Карта капитана Берли. Часть 1

4

То, что произошло 12 октября 1492 года, несправедливо просто определить как открытие Америки. Человек, впервые ступивший на землю Багамских островов, чем, собственно, и обессмертил имя «Христофор Колумб», открыл не просто новые земли. Он открыл новую эру в истории человечества, равной которой, наверное, никогда до этой поры не было и, возможно, больше не будет. Хотя, впрочем, все относительно, все спорно. Ведь и лавры Колумба – первооткрывателя можно оспорить и отдать пальму первенства в этом деле Родриго де Тирана, рядовому матросу из команды «Пинты», одного из тех трех Колумбовых кораблей, голос которого в два часа пополудни упомянутого нами 12 октября прозвучал из «вороньего гнезда», служившего наблюдательным пунктом, все услышали историческую фразу: «Земля! Земля!».

Да и триумфаторами могли бы быть не испанцы, а те же португальцы, ведь именно к ним сначала обратился Колумб, кстати, генуэзец, в 1483 году с предложением найти путь в Индию через Атлантику. Колумб твердо веровал в шаровидность земли, и хотя мысль эта для многих в те времена казалась не только глупой, но и крамольной, ересью, он верил в успех задуманного и как всякий увлеченный человек стремился воплотить свои планы в жизнь. Но жизнь, увы, устроена так, что в ней рядом с людьми действия масса людей пассивных и глупых, причем последних всегда оказывается или больше, или место они занимают в жизненной иерархии неизмеримо высшее. Не секрет, что зачастую, если не всегда, всевозможные правители разных рангов были неизмеримо глупее своих подданных. Стоящие у власти окружали себя роскошью, были вершителями судеб своих подданных, зачастую жестоко несправедливыми, но проходили годы, столетия и Ее Величество История все ставила на свои места. Имена Галилея, Бруно, Пикассо, Леонардо да Винчи, Колумба и Магеллана остались в памяти потомков навечно, тогда как многие из великих закончили свой жизненный путь в нищете или на костре. А те, кто посылал их на костер, упивались своей властью, правотой, всемогуществом. Но кто сейчас помнит имена этих людей? В день, когда родился Пушкин, по всей Руси звенели колокола: шутка ли, историческое событие! У царя родилась дочь! Кто сейчас помнит об этой дочери, и кто не знает Пушкина?

В нашем случае история, как всегда, повторилась. Жоао II, который вот уже два года как восседал на португальском престоле, если и был силен в чем-то, так это в дворцовых интригах да в борьбе за власть. Именно по его приказу был обезглавлен его же шурин, герцог Браганца; год спустя та же участь постигла и второго шурина, герцога Вижеу, с той лишь разницей, что жертва была заколота кинжалом, казнены восемьдесят самых знатных лузитанских вельмож. Казалось бы, хватит крови, но нет, правители без этого, почему-то (подчеркнем: во все времена!) править не могут. Впрочем, почему же? Очередной жертвой становится епископ Эвуру, и хотя бедолаге от этого не легче, он сброшен в колодец, но ведь без крови же! Оказывается, можно править и «гуманно».

До Колумба ли было португальскому королю при такой занятости, следовательно – он и отмахнулся от предложения, которое могло бы стать для его страны историческим. А вот испанская королевская чета Фердинанд и Изабелла, к которой обратился раздосадованный неудачей в Португалии Колумб, оказалась намного прозорливей, в результате чего на свет и появился договор, так много обещавший Колумбу. «… Ваши высочества повелели мне отправиться с достаточной флотилией в упомянутые части Индии. Ради того даровали они мне великие милости, возвысив мой род и позволив отныне и впредь именоваться «доном» и быть главным адмиралом моря-океана, а также бессменным вице-королем и правителем всех островов и материковых земель, которые я открою и обрету и которые отныне и впредь будут открыты и обретены в море-океане, и положили, что приемником моим будет мой старший сын, и так из поколения в поколение во веки веков».

Правящей Испанией королевской четой Колумбу было обещано десятую часть прибыли от торговли с открытыми им странами. И хотя, справедливости ради, необходимо заметить, что вознаграждение за открытие новых земель Колумбом было таки получено от испанского правителя в виде почетного подарка, составляющую сумму две тысячи дукатов, все же логичней было бы завершить начатый нами разговор о взаимоотношения правителей со своими подданными упоминанием такого факта: когда Колумб, сделав дело, стал уже не нужен, королевская чета ликвидировала столь важное для великого первооткрывателя обещание одной-единственной фразой: «Договоры, заключаемые с подданными, для королей не действительны». В конце концов мореплаватель, прославивший Испанию и принесший ей колоссальные богатства, был брошен в тюрьму и умер в нищете, почти забытый современниками. Согласитесь, впечатляющий штрих в нашем разговоре о тех, кто рождается под звон колоколов по всей державе, и о тех, кто умирает в угнетающей тишине тюрем, нищете, на инквизиторских кострах.

Но механизм, запущенный в действие Колумбом, уже заработал. Началось беспрецедентное для того времени передвижений людей и грузов. Но каких грузов – в этом-то и суть! То в Мексике, то в Перу, то в иных заморских владениях Испании открывались огромные залежи золота и серебра и вскоре несметные сокровища хлынули от берегов Нового Света к берегам Европы. Прибыль приносила также и торговля плантациями для взращивания и производства маиса и короля-сахара, но все это было ничто в сравнении с разграблением веками накапливавшегося богатства ацтеков и инков. Через океан перевозились колоссальные ценности. Впрочем, во все времена существовали те, кто что-то имел и упивался этим, и те, кто не имел, но завидовал первым. Вполне понятно, что из этого в конце концов получается. Конечно же, Испания как первооткрыватель имела право на открытие ею земли, но… Не будем рассуждать о моральной стороне дела, о выкачивании испанцами богатств из американских недр, о политике всеобщего разграбления своих заморских владений. Не будем упоминать о половине коренного населения Нового Света – а это по самым скромным подсчетам около шести миллионов индейцев – погибшего на своих же исконных землях, за первые полтораста лет испанского господства. Их свел в могилу каторжный труд на плантациях и рудниках, обогащающий поработителей. Да, те, кто рожден, как мы уже говорили, под колокольный звон, имеет свою точку зрения на происходящее, и редко сомневается в ее правильности. Но вот делать промашки в политике, да еще в столь грандиозном предприятии, непростительно для сильных мира сего. Собственно, и промашки-то как бы и не было, Испания по логике вещей все делала верно, но вышло так, что своими действиями она спровоцировала к ответным действиям другие державы. Казалось бы, вполне справедливо испанские власти закрыли доступ всем иноземным кораблям в моря, омывающие ее заокеанские владения, чтобы оградить тем самым природные сокровища Нового Света от нежелательных конкурентов. Но не будем забывать, что король Франции Франциск I и английская королева Елизавета I да и иные главы морских держав были глубоко уверенны, что эти самые перезвоны колокольные имеют прямое отношение и к их персонам, потому-то искренне возмущались: «А… а я?». Поскольку, как мы уже говорили, делятся с ближним только последней рубахой да краюхой хлеба, «отстегнуть» что-либо соседям от огромного золотого пирога Испания не желала, и правителям в Париже, Лондоне, Гааге ничего не оставалось, как принять меры. А поскольку во все времена главы государств в конфликтных ситуациях гораздо уверенней чувствуют себя не на поле брани, а в уютных резиденциях, из которых намного безопаснее отдавать приказы, то и указанные монархи посчитали резонным не самим кинуться в бой, а сделать это, опять же, как всегда, чужими руками. Этими руками в данном случае оказались руки пиратов.

