы редко играют ключевые роли на международной арене.

— Простите?

— Понимаете, она знает важные вещи. Не все, конечно, она ведь еще ребенок. Но многое.

Мисс Элиот фыркнула.

— Вы уж извините меня, быть может, я старомодна, но я полагаю, что пуговицы очень важны.

— Софи знает столицы всех стран мира, — заметил Чарльз.

— Почти, — стоя в дверях, шепнула Софи.

— Она умеет читать и рисовать. Она знает разницу между морской черепахой и сухопутной. Она умеет различать деревья и лазить по ним. Не далее как сегодня утром она сообщила мне, как называется группа лошадей.

— Табун, — сказала Софи. — Табун лошадей.

— А еще она умеет свистеть. Надо быть поразительно невежественным человеком, чтобы не заметить, что Софи свистит необычным образом. Поразительно невежественным — или глухим.

Чарльз мог бы ничего не говорить. Мисс Элиот махнула на него рукой.

— Ей нужны новые рубашки, мистер Максим. Женские рубашки. Боже, а эти брюки!

Софи не видела проблемы. Брюки были все равно что юбки, просто сшитые сложнее.

— Мне они нужны, — сказала она. — Прошу вас, разрешите мне их оставить. В юбке лазить не получится. А если получится, то все увидят мои трусы, но это ведь будет только хуже?

Мисс Элиот нахмурилась. Она была не из тех, кто готов признать, что носит трусы.

— Носи пока что. Ты еще ребенок. Но это не может продолжаться вечно.

— Что? Почему? — Софи коснулась пальцами книжного шкафа, желая себе удачи. — Конечно, может. Почему бы и нет?

— Само собой, нет. В Англии не место невоспитанным женщинам.

Но больше всего мисс Элиот не нравилось желание Чарльза брать Софи с собой, когда он отправлялся на неожиданные прогулки. В Лондоне полно грязи, говорила она. Софи подхватит микробы и вредные привычки.

В возможный девятый день рождения Софи Чарльз поставил ее на стул, чтобы почистить ей ботинки, пока она одной в одной руке держала бутерброд, а в другой — раскрытую книгу. Страницы она переворачивала зубами. На бумаге оставались крошки и слюни, но других проблем не возникало.

Они уже готовы были отправиться на концерт, когда в дом влетела мисс Элиот.

— Не можете же вы вывести ее в таком виде! Она грязная! И не сутулься, Софи.

Чарльз с интересом оглядел макушку Софи.

— Грязная?

— Мистер Максим! — рявкнула мисс Элиот. — Девочка вся перемазалась джемом!

— Ну и что? — Чарльз с искренним недоумением посмотрел на мисс Элиот. — Какая разница?

Затем, увидев, как мисс Элиот потянулась к своему блокноту, он взял тряпку и вытер Софи — так осторожно, словно она была картиной.

— Еще на рукаве осталось, — фыркнула мисс Элиот.

— Остальное смоет дождь. Сегодня ее день рождения.

— Грязь бывает и в дни рождения! Вы ведь не в зоопарк ее ведете.

— Понимаю. Вы бы предпочли, чтобы я повел ее в зоопарк? — Чарльз наклонил голову набок. Софи подумала, что он кажется особенно благовоспитанным отцом. — Возможно, я еще успею поменять билеты.

— Дело не в этом! Она вас опозорит. Мне было бы стыдно с ней выходить.

Чарльз посмотрел на мисс Элиот. Мисс Элиот первой отвела глаза.

— У нее блестят ботинки и блестят глаза, — сказал Чарльз. — Этого вполне достаточно. — Он протянул Софи билеты. — С днем рождения, дитя мое.

Он поцеловал ее в лоб — он целовал ее один раз в год, только на день рождения, — и помог ей спуститься со стула.

Софи знала, что помочь человеку спуститься со стула можно разными способами. И очень показательно, какой именно способ ты выбираешь. Мисс Элиот, например, подтолкнула бы ее деревянной ложкой. Чарльз коснулся ее осторожно, самыми кончиками пальцев, словно ведя в танце, а когда они вышли на улицу, принялся насвистывать партию струнных из оперы «Так поступают все».

— Музыка, Софи! Музыка безумна и удивительна!

— Да! — Чарльз не рассказывал ей о планах на день рождения, но его волнение было заразительно. Софи бежала рядом с ним. — Какая будет музыка?

— Классическая, Софи. — Его лицо светилось от счастья, а пальцы так и подергивались. — Прекрасная, сложная музыка.

— О, это… чудесно. — Софи плохо умела врать. — Будет здорово.

На самом деле она подумала, что лучше бы они пошли в зоопарк. Софи почти не слышала классической музыки и не очень стремилась это изменить. Ей нравились народные песни и музыка, под которую можно танцевать. Должно быть, мало из тех, кому только исполнилось девять лет, думала она, может сказать, что любит классическую музыку, не покривив при этом душой.

По мнению Софи, представление началось не слишком интересно. Фортепианная пьеса была очень длинной. Усатый пианист так кривлялся, что Софи казалось, будто у него ужасно чешется нос.

— Чарльз?

Софи повернулась к Чарльзу и увидела, что он приоткрыл рот и изогнул губы, растворившись в музыке.

— Чарльз?

— Да, Софи? Постарайся говорить шепотом.

— Чарльз, сколько они будут играть? Не то чтобы мне не нравилось, — Софи скрестила пальцы за спиной, — просто мне… интересно.

— Всего час, дитя мое. Увы! Я готов жить здесь, в этом кресле. А ты?

— Целый час?

Софи пыталась сидеть смирно, но это было сложно. Она покусывала кончик косы. Шевелила пальцами ног. Безуспешно пыталась не грызть ноготь. Ее начало клонить ко сну, но тут на сцене появились три скрипки, виолончель и альт в сопровождении своих музыкантов.

Когда они заиграли, зазвучала другая музыка. Она была приятнее и веселее. Софи села прямо и подвинулась вперед, на самый краешек стула. Музыка была так красива, что Софи едва дышала. Если музыка и может сиять, думала она, то эта музыка точно сияла. Казалось, все голоса всех хоров всего города слились в единую мелодию. Софи переполняли чувства.