Золотой остров. Часть 2

– То же, что и здесь. Когда молодого хозяина забрали за поджог, то земли те, как я понимаю, остались брошенные. Вот граф-то и прибрал, наверное, их к рукам. Такие же работы там кипят. Говорят, граф хочет разводить овец и тут же шерсть валять, вот и понастроил здесь всего, чтобы, значит, при месте. И с людьми поступил точно так же. Никого там с прежнего люду не осталось. Это уж точно, ходил туда не раз, думал, может, там все образуется, бывший хозяин вернется, все станет на место. Да нет этого до сих пор, боюсь, что могло случиться самое худшее. Жаль, ежели так. Хороший человек был Уот, жаль… Ох…

Вздох старика был настолько тяжел, что нетрудно было догадаться, что творилось у него в душе. Ему хотелось выговориться, излить душу. Этот незнакомый господин, очевидно, добрый человек, как показалось Ханту, был для старика своеобразной отдушиной. Незнакомец долго молчал, наверное, стараясь переосмыслить услышанное. Видно было, что ему тяжело, что его поразил рассказ старого человека. Что-то знакомое мелькнуло во взгляде богатого господина, но старик не мог вспомнить, где прежде видел этого богача.

– А я собрался к вашим соседям на розыски кого-либо из старых рабочих бывшего хозяина…

– Нет-нет, господин, никого вы там не встретите, уж столько я перебродил там, поэтому знаю. С наступлением холодов все ушли. Старые жилища разрушены, а на их месте началось строительство, и людям негде оказалось зимовать. Правда, уже к холодам почти готов был новый дом. Вот тот, что на месте сгоревшего. Но там никто не живет. Только граф останавливается, когда изредка приезжает.

– Ну, а куда ушли люди? Может, ты, старик, хоть о ком-либо что-то знаешь?

– Нет, господин. Все разбрелись кто куда горазд. Большинство ушло в город. Там хоть в какой никакой трущобе от холода можно схорониться.

– Может, кто умер за это время, вспомни, старик. Женщина была преклонных лет в доме твоего соседа. Мэйми Лазроп. Какова ее судьба, старик?

– Да! Как я мог забыть? Прости, господин, запамятовал. Совсем старый, голова подводит. Конечно, я ее знаю. Это было накануне холодов. Она и здесь, у нас, бывала. Говорила, что слышала о каком-то приюте на окраине Лондона, в котором можно найти пристанище на зиму. Да, да, как я забыл! Она не одна, с ней пошли многие из тех, кто служил моему хозяину. Но, конечно же, не все. Некоторые уже раньше покинули эти земли, многие остались с надеждой, что все образумится, но так и не дождались, при первых холодах тоже пропали. И вот я один.

На этот раз тяжело вздохнул не только старик, но и его собеседник. Прошло несколько томительных минут, во время которых молодой господин, по всей видимости, принимал какое-то решение. Наконец, он заговорил.

– Стало быть так, старик. Человек, я вижу, ты добрый, и я просто обязан помочь тебе в такую тяжелую для тебя минуту. Вот, возьми, – и незнакомец достал из кармана камзола увесистый мешочек с характерным звоном внутри и сунул в руки растерявшемуся старому человеку. – Золота здесь столько, что тебе хватит надолго. Сейчас я занят неотложными делами, но позже я разыщу тебя, старик. Я обязательно тебя разыщу. – И поразмыслив еще минуту, он начал снимать с руки дорогие перстни и складывать их на раскрытую ладонь остолбеневшего старика. – На всякий случай держи это. Мало ли что может случиться. Только прячь. Иначе тебя попросту ограбят и дело с концом. Или и того хуже, отправят на тот свет из-за всего этого. Будешь помаленьку менять все на деньги, это позволит провести остаток жизни без лишений. Всего доброго тебе, старик. Не поминай лихом и спасибо тебе за твой рассказ.

Незнакомец снимал перстни до тех пор, пока не освободил все пальцы. Подарок был сверхщедрым. Неожиданно для старика он обнял его, крепко прижал к себе, так же неожиданно освободил от объятий, резво прыгнул в коляску, бросил кучеру: «В Лондон!», и тот, развернувшись, пришпорил лошадей. Старик долго смотрел вслед утопающей в клубах пыли коляске и не мог отойти от шока, вызванного неожиданной щедростью проезжего.

Оба, старик и незнакомец, были так увлечены своими мыслями, что совершенно не заметили, как чужие глаза ловили каждое их движение. Тем более не услышали приказа, отданного тихим, но властным и твердым голосом:

– Догнать коляску. Живо!