Пираты… Целая эпоха в истории человечества, явление – феномен! Как бы их не называли – корсарами, как французы и испанцы, приватирами, как англичане, буканьерами или флибустьерами, но смысл всегда был один – отнять! То бишь – морской разбой и грабеж. Охочих до чужого добра всегда и везде находилось превеликое множество. И в данном случае наивно предполагать, что все эти люди только и делали, что сидели и ждали повелительного движения перста Франциска и Елизаветы в сторону Карибов. Запах сладкого слышен издалека и имеет свойство не только опьянять, но и притягивать к себе. Потому-то если первый шаг к берегам Нового Света был сделан первооткрывателями, конкистадорами, работорговцами и плантаторами, то второй – причем сразу же, как только появились результаты деятельности первых, сделали авантюристы всех мастей, имеющие одну на всю пеструю разношерстную братию цель: грабить награбленное. На такое дело охочих всегда находилось предостаточно. И что интересно: для этих людей не нужно было нанимать надзирателя с нагайкой. И без него никто не увиливал от работы. Впрочем, работа работе рознь. Ведь золотоискатель, к примеру, может долго и упорно намывать золото, угрохать на это кучу труда и времени, а грабителю достаточно нескольких минут, чтобы отобрать у бедолаги все. В тех же копях Нового Света бесчисленное количество рабов денно и нощно в изнеможении умирает на добыче золота и алмазов, тогда как кучка людей – так, несколько десятков – только и утрудили себя тем, что с удалью помахали абордажными саблями да порезвились шпагами, как все добро в одночасье оказалось в их руках. Легкость обогащения – вот что является извечным чувством, побуждающим людей вставать на путь злодейства. В пиратстве это проявляется ярче всего. Здесь не нужно пользоваться покровом темноты, красться, боясь быть замеченным. Нет, это злодейство наглое, на виду у всех, как бы вызов здравому смыслу. В этом, по мнению вашего покорного слуги, главный феномен пиратства той эпохи. Чем больше награблено и пролито крови, тем больше слава и почет тому, кто эти злодеяния совершил. Самым кровожадным из пиратских вожаков жаловались чины вице-адмиралов, губернаторские посты. Но мы немного забегаем вперед.

Итак, вот тут-то и появляется такое понятие как «капер». Изобретение, если можно так сказать, насколько простое, настолько и гениальное. Обуздать стихийную силу, направить ее в нужное, выгодное для себя русло, вот в чем, образно говоря, заключался этот хитрый ход королей. Пиратским вожакам выдавался так называемый каперский патент, и отныне отпетые головорезы могли вполне законно «с разрешения верховной власти захватывать купеческие корабли неприятеля, а в известных случаях и нейтральных держав». В который раз проявился один из величайших абсурдов в сознании человека: убил человека исподтишка – душегуб, заслуживающий всеобщего презрения и наказания, а если то же самое сделать на поле брани, да отправить в мир иной не одного, а множество людей – это уже как бы и не убийство, а подвиг, за что – слава тебе и почет. Ну, и чтобы совесть совсем уж не глодала сомневающихся людей, можно все упаковать в пеструю идеологическую оболочку: «за короля», «за веру нашу», «за Отчизну». Можно даже придумать удивительнейшее словосочетание «исполнение интернационального долга» – лишь бы как-то оправдать зверство, бесчестие, разбой. Вот и в данном случае явление каперства сводилось к одному: убивать и грабить.

С точки зрения монархов держав – конкурентов Испании действия каперов были чрезвычайно выгодны для них. Ведь и Англия, и Франция, и Нидерланды часто вели войны с Испанией, потому-то расшатывание пиратами мощи Испании на море было чудодейственным бальзамом на душу главам перечисленных государств. Да и между войнами неоднократно возникали довольно-таки продолжительные паузы, в которых, подчиняясь нормам приличия того времени, военные действия прекращались. А ущипнуть неприятеля ой как хотелось! Вот тут-то и выручали монархов лихие морские ребята, на действия которых нормы международного права как бы не распространялись, да Испании от этого было не легче. Ведь пираты не только топили испанские галионы, овладевали золотом, которое должно было пополнить испанскую казну. Пираты пошли гораздо дальше в этой игре: на кон ставились уже и сами колониальные земли Испании. Сначала пираты попробовали вторгаться в воды Испании в Карибском бассейне, далее пошли интенсивные захваты больших и малых островов в антильских морях, в конце концов кончилось тем, что Испания утратила почти все свои островные владения в Карибском море.

Нужно ли говорить, как подобное радовало обитателей королевских дворов в Лондоне, Париже и Гааге? И разве только удовлетворенное тщеславие – причина этой радости? Золото – вот что за всем стояло. Каперство приносило немалый доход венценосным особам и толкало их на выдачу новых и новых каперских грамот. Всего лишь росчерк пера – и десять процентов от добычи обеспечены. Все было поставлено на серьезный учет. Когда судно возвращалось в порт, никто не имел права покинуть корабль или ступить на борт до прибытия королевского офицера, который осматривал добычу и определял десятую часть, причитающуюся королю в качестве компенсации за труды тяжкие, потраченные на подписание патента. Иногда монархи получали львиную долю награбленного, а сумма добычи оказывалась просто феерической. Один только Дрейк обогатил казну Елизаветы I, ему покровительствующей, настолько, что иные цифры просто с трудом укладываются в голове. Всего лишь от одной пиратской экспедиции Дрейка, организованной на правах акционерного общества, каждый акционер, в том числе Дрейк и Елизавета, получили ни много ни мало – 4700 процентов! А ведь дело-то как будто само по себе благородное: кругосветное путешествие, второе, кстати, после Магеллана. Да вот мореход наш не столько открывал новые земли и занимался изысканиями, сколько разорял и опустошал все на своем пути. Столь же удачной была и вторая знаменитая авантюра Дрейка, когда он, высадившись на Панамском перешейке, перехватил на сухопутье караван с перуанским серебром и золотом. Почему бы за это Елизавете не отблагодарить своего благодетеля? Королева возвела его в рыцари, пригласила заседать в своем Тайном совете, пожаловав чин вице-адмирала.

Чин вице-адмирала был пожалован Елизаветой и другому знаменитому пирату Ричарду Хокинсу, и тоже, как вы понимаете, не за один только цвет глаз.

Проходили годы, королевские короны водружались на новые монаршьи головы, а все оставалось неизменным. Испанский король требует наказать виновных в разрушении и сожжении Панамы, а Карл II вместо того, чтобы, как и обещал испанцам, отдать под суд крупнейшего пирата всех времен Моргана, главного виновника этой самой кровопролитной из всех известных пиратских авантюр, посвящает его в рыцари, посылает на Ямайку в ранге верховного судьи и заместителя губернатора, а вскоре назначает и губернатором острова. Комментарии, как говорится, излишни.

Но здесь мы подходим к тому, что имеет непосредственное отношение к нашему повествованию. Все в этом мире имеет начало и конец. Вспомним, с чего все началось? С запрета испанской короной доступа всем иноземным кораблям в моря, омывающие ее заокеанские владения. Тщеславие конкурентов Испании наконец удовлетворено. Ведь в результате бурной пиратской деятельности мощь испанской колониальной империи окончательно подорвана, и дальнейшие зверства пиратов в водах Атлантики начинают внушать опасения их вчерашним покровителям. Мавр сделал свое дело… И Англия, и Франция, уже крепко стояли на ногах в бассейне Карибского моря, необходимость военного и политического противостояния Испании в этом районе почти исчезла, потому-то исчезла и потребность в услугах чернознаменной братии. Они теперь виделись вчерашним покровителям некоей третьей силой, которая может помешать господству английской и французской корон на Карибах. Вскоре раздражение сменилось откровенной враждой. Не будем забывать, что, кроме узаконенного пиратства-каперства, в водах Атлантики буйствовало стихийное пиратство, где всевозможные самозванцы вожаки различных национальностей и мастей грабили суда не только неприятельские, но и своих соотечественников.

Тут-то и была начата и Лондоном, и Версалем, и Гаагой широкая кампания по борьбе с пиратством. Дошло до абсурда. Самого кровожадного из пиратов делают самым активным борцом против пиратства, и окруженный ореолом героя Морган начинает борьбу против вчерашних сотоварищей по ремеслу. Он советует им воспользоваться королевской амнистией и пока не поздно стать мирными плантаторами. Но лишь единицы вняли его словам, поскольку добровольно отказаться от столь доходного промысла – это еще нужно уметь. Морган самолично возглавляет экспедицию, в которой цель предельно проста: отлавливать в водах Карибского моря пиратские суда и отправлять их команды на виселицу.

Одному Моргану, естественно, не управиться со столь многочисленной армией любителей легкой наживы, потому-то от берегов Англии к Карибам отходят одна за другой все новые и новые экспедиции.

Вот тут-то мы и возвратились к прерванному нашему главному повествованию.

Нынешний выпуск воспитанников Морской Академии Бристоля был необычен. Они уже давно понаслышке знали о предстоящих переменах в их жизни, но лишь сейчас все ставало на свои места. Каждое слово начальника Королевской Академии воспринималось ее воспитанниками, которые застыли в торжественной шеренге, буквально «на ура!». Еще бы! Монотонному и где-то скучному обучению в стенах Академии пришел конец и теперь они начнут действовать. Это необходимо всем молодым, которых в любые времена влекли романтика и приключения. А тут – такой повод!

– Хочу, чтобы все прониклись важностью момента и осознали, – звучал над головами присутствующих торжественный голос начальника Академии, – сколь важная и ответственная миссия доверена вам. Наглость головорезов, бесчинствующих в водах Карибского бассейна, достигла своего апогея, и их деятельность стала серьезно угрожать интересам короны. Навести порядок в Атлантике и колониях – вот сейчас наипервейшая задача славного королевства Англии, поэтому можно с уверенностью сказать, что вам необычайно повезло, ведь вы оказались в числе тех немногих, кому доверено исполнение монаршьей воли. И, конечно же, двойная ответственность ложится на особо отличившихся учеников Академии, имена которых я уже назвал. Под ваше начало поступают суда и команды, необходимо еще, чтобы вы, как капитаны своих кораблей, понимали, что это не только высокая ответственность, но и особая возможность отличиться, проявив себя в борьбе с врагами короны, чем принесете славу не только себе, но и нашей Академии, вас воспитавшей, и всей Англии.

Имена Джона Кросса и Джеймса Фрея были названы в числе «особо отличившихся», потому-то они с трепетным волнением слушали каждое слово оратора, совершенно позабыв обо всем на свете. Даже Фрей, живущий последнее время одной целью и мыслью – поквитаться с Кроссом, совершенно забыл о предстоящем крутом разговоре с Джоном, хотя речь – обвинения он давно мысленно произнес и даже несколько раз прорепетировал в своем воображении.

Чарлз Ньюмен, начальник кузницы морских талантов в Бристоле, продолжал свою речь, а его вчерашние воспитанники уже почти не слушали его. Каждый унесся куда-то далеко, в воды Атлантики, свежий морской ветер теребил волосы, крутая морская волна ударяла в форштевень корабля, но они твердо стояли на капитанских мостиках и раз за разом подносили к глазам подзорную трубу: не виден ли вдали неприятель? И хотя встреча с ним таила немало хлопот, опасность, каждый страстно желал этой встречи и был твердо уверен, без каких-либо оговорок, что камня на камне не оставит от соперника. Если бы какой-то наивный человек незримо вторгся в эти фантазии выпускников и робко заметил, что пираты, мол, искушенные бойцы и вполне могут одержать верх в этом споре, он тут же был бы испепелен презрительным взглядом мечтателя, саму только мысль о подобном исходе считавшим крамольной.

Впрочем, возможно, не все так считали. Возможно, у кого-то были совершенно иные планы. Время покажет.

Все последующие дни для Джона прошли как в сладком сне. Угнетала недавняя кончина отца, огорчила скорая и, видимо, долгая разлука с Мери, но это все было ничтожно мало по сравнению с тем, что предстояло ему свершить. Юноша был твердо уверен, что непростительно долго засиделся на одном месте. Душа так требовала перемен, жизненная энергия клокотала в здоровом теле, так упорно искала выхода, жаждала применения. И вот оно нашлось. Да какое! Ему, Джону, доверено целое судно, экипаж! Сколько свершений ждет впереди! Какая слава уготовлена ему судьбой!

Сборы, хлопоты, связанные со вступлением в командование кораблем, набором команды, тысячи иных, иной раз казалось бы никчемных пустяков, бытовых и иных вопросов и проблем – все это слилось в один большой и яркий праздник, а именно так он воспринимал все происходящее сейчас и, казалось, ничто и никто не сможет испортить ему его. Да никто, собственно, и не собирался этого делать. Даже Фрей с его причудливой ненавистью к Джону был тоже настолько увлечен подобными же хлопотами, что ему и в голову не пришло в столь важный для себя момент размениваться на выяснение отношений. Лишь однажды, волей случая оказавшись рядом с Джоном, он процедил зловещее: «Мы еще сквитаемся», но по большому счету и сказано это было мимоходом, и услышано довольно рассеяно, так что эта фраза для обоих как бы и не существовала вовсе.

Джон все еще не мог отойти от возбуждения, вызванного предстоящими переменами в жизни, хотя не забывал и о Мери. Уже, казалось, были сказаны в ее адрес самые добрые слова, которые только существуют на свете, многократно выслушаны срывающиеся с ее губ признания, что с нетерпением будет ждать, сколько бы не пришлось, что чувства ее не угаснут, какой бы мучительной ни была разлука.

Ну, вот и все. Приготовления закончены, через несколько дней отплытие к далеким берегам, окутанным романтикой. Все дела, казалось, здесь, в Бристоле, уже улажены и можно всецело предаться мыслям о предстоящем походе. Но одно обстоятельство все же не давало покоя Джону, и он в самый последний момент твердо решил прояснить некоторые обстоятельства. Он, конечно же, понимал, что какая-то тайна витает вокруг кончины отца, что в последний момент им было сказано что-то очень важное, да и загадочная смерть лекаря подтвердила догадки Джона.

Как мы помним, в то время убитый горем сын, совершенно не обратил внимание на присутствие в отцовской спальне постороннего, который к тому же очень ловко тихонько отбыл восвояси, заполучив важные новости, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Потому-то Джон был твердо уверен, что только пастор – один из троих, находившихся в роковой момент рядом с отцом, прояснит ситуацию, ведь третий свидетель – лекарь, по известной причине, сделать это уже не может.

Отправившись к пастору за объяснениями, он с удивлением обнаружил, что в доме божьего наместника обитают совершенно незнакомые ему люди. Много времени ушло на расспросы и выяснения у новых жильцов, соседей, прежде чем достоверно стало известно: пастор поспешно продал дом, поскольку срочно нуждался в значительной сумме денег, и просто-напросто исчез. Во всяком случае, с той поры, когда он получил на руки деньги за дом, его больше никто не видел.

Джон поднял на ноги всех знакомых и незнакомых, в довольно-таки сжатый срок весь Бристоль переворошен, обшарена каждая щелка, везде наведены справки, но святой отец словно провалился сквозь землю. Потому-то, когда наконец пришел долгожданный день отплытия, в душе Джона, прощальным взглядом взирающего на толпу провожающих, столпившихся на набережной Бристольской гавани, спорили три чувства: радость начавшегося плавания, горечь разлуки с Мери и уверенность в том, что он когда-нибудь непременно раскроет тайну, поведанную отцом перед смертью. А в том, что эта тайна более серьезная и значительная, чем ему показалось вначале, юноша больше не сомневался.