Прошло несколько недель после появления Штей-лы в трактире «У Матильды». Она все еще не могла прийти в себя после побега и удара при падении с обрыва. Какая-то заторможенность, безразличие к происходящему вокруг – все это вместе проявилось в нежелании покидать дом, где ее приютили. Штейла волокла кучу повседневной работы с покорностью пахотной лошади, заступившей в круговую борозду. Однако все или почти все она делала как бы с шорами на глазах, что-то мешало ей задышать легко, в полную грудь.

Сердце девушки словно забыло свои прежние привычки. Как мечтала она раньше вырваться из своей божьей темницы! Вырваться и стремглав умчаться в Лондон, чтобы побыстрее разыскать Уота и мать, помочь им. Теперь же, когда такая возможность появилась, Штейла никуда не спешила. Будто птица, чьи перья стерты прежней борьбой в кровь, опустила их безропотно и безучастно. Личный душевный покой и отдых были столь необходимы для измотанных вконец нервов, что простим ей эту слабость. Нам ли судить за это промедление девушку, хотя, забегая вперед, скажу: оно станет роковым в судьбах наших героев.

Вскоре однако Штейла стала подумывать, что засиделась здесь, но все же решила еще повременить. С одной стороны хотелось быть благодарной, отплатить хозяевам за все, что они для нее сделали, с другой же – хоть и уставала после нелегкого труда, но внутренне, душевно все же отдыхала. Никто ни о чем ее не расспрашивал, не надоедал, она могла побыть наедине с собой, чего ей очень хотелось. Ведь не в счет болтовня с овцами и поросятами. Бессловесные твари, благо, не умеют язвить и ехидничать. Самое главное в таких разговорах было то, что большую часть рассказа можно представлять мысленно и не облачать в слова. Поросенку можно было сказать что-либо ласковое и после этого заново представлять себе эпизоды прежней жизни, заново переживать все страхи и все блаженство. Поросенок будет тыкаться в юбку мордочкой, преданно смотреть на Штейлу своими кроткими прозрачными глазами, и у нее будет ощущение, что ее поняли.

Обязанности Штейлы были связаны в основном с уходом за животными: накормить, убрать. Иногда Матильда ставила ее у плиты, заставляла заниматься стряпней. Девушка покорно все исполняла. Обслуживать посетителей трактира ей не приходилось, но она и не стремилась к этому. Хотя иногда, хлопоча на кухне, слышала веселые голоса, доносящиеся из зала, залихватские россказни, которые то и дело прерывались взрывами смеха. Видать, весельчаки были мастерами своего дела. В такие минуты Штейле хотелось быть там, с ними, слушать и смеяться, окунуться в атмосферу горячего гулянья. Иначе зачем же она, притаившись здесь, возле котлов, виновато оглядывалась (не видит ли кто?), прислушивалась к веселому гомону путешествующего люда и… завидовала. Вот, мол, какая задорная жизнь кипит там, за этими стенами, а она, глупая, никак не может отряхнуться от печальных воспоминаний. Да, мать игуменья все-таки сделала свое дело. Не только отняла у Штейлы кусочек жизни, притом лучшей ее поры, но и оставила след в душе, который, как заноза, будет долго саднить и мучать.

Вечер выдался дождливым и ветреным. Невзирая на весну, ненастье разгулялось вовсю. Серая мгла, которую едва ли можно назвать весенней, пронизывала все вокруг. Казалось, она ополчится против солнца, и оно не в силах разорвать ее в клочья. Наверное, из-за такой скверной погоды многие решили воздержаться в этот день от поездок. Во всяком случае за целый день никто не свернул с дороги во двор и не переступил порог трактира.

Начало темнеть, и Матильда подгоняла Джоуша и Штейлу быстрее управляться на подворье да перебираться в дом. Пора было ужинать и отдыхать. Внезапно планы нарушились прибытием гостя, которого уже никто не ждал в столь поздний, а главное – ненастный час. Послышался шум, чертыханья и проклятия всадника, свернувшего во двор. Джоуш сразу же бросился помогать столь позднему гостю слезть с лошади.

– А, дьявол! – то и дело досадовал тот. – Угораздило же меня отправиться в путь в такое неподходящее время! Ф-у-у. Спасибо, спасибо, дружок. Отведи-ка ее в конюшню, любезный, да накорми получше. Не жалей сена, я хорошо заплачу.