5

Религиозная мозаика в Бристоле, как, впрочем, и в Лондоне, да и в других портовых городах Англии, а именно здесь ключом била жизнь в пору, последовавшую сразу за эпохой Великих Географических Открытий, была окрашена в самые разнообразные цвета. Смешалось все: верующие, неверующие, протестанты, иудеи, лютеране. Притом каждая вера имела еще и свой, так сказать, оттенок. Так, к примеру, протестантов было превеликое множество – и голландских, и немецких, французских, датских, шведских. Так же, как и всевозможных протестантских сект мистического толка, проповедовавших наступление перед концом света тысячелетнего царства Христова на Земле, каковыми были миллинаристы-адепты, милленарии и им подобные. Рядом сосуществовали пенденты, пуритане, трясуны, ремонстранты, меннониты, сторонники епископальной церкви. Ко всей этой пестрой компании можно добавить англикан, просвитериан и католиков, будь они англичане или иностранцы. Обычно в то время слушали мессу в домовых часовнях, и всякая секта, любое исповедание имели свои церкви и молитвенные дома. Многочисленны были и те, кто бежал от войн и преследований, бывших бичем того времени.

Герой нашего рассказа был совершенно непримечательным в этом разношерстном скоплении небесных служителей. Являя собой саму кроткость, с непременно опущенными долу глазами, он постоянно ходил в неизменно плоской шляпе, с маленьким галстуком и в доверху застегнутом кафтане, что однозначно подчеркивало его принадлежность к многочисленному отряду квакеров. Все, кто был знаком со святым отцом, могли уверять, что тот является образцом смирения, примером служения вере, что, впрочем, соответствовало действительности. Пастор с прилежным старанием служил мессу, отпевал души усопших, ревниво служил культу своей веры, будучи глубоко уверенным, что ничего важнее на этом свете нет да и быть не может. Но человек на то и есть человеком, что способен подчас на такое, что в другое время ему самому может показаться невероятным. В душе каждого человека есть такие потаенные уголки, о существовании которых он никогда не догадывался.

Если бы кто-нибудь сказал пастору, переступающему порог дома старика Кросса: совсем скоро он поймет, что дело служения своей вере – не самое главное на этом свете, он бы такому глупцу просто-напросто рассмеялся в лицо. Пастор к тому времени имел свой дом, свой приход, жизнь его текла спокойно и размеренно, чем он был доволен да еще глубоко уверен, что лучше и быть не может. Конечно же, имея глаза и уши, он видел и слышал обо всем, что происходит вокруг. Конечно же, он не мог не замечать роскошных экипажей, лихо проносящихся мимо него, неизменно следовавшего пешком. Конечно же, ему бросалась в глаза кичливая роскошь нарядов и украшений бристольской знати, конечно же, был наслышан о феерических балах, на которых веселились представители высшего сословия. Стоит ли говорить о том, что путь туда пастору был заказан, и он смотрел на все это как на нечто весьма отдаленное, недостижимое, едва ли не внеземное. Впрочем, святой отец был не так уж стар, а природа человека так устроена, он подвластен всевозможным порывам. Иногда, в исключительно редкие минуты невесть откуда свалившегося наваждения, у пастора возникало шальное желание оказаться в той роскошной коляске, рядом с еще более роскошной красавицей, величаво восседавшей там, казалось, она непременно одарит его горячими поцелуями и безумными ласками. Но пастор тут же прогонял прочь эту крамольную мысль, и кто знает, что было в большей степени этому причиной: верность вере или элементарное чувство трезвости, поскольку святой отец был реалистом и осознавал несбыточность своих фантазий. Ведь пропуском в тот сказочный мир служили деньги и только деньги, притом очень и очень большие, и самым страшным и обескураживающим для пастора было даже не их отсутствие, а сама мысль, что так будет всегда. Денег прихожан хватало на безбедное существование, но нажить богатство… Чтобы кардинально изменить к лучшему жизнь, должно произойти что-то сверх ординарное. И в один прекрасный момент…

Пастор сразу же почувствовал в предсмертном бреде старика то, что он, служитель культа, ждал, пусть даже подсознательно, всю жизнь. «Сокровища… Золото… Там много золота… «– эти слова умирающего были живительным бальзамом на душу. Ему страстно хотелось, дабы слова, медленно срывающиеся с уст отходящего в мир иной хозяина дома, прозвучали поскорее. И в то же время он понимал: в комнате находится непозволительно много для такого случая людей, а он прекрасно отдавал себе отчет в том, что за этим может последовать. Хорошо, что хитрость лекаря удалась и ополоумевший от горя сын поддался на уловку. Но двое других… Впрочем, в ту минуту главным было не пропустить ни единого слова старика, который, не ведая, что сына нет рядом, продолжал:

– Конверт… Он в комнате наверху…Угловой…

Старику было не только тяжело говорить. Дышал он и то с трудом. Впрочем, вполне естественной в такую минуту жалости к умирающему у пастора не было, он, напротив, готов был возненавидеть несчастного, если тот, не приведи Господи, умрет раньше, нежели откроет тайну.

– Там карта… Клад… Прости, сын,… Ты все поймешь…

Сын старика оказался не к месту расторопным и непростительно быстро возвратился с этой дурацкой водой. Впрочем, он, свихнувшись на своих сыновних чувствах, кажется, так ничего и не понял.

– Не забудь… Вся тайна в конверте… Прости…

Это был конец. Сказано было вообще-то до обидного мало, но и достаточно для того, чтобы ухватить нить, ведущую к кладу. Теперь самое главное – это конверт. Кто им завладеет, у того и будут в руках ключи к богатству.

Видя, что двое других невольных свидетелей смерти покидают комнату, пастор интуитивно поспешил за ними, как будто те уже бежали к лестнице, ведущей наверх, и теперь все зависело от того, кто первым взбежит по ней и завладеет конвертом.

– Святой отец, вы уходите? Не произнеся молитвы над усопшим? Как же…

Пастор, забыв о своем смирении, готов был броситься с кулаками на молодого хозяина, который так некстати нарушил его планы. Но это только в первый миг, ибо уже через мгновенье, оценив ситуацию, пастор готов был благодарить юношу, давшему ему особый шанс. Святой отец поспешил к телу усопшего, принялся неистово взывать к небесам, чтобы те приняли душу несчастного, но боковым зрением следил за проемом дверей, где в нерешительности переминались с ноги на ногу двое других, от которых теперь зависело так много. Видимо, оба принимали решение, как поступить. А может, принимал решение один, а второй ожидал, как поступит первый. Как бы то ни было, а закончилось тем, что оба отбыли восвояси, и пастор притом был абсолютно уверен, что они покинули дом, уходят совсем.

Убедившись, что так оно и есть, пастор вздохнул с облегчением, поскольку был уверен, что использует такой благоприятный шанс и первым доберется к заветному конверту. Ведь из троих, владеющих тайной, он один остался в доме, в котором и находится реликвия.

Однако все вышло не так, как это виделось вначале пастору. К вечеру (а именно ночью он планировал, улучив момент, подняться наверх и отыскать пресловутую угловую комнату) дом уже был полон людей. Друзья и знакомые семейства, обитавшего здесь, хотя последние годы старик и слыл затворником и друзей у него было мало, поспешили проститься с покойником, да еще обязательные в таких случаях старушки, без которых практически не обходится ни одна траурная процессия. Как ни выискивал пастор удобный момент, так у него ничего и не вышло. Утешало лишь то, что и конкуренты в таком же положении.

На следующий день, когда пришло время провожать старика в последний путь, пастор сделал для себя неожиданное открытие. Он, конечно же, страстно желал, чтобы все это поскорее завершилось, чтобы наступил вечер, а за ним и ночь, когда он попытается заняться поисками конверта. Иного варианта он не видел. Правда, была одна мысль поделиться тайной с сыном покойного. Ведь в принципе лучше разделить клад с ним, если он в конце концов будет найден на двоих, чем с лекарем и незнакомцем, ибо тогда делить сокровища придется уже на три части. Образно говоря, из двух зол лучше выбрать меньшее, – примерно так рассудил бы здравомыслящий человек. Но в том-то и дело, что здравомыслящий. Золото, даже его призрак, имеет удивительную способность лишать человека благоразумия и способности трезво рассуждать.

Вот и пастору хотелось завладеть всем одному, даже мысли о компромиссе с кем бы то ни было он не допускал. Если бы даже сын покойного предъявил пастору сотню бумаг и тысячу доказательств того, что клад на правах наследства принадлежит ему, святой отец и слушать не стал бы эту ересь. Какой-то незримый, но фантастически мощный механизм в его сознании уже сработал, и не могло быть и речи о том, чтобы его каким-то чудодейственным образом остановить или направить в обратную сторону.

Однако все произошло быстрее, чем ожидал пастор. Когда похоронная процессия тронулась в путь, святой отец, дольше других задержавшись в доме – притом вовсе не преднамеренно, к огромной своей радости заметил, что почти все покинули дом, и поспешил вслед за скорбной толпой. Резонно решив, что во время предстоящего погребения обойдутся и без него, поскольку в общей массе собравшихся пастор заметил еще нескольких служителей церкви, он с видом искреннего возмущения поторопил задержавшихся в доме и вскоре остался совершенно один.

Пастор ликовал в душе. Не нужно ждать ночи, вот сейчас все будет решено. С удивительной для своего сана и смиренного нрава прытью он поднялся по лестнице и принялся торопливо, чтобы успеть до возвращения остальных, осматривать помещения. И в спешке даже вначале забыл о словах старика «в угловой комнате», настолько сильным было возбуждение и желание поскорее завладеть вожделенным пакетом. Главное, что сверлило его мысль – сундук. Ориентир, по мнению ищущего, был серьезным, поскольку не было необходимости копаться в ящиках комода, гардеробе, в бумагах на столе. Иной раз хватало беглого взгляда, чтобы определить: в этой комнате сундука нет.

Пастор так увлекся поиском в одной из комнат, что совершенно не обратил внимания на шум за дверью. Когда, наконец, он усилился и до сознания святого отца дошло: что-то происходит, он весь застыл в оцепенении. Приближающиеся шаги за дверью вызвали не столько страх, который вполне оправдан в момент появления того, чего не ждешь, сколько беспредельное чувство возмущения и протеста, когда хочется кричать до исступления: «Не-е-ет! Не отдам! Мое-е-е!». Это было тем более неожиданно, что на радостях от такого удобного случая завладеть конвертом да в азарте поиска пастор даже как-то и не подумал о том, что его конкуренты тоже могут воспользоваться отсутствием хозяев с той же целью. Теперь он чисто интуитивно почувствовал: это кто-то из них! И был готов дать голову на отсечение, что это не кто-то возвратившийся из похоронной процессии, а именно один из тех двоих, кто хочет отнять у пастора его сокровище.

Огромное желание выскочить и уцепиться в глотку этому наглецу обуревало авантюриста именно сейчас, когда реальность заполучить вожделенный конверт в свои руки была на удивление близка, пастор понял, насколько дорог ему этот конверт и как он рассудительно должен относиться к обстоятельствам, чтобы не потерять его. Внутренний голос подсказал: твоя сила не в напористости, а в хитрости, выжидание лучше поспешности.

Он проворно, едва ли не одним прыжком, подскочил к двери и, прижавшись спиной к стене, спрятался за резным шкафом красного дерева, что стоял рядом. Сердце билось учащенно. Сейчас дверь распахнется и появится… Однако пастор тут же заметил, что шаги удаляются. Забыв об осторожности, он бросился к двери, тихонько, не создавая шума, приоткрыл ее и взглянул в щелку.

Лекарь! Матерь Божья! Ну, наглец! Ну, проныра! Нет, не бывать этому. Пастор снова сдержался, чтобы не броситься следом. От сердца немного отлегло. Ведь святой отец хоть и готов был кинуться с голыми руками на любого, кто встанет на его пути, но в глубине души сомневался, сможет ли в схватке один на один одолеть дюжего незнакомца, от которого так и веяло силой и задором, который невесть каким образом оказался тогда в спальне умирающего и стал невольным свидетелем его последних слов. Притом еще тогда пастор обратил внимание на шпагу незнакомца, которую тот, по всей видимости, по случаю и без случая пускал в дело, потому-то и владел ею умело. Единственным же оружием пастора до сего времени было слово Божье, и с каким бы уважением святой отец не относился к его чудодейственной силе, подсознательно все же понимал: в данном споре верх будет за шпагой. Лекарь же был тщедушен, щупловат и пастор был уверен, что успех будет на его стороне. Вместе с тем он отдавал себе отчет и в том, что сейчас первый раз в жизни совершит грех, на его совести будет загубленная человеческая душа, но и в этом незримом споре, на невидимых весах перевесила не вера, а практицизм. Небесный судья где-то далеко, а звон золота – вот он, рядом, уж слышен в ушах.

Но спешить пастор не хотел. Интуиция вновь и вновь подсказывала ему: выжидай. Что он и делал. Проводив взглядом лекаря до лестницы и заметив, что тот начал подниматься по ней, пастор только тут и вспомнил о третьем этаже, а главное – об угловой комнате, и заерзал от досады: как же он мог такое упустить. Возможно, конверт давно бы уже был в его руках!

Когда лекарь исчез из виду, пастор тихонько, чтобы тот не услышал его шагов, поспешил за конкурентом. Только бы не потерять его из виду! Впрочем, что за бред! Куда этот лекаришко от него, пастора денется? Путь назад отрезан, и шансов у наглеца нет никаких.

Поднявшись по лестнице, пастор украдкой выглянул из-за перил и увидел лекаря, спешащего к комнате в самом конце холла, которая действительно, по всей видимости, являлась угловой. Вот пес! И откуда такая уверенность? Пастор негодовал, возмущался своей нерасторопностью и несообразительностью, ловкостью и пронырливостью конкурента.

Когда лекарь скрылся за дверью, пастор поспешил следом, но чем ближе подходил, тем менее твердым становился его шаг. Возможно, не стоит раньше времени выдавать свое присутствие? Да-да, нужно выжидать, пусть все будет сделано руками лекаря. Коль он так хорошо ориентируется здесь, может, он и конверт быстрее найдет? Возможно, лекаря вызывали, и не раз, к старому больному хозяину дома, и будучи здесь завсегдатаем, он помнит об угловой комнате. Возможно, ему раньше и тот сундук попадался на глаза, и теперь он твердо знал, где и что искать.

Пастор припал ухом к щелке дверей. Шум, шорох, возня. Затаив дыхание, он как можно осторожнее, чтобы скрип двери не выдал его, медленно приоткрыл дверь. Невольный крик едва не вырвался из его уст! Матерь Божья! Свершилось! Сундук стоял едва ли не посреди комнаты, во всяком случае так показалось пастору, крышка его была открыта, а лекарь, стоя перед ним на коленях, в лихорадочном темпе вытаскивал из него вещи, поспешно осматривал их, небрежно отбрасывал в сторону и снова принимался за осмотр новых, извлеченных из этой кованной железом громадины. В голове пастора затуманилось, смешанные чувства овладели им. Радость близости заветной цели (вот он, сундук: реален и так доступен!) досада от присутствия неожиданной помехи в лице лекаря, возбуждения от предстоящей схватки с ним – а что именно этим закончится, сомневаться не приходилось. Лихорадочно горевшие глаза лекаря свидетельствовали: так просто он не отступит.

Вот, свершилось! Из самого дна сундука был извлечен довольно-таки объемистый конверт, и у двух человек одновременно учащенно застучали сердца, казалось, они готовы были вырваться из груди. И у того, что стоял на коленях перед сундуком, а руки его тряслись от волнения, и у другого припавшего к дверной щели, души трепетали. Все! Ждать больше нет смысла, тем более, что лекаришко начал разрывать конверт, чтобы поскорее взглянуть на карту. Через мгновение пастор ворвется в комнату, мертвой хваткой пальцев сдавит это трижды ненавистное ему горло, конверт выскользнет из обмякших рук и…

Но что это?! Пастор похолодел. Внизу послышался отчетливый шум, раздался удар захлопнувшейся двери, звук шагов человека, поднимающегося по лестнице, ведущей сюда, в холл, где находился пастор. Когда события развиваются сверхнеожиданно и стремительно, столь же стремительно нужно принимать и решения в таких обстоятельствах. Другим разом пастор успел бы десять раз возмутиться появлением столь нежеланного конкурента, притом в такую минуту, двадцать раз крикнуть: «Не сметь! Не отдам! Мое!» тридцать раз стать в вызывающую стойку. Это когда рассуждаешь в тиши и безопасности о том, как бы поступил ты в минуту опасности. Но когда она наступает, вся стратегия и логика летит кувырком. Как правило, в таких случаях на первое место у людей, не привыкших к стрессовым ситуациям, выходит чувство самосохранения. Для пастора это была первая подобная минута в его жизни. И он с честью, во всяком случае для себя, вышел из этой ситуации. В два прыжка оказался у двери, ведущей в соседнюю комнату, и спрятался там.

Сохранение собственной жизни – стимул серьезный, но не менее значимый стимул находился в это время рядом – там, за стеной. Потому-то пастор не столько прятался, сколько опять-таки выжидал. Он с удивительной для себя смелостью припал к двери, не боясь, что она сейчас распахнется и его присутствие будет обнаружено, поскольку был уверен, что нежданный визитер проследует мимо и направится к крайней двери, ведущей в угловую комнату. Так оно и вышло. Громкие шаги оборвались возле соседней двери, послышался шум распахнувшейся двери и…

– О-о-о! Кого я вижу?! Приношу извинения, что прервал ваше, гм-м, «врачебное таинство».

Голос говорящего стал менее слышен, из чего следовало, что тот зашел в комнату. Пастор тут же покинул свое убежище и снова прильнул к щелке двери, возле которой он находился минутой-двумя ранее. Он прекрасно видел все, что происходило в комнате и интуитивно предугадывал, что произойдет далее.

Лицо лекаря исказилось ужасом, он попятился назад.

– Не-е-ет! – Голос его был подавлен и жалок. – Я первый… Мое… Как же…

Неожиданный визитер, в котором пастор сразу же узнал третьего свидетеля последних слов старика, подбоченился, слегка раскачиваясь на широко расставленных ногах. В ответ на услышанное он рассмеялся и этот сухой и издевательский смех прозвучал необычайно зловеще в этих стенах. Лекарь еще сильнее сжался в комок.

– «Мое»… Единственное, милостивый государь, что здесь ваше, это никчемная жизнь, которую я непременно, и сейчас же, у вас отниму, если вы не отдадите мне эту бумагу.

В левой руке лекарь держал развернутый лист бумаги, он уже успел, по всей видимости, заглянуть туда, уже наверняка знал, где находится клад и, конечно же, теперь, когда цель была столь реальна, упускать все это из рук ему ох как не хотелось. Потому-то и прижал покрепче заветную бумагу к груди.

– Нет-е-ет!

Это были последние слова, с которыми несговорчивый человек покинул бренный мир. В следующее мгновение шпага убийцы проткнула несчастному грудь, и тот, страшно хрипя и судорожно, беззвучно хватая трясущимися губами воздух, упал на пол и обмяк. Победитель схватки, если это можно назвать схваткой, небрежно вытер окровавленный кончик шпаги о сюртук несчастного, вальяжным движением сунул ее назад в ножны и процедил сквозь зубы:

– Так будет с каждым, кто станет на пути Грета Стоу.

Это было уже что-то. Теперь пастор знал имя конкурента и инстинктивно почувствовал, что это пригодится ему в дальнейшем. А тот склонился над еще бившимся в конвульсиях телом, осторожно освободил заветный лист бумаги, чтобы не разорвать его, обратил внимание, что листов было два, бегло пробежал глазами по строкам и, видимо, найдя то, что искал, удовлетворенно крякнул, сложил бумаги вчетверо и сунул их в карман камзола. В следующее мгновение, только лишь Грет начал делать полуразворот, чтобы направиться к двери, пастор отскочил от своего импровизированного наблюдательного пункта и скрылся за дверью в соседней комнате. Вскоре шаги Грета стихли в конце холла, некоторое время вокруг воцарилась гробовая тишина, что и послужило пастору сигналом к действию. Еще не отойдя от увиденного, он, конечно же, не хотел, чтобы и его постигла участь того, чье тело лежит сейчас в соседней комнате, потому-то и не бросился в открытую на противника, хотя желание завладеть бумагой было огромнейшим. Пастор видел, каким ловким и молниеносным было движение шпаги убийцы, потому-то мысль об открытой схватке с ним отбросил окончательно и решил к этому больше не возвращаться. С этой минуты главнейшей целью для святого отца стало выследить этого Грета Стоу, разузнать все о нем, уличить благоприятный момент и выкрасть бумаги старика.

Пастор приоткрыл дверь, выглянул из-за нее, огляделся. Никого. Но он-то знал, что Грет не мог уйти далеко. За это время тот наверняка не успел даже и спуститься, тем более покинуть дом. Пастор прильнул к окну, выходящему к парадному входу, дождался появления Стоу и проследил, куда тот направился.

Не будем утомлять читателя подробным описанием того, что происходило далее. Долгое и скучное – без особых приключений – преследование пастором Грета Стоу, притом на почтительном расстоянии, чтобы преследуемый не заметил слежки. В конце концов все завершилось тем, что пастор теперь точно знал местонахождение дома мистера Стоу, что, впрочем, пока ни о чем не говорило. Ведь нужно было, во-первых, не только проникнуть в незнакомый дом, но и похитить письмо, которое могло быть спрятано хозяином в самом затаенном месте, что привело бы поиски к нулю.

Пастор запаниковал. Он видел дворецкого, часто появляющегося у парадного входа дома Стоу, в окнах то и дело мелькали силуэты слуг, потому-то о том, чтобы тайно пробраться в этот дом, нечего было и мечтать. Пастор чувствовал: необходимо применить хитрость, придумать уловку, с помощью которой можно будет овладеть бумагами старика Кросса. И его осенило! Правда, задумка необычайно рискованная, а рисковать ох как не хотелось, памятуя о том, что желанная цель близка. Пастору вспомнилась драма в доме Кросса, предсмертное выражение лица лекаря. Гримаса беспредельного ужаса и отчаяния! И как ни странно, в тот миг пастору показалось, что отчаяния все же больше, чем страха. Лишь теперь он осознал причину: как тому было обидно умирать именно в минуту, когда уже держал ключ к сокровищам в своих руках и чувствовал себя бесконечно богатым. Из такой вершины, да падать в пропасть… Это ужасно. Потому-то и пастору не хотелось излишне рисковать. Ужасала одна только мысль о том, что его может постичь участь лекаря. Потому-то он и колебался. Но все же решил попробовать.

Прокараулив вокруг особняка Стоу дотемна, пастор отправился домой, будучи уверенным, что за ночь тот никуда не денется, а утром пастор разыграет комедию.

Утром произошла примечательная перемена. Если бы какой-то придирчивый наблюдатель присмотрел за домом пастора, то он наверняка обратил бы внимание, что из дома на этот раз вышел человек не в привычной плоской шляпе и доверху застегнутом кафтане, а монах в длинной монашьей сутане с огромным колпаком-капюшоном на голове. Со стороны пастора это был вполне логичный ход. Если мистер Стоу в первую же секунду узнал при встрече лекаря внешности совершено непримечательной, то теперь при встрече – а она была неизбежной – его, пастора, наверняка узнает. Потому-то трюк с монашьей сутаной пастор считал просто гениальным. Ведь сильно надвинутый на брови колпак фактически полностью скрывал его лицо.

Однако события этого дня начали развиваться по совершенно неожиданному для пастора сценарию. Уже издалека, лишь подходя к дому Стоу, пастор заметил у подъезда экипаж, в который вскоре сел Грет Стоу, кучер хлестнул лошадей и… Тяжелая минута для пастора. Чего только не пришлось ему вмиг пережить! Пожилой человек сорвался на бег и попытался остановить другой экипаж. А что прикажите делать? Упускать добычу? Одним словом, след привел пастора вместе со Стоу в порт, где Грет долго и упорно наводил справки о судах, в ближайшее время отправляющихся на Карибы. Наш новоиспеченный монах старался не отходить от преследуемого ни на шаг, пытаясь не слишком привлекать к себе внимание того, чьей тенью стал, прислушивался к каждому его слову и в конце концов выяснил главное: через три дня к Карибам отправляется судно «Лань», на борту которого Грет Стоу и зафрахтовал себе место.

Все! Дело сделано! Из-под колпака монашьей сутаны раздался облегченный вздох. Уже можно отказаться от рискованного визита в дом Стоу, ведь теперь тот и так никуда от него, пастора, не денется. Теперь все было предельно ясно. По всей видимости, на карте был указан один из островов где-то там а Атлантике, на котором и был зарыт клад. О подобных вещах пастор был наслышан, потому как время на дворе было такое, что даже человек, далекий от морских профессий и всего, что с ним связано, не мог об этом не знать по той простой причине, что о стремительных обогащениях говорили все. Время географических открытий, время захвата и разграбления колоний, время противостояния с Испанией! У всех на слуху были россказни о Золотом флоте, об испанских галеонах, огромные трюмы которых набивались золотом, о фантастических удачах пиратских вожаков, которые чуть ли не на каждом острове зарывали свои сокровища, и о счастливцах, кто находил потом эти клады и сказочно обогащался. То, что и в данном случае речь идет о подобном, пастор почти не сомневался.

Итак, теперь главное – попасть на «Лань». Этим достигались сразу две цели: он, пастор, одновременно будет и приближаться к заветному месту, куда ему все равно рано или поздно нужно плыть, чтобы забрать свои сокровища, и выискивать удобный момент, чтобы завладеть картой. Путь неблизок, времени предостаточно. Во всяком случае, его должно хватить на то, чтобы выбрать благоприятный момент или выкрасть карту, или отправить ее нынешнего владельца на тот свет и беспрепятственно завладеть бумагами Кросса.

И все бы хорошо, да вот сумма, открывающая путь на борт «Лани», была для пастора велика. Но он тут же нашел выход. Резонно заметив, что когда возвратится в Бристоль уже богатым человеком, ему будет просто неприлично жить в таком недостойном его статуса доме, пастор сразу же занялся поисками покупателя для своего особнячка. Все сложилось удачно. Дом продан, место на борту «Лани» оплачено, потому-то, когда наконец-то судно подняло якорь, а вскоре и паруса, пастор, провожая прощальным взглядом тающий Бристоль, ликовал в душе. Интуиция подсказывала ему, что впереди большие перемены, а фантазия рисовала все новые и новые сказочные видения будущего.

6

Для Мери Ньюмен наступила совершенно новая, доселе неведомая ей жизнь. Собственно, она далеко не первая и тем более не последняя, на чью долю выпадает подобный удел. Тот, кто хоть единожды был любим, а главное – сам влюблен беззаветно, тому, вне всякого сомнения, ведомы эти переживания. Подчеркнем: любил именно беззаветно и страстно, а это нечто совершенно иное, нежели просто мимолетное увлечение, флирт, интрижка, любовное приключеньице, к которому зачастую относятся легкомысленно, а разрыв подобных отношений может вызвать лишь легкое разочарование, а не глубокие душевные муки и переживания. Ибо только то можно назвать настоящей любовью, что заставляет душу млеть в предвкушении будущей встречи, забывать все, что происходит вокруг, и только лишь жить ожиданием блаженного мига, каким есть свидание, и чтобы потом, простившись, снова и снова жить ожиданием встречи с любимым человеком. На этом стоял мир, стоит, и, наверное, всегда так будет, ибо в противном случае само человечество может оказаться под угрозой исчезновения.

Впрочем, во все времена существовало огромнейшее количество условностей и надуманных запретов, которые, казалось бы, противоречили здравому смыслу. Любовь – прекраснейшее из чувств, стыдиться его просто глупо, да и чего ради, спрашивается, скрывать их. Душа и тело жаждут объятий с любимым человеком, элементарный целомудренный поцелуй при встрече так сладок и приятен и не должен вызывать осуждений. Ан нет! Людьми понапридумано множество удивительных словосочетаний: «рамки приличия», «правила этикета», «хорошие манеры» и тому подобное. Мери влюбилась в ту пору, когда в обиходе так часто были выражения: «Нет-нет, все должны видеть, что я ушла с бала одна», «Нас могут увидеть вместе», «Вас могут увидеть у моего дома». Здравый смысл подсказывает: ну и Бог с ними, пускай видят, нам то что? В ответ абсурдное: «Что могут подумать люди?» Но и это не худшее из запретов, которые возникали во все времена и в разных странах. Со своим уставом ходить в чужой монастырь, конечно же, негоже, но некоторые из запретов не могут не вызывать удивления у здравомыслящего человека. Взять ту же паранджу или пояс верности. Ревнивые мужья платили огромные деньги кузнечных дел мастерам за эти пояса да ключи к ним, а смышленые жены тут же заказывали дубликаты этих ключей. Кого, спрашивается, обманываем?

Ну, да мы отвлеклись. Пояс верности – это нечто совсем иное, чем девственный поцелуй, целомудренные свидания и непорочная любовь. А именно такими были отношения Мери Ньюмен и Джона Кросса. Может быть, именно поэтому Мери была уверена в том, что не совершила ничего предосудительного, за что бы ее могли упрекнуть, не прятала и не хотела прятать своих чувств к Джону. Высок, строен, красив. Да любая была бы рада оказаться на ее месте! Потому-то она, беззаветно влюбленная, еще и гордилась своим чувством. Чего скрывать? Наоборот, пускай завидуют: этот великолепный юноша принадлежит ей! Вместе с тем не делала секрета и из того, что и ее сердце всецело отдано ему.

Были встречи, была радость и упоение от этих встреч. Томительный день ожидания, прерывающий их, казался вершиной душевных испытаний. И вот пришло испытание, в сравнении с чем те, предыдущие, кажутся невинной забавой. Для влюбленных во все времена самым страшным является разлука. И чем дольше она длится, тем невыносимей муки ожидания. Раньше девушке казалось, что она не сможет прожить без любимого ни единого дня, неделя казалась сроком, барьером, который она не сможет взять никогда. Скорее просто-напросто остановится сердце, а по-другому быть не может. Теперь же счет пошел на месяцы…

Это было что-то ужасное. Более черного периода в жизни еще не было. На склоне лет можно будет только укоризненно усмехнуться – мол, молодость-молодость, это лишь тебе свойственны столь сильные страсти. Но это, опять таки, трезво смотришь на прошлое в зрелом возрасте. Юность же – буря страстей, эмоций, пылких чувств, доходящих порой до самоистязания. Именно это и происходило в данном случае с Мери. В пору было жалеть о своей столь сильной страсти, которая в настоящий момент приносила не столько блаженство, сколько мучения. Это если говорить лишь об одном только душевном, образно говоря, аспекте. Но ведь и это еще не все. Балы, обеды, вечера, выезды в свет – все это как бы перестало существовать для невесты. Нет, она посещала все их, но было ей, мягко говоря, все не в радость. Напротив, созерцание беззаботно и весело кружившихся в танце пар вызывало лишь жалость к себе и сожаление, что ей не суждено вот так же забыться в танце с любимым человеком и вариться в этой всеобщей каше веселья.

Умудренные опытом светские львицы, о которых мы уже вели речь, лишь удивлялись ее самобичеванию, советовали отвлечься от грустных мыслей новым любовным приключеньицем, благо дело кандидаты уже «извертелись на пупе» возле нее, стараясь привлечь к себе внимание, понравиться. Но для Мери они были стеклянными.

Теперь смысл жизни девушки сводился к ожиданию весточки из-за океана, о чем они условились с Джоном при расставании. Поскольку ничего не было, она, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, то и дело обращалась к отцу – мол, что слышно об успехах его выпускников в Новом Свете? Отец только удивленно сдвигал плечами:

– Помилуй, доченька! Какие могут быть новости от них? Ведь времени прошло так мало.

У Мери округлились глаза:

– Вы это серьезно, отец? Ту вечность, что бесконечно тянется с момента их отплытия, вы определяете словом «мало»?! Вы смеетесь…

Мери едва не расплакалась и выбежала из комнаты. Дочь была для отца идеалом. Ни единого слова и действия против воли отца, упреждение всех его желаний, безграничная любовь ощущалась в каждом ее слове и действии, а тут чуть ли не вызов! Нет, она не нагрубила ему, но это так непохоже на их отношения до этого, что показалось отцу скандалом. Но он перестал бы себя уважать, если бы обиделся на нее в эту минуту. Он, конечно же, давно знал о привязанности дочери к одному из лучших своих учеников, да что знал – видел, ибо и слепой не мог не заметить. И хоть в глубине души желал для нее более выгодной партии (самые знатные и богатые кавалеры Бристоля готовы были бросить все свое состояние к ногам девушки в ответ на краткое «Да»), все же считал, что счастье дочери дороже всего этого, потому-то и не ограничивал ни в порывах, ни в действиях. Иной бы на его месте, как умудренный опытом родитель, начал бы наставлять на «путь праведный» непутевую дочь, доказывая усредненную среднестатистическую истину, что первое увлечение, как правило, слепо, почти всегда приносит разочарование, а предмет обожания воспринимается как единственный и неповторимый только лишь по той причине, что он действительно пока – единственный потому как первый, следовательно, и сравнивать-то не с кем. Мог бы посоветовать многое дочери, хотя обычно такие советы дочерям дают матери, но в случае с Мери, мать-покойница, увы, сделать этого уже не сможет. Да, не стоило торопиться с выбором рыцаря своего сердца, лишать себя добровольно всех прелестей, даримых молодостью. Балы, развлечения, флирт с кавалерами, и чем больше их будет стелиться возле девичьих ног, тем больше повода для сладких и горделивых воспоминаний на склоне лет, – все это дается раз в жизни и упускать такую возможность просто глупо.

Любящий отец не настаивал на здравом смысле по той простой причине, что не только безгранично любил дочь и предоставлял самостоятельное право выбора, считая ее для этого достаточно взрослой, но и потому, что видел сам: выбор дочери не так уж слеп. Да, есть более богатые и знатные, как тот же Фрей, один из воспитанников Чарльза Ньюмена, который так долго и упорно добивается расположения Мери, но в таких столько зазнайства и глупого гонора, как опять же у того Фрея, что отец в глубине души чувствовал: нет, с таким его дочь не будет счастливой. А вот Джон Кросс был тем, в кого он сам, откровенно говоря, был по-своему влюблен. Джон был одним из лучших воспитанников Ньюмена в бытность его начальником Академии. Удивительная тяга к знаниям, безграничная любовь к морю, сообразительность и личное обаяние – вот слагаемые успеха, позволившие рядовому казалось бы ученику возвыситься в глазах учителя. Это лишь теперь, взглянув на него глазами дочери, Ньюмен отметил душевную доброту и удивительную легкость в общении с юношей. А во время учебы его мнение о Джоне было сугубо мужским: этот не подведет и не предаст! Потому-то Кроссу, невзирая на молодость и отсутствие опыта, было доверено командование судном, и у руководства Академии практически не было сомнений в том, что юноша справится со столь ответственной обязанностью.

Уже тогда, видя удивительнейшую привязанность дочери к Кроссу, у Ньюмена возникла мысль оставить преуспевающего выпускника при Академии, со спокойной совестью назначить его на одну из приличных должностей, чтобы дочь избежала горького расставания и томительного ожидания. А то, что это будет именно так, любящий отец предвидел уже тогда. Но лишь потом, много лет спустя, придут времена, когда влиятельные папаши начнут усаживать своих родственников и нужных людей в мягкие кресла уютных кабинетов с плотно закрывавшимися окнами, чтобы ветер романтики и перемен не дай Бог не растрепал их гладко причесанные волосы. В те времена руководствовались совершенно иными критериями. Понятия имени, чести и благородства были не пустым звуком. Это имя еще нужно было заслужить славными делами, потому-то Чарльз Ньюмен и решил, что для юноши предстоящие испытания будут отнюдь не лишними. Да и для становления мужского характера больше подходит свист морского ветра в ушах, нежели тишь уютных кабинетов. Ведь именно подобными критериями нужно испытывать человека в своеобразном тесте на то, чего же он все-таки стоит.

Чарльз Ньюмен с легкой душой благословил юношу перед первым в его жизни походом, перед первым большим испытанием. Да и разлука дочери с молодым человеком при всех своих грустных моментах должна была, по мнению отца, стать еще и испытанием на прочность чувств. Ведь где гарантия того, что спустя какое-то время, погрустив малость и убедившись, что одиночество – дело довольно-таки тоскливое и скучное, дочь не соблазнится на ухлестывание какого-нибудь блистательного ухажера и не окунется вновь в океан разнообразных утех, которыми обильно насыщена светская жизнь.

Но случилось то, что случилось, и отец другими глазами взглянул на дочь. После этого мимолетного разговора она перестала для него быть маленькой несмышленой девочкой, озорной и беспечной. Незаметно повзрослев, дочь стала женщиной, и любому родителю рано или поздно нужно смириться с мыслью, что пришло время, когда у повзрослевшей дочери к естественной любви к отцу и матери прибавляется естественное желание любить и быть любимой. Оба чувства святы.

Видя все это, Чарльз Ньюмен взял под контроль всю информацию, поступающую в стены Академии с берегов Нового Света, и приказал немедленно докладывать ему обо всем, что станет известно о выпускниках заведения, отправившихся в Атлантику с особой миссией. Но вестей пока не было. Так проходили дни, недели, месяц, два…

Мери вышивала, когда в комнату зашел отец. Она была настолько увлечена своим нехитрым девичьим занятием, что не сразу и заметила его. Встрепенувшись, дочь была уже готова брызнуть смехом и извиниться перед отцом за свою невольную оплошность, но, взглянув на отца, осеклась на полуслове. Он казался предельно озабоченным, лицо угрюмо и даже растерянно, Мери интуитивно почуяла беду. Холодея, она прошептала:

– Дурные вести? Да?