На путника было страшно смотреть. Его дорогой костюм промок до ниточки. Раскошный галун на шляпе намок, жалко и неуклюже повис, по нему то и дело сбегали струйки дождя. Однако под грязной и мокрой одеждой угадывалась величавая осанка, гордо поставленная голова, повелительный взгляд выдавали благородное происхождение. Матильда, как ужаленная, завертелась возле гостя.

– Пройдемте в дом, господин! У меня вы сможете согреться, утолить голод, провести ночь. Любое ваше желание, господин, будет выполнено.

– Благодарю вас, хозяюшка, это именно то, что мне нужно.

– Вот и хорошо. Штейла, возьми у господина поклажу, помоги ему.

– Что вы, разве я позволю этой хрупкой мадемуазель поднимать такой груз! Нет, сударыни! Проводите-ка меня лучше скорее в дом.

Зал трактира встретил гостя блаженным теплом и уютом. Надоедливый дождь и пронизывающий ветер оставались за закрытой дверью.

– О, матерь божья, какое блаженство!

Путник бросил на первый же стол свою шляпу, из-за чего поднялся фонтан брызг, сел поближе к камину, величаво возвышавшемуся своим вытянутым колпаком в углу зала.

– Эх, огоньку бы, хозяюшки, огоньку бы, родимые. И чем быстрее вы это сделаете, тем больше золотых монет высыплю я на эту столешницу.

Матильде не нужно повторять дважды.

– Штейла, живо огонь разведи! Шевелись!

Девушка уловила в интонации своей хозяйки нотки, которых раньше не замечала. Голос ее выдавал настоящее волнение, что было странно для вечно невозмутимой Матильды. Но эти наблюдения не помешали девушке проворно броситься исполнять волю гостя.

Тот придвинул стол ближе к огню и расслабленно вытянул ноги прямо к самим языкам пламени. Откинулся на спинку стула и запрокинул от удовольствия голову.

– О, матерь божья, мечтал ли я об этом несколько минут назад?!

Долго длилась блаженная минута, а что была она для него именно такой, глупо сомневаться, раз предлагал за нее щедрую награду.

Матильда гремела на кухне горшками, и совсем скоро стол был накрыт. Пришелец удовлетворенно потер руками:

– Вот это хозяечки! Вот это умницы!

Он придвинул большую дорожную суму, которая была забрызгана грязью не менее, чем камзол и, покопавшись там, извлек довольно увесистый мешочек, откуда достал горсть золотых монет, небрежно бросил их на стол. Несколько упало на пол и долго еще катались там, а Матильда, с отвисшей челюстью, затаив дыхание, наблюдала, как последняя монета заканчивала свое движение, издавая характерный, ни на что иное не похожий звук, когда амплитуда движения возрастает и в конце концов захлебывается в самой высокой точке. В это время загремел дверью Джоуш и тоже застыл у порога, зачарованный золотым перезвоном. Прошло несколько минут, прежде чем к нему вернулся дар речи.

– За лошадь не беспокойтесь, она в конюшне, а уж касаемо сена, то я не поскупился.

– Ну, вот и хорошо. За это еще пара золотых. На рассвете я продолжу свой путь, но к этому времени одежда моя должна быть чистой и сухой. Надеюсь, я понятно объяснил?

– Да что вы, господин, куда уж понятнее! Все будет исполнено. Джоуш, неси блюда на стол. Живее, живее! А ты, Штейла, ступай к себе наверх. Ступай, детка. Уже поздно, пора тебе ложиться. Намаялась за день. Что еще желаете, господин? Стряпня у меня отменная. Возможно, вина изволите? К хорошей пище что может быть лучше?

– Верно, хозяйка, говоришь. Странное дело получается: весь вымок, а во рту пересохло. Меня сейчас высушим, а горло, наоборот, промочим.

– Вот и прекрасно. Что прикажете подать? Ром, виски, джин, кальвадос, пунш, виноградная водка или можжевеловая настойка? Или вино изволите? У меня прекрасные вина из Франции. Из Шампани и Бургундии.

– Бургундское, думаю, будет в самый раз.

– Слушаюсь, господин. Сию минуту подам. Ну, чего ты околачиваешься здесь? Я ведь сказала: ступай к себе наверх, Штейла, не гневи меня.

Такой Штейла видела Матильду впервые. И дело даже не в том, что она нагрубила ей. Штейла тонко чувствовала настроение людей, их душевное состояние. Какой взволнованный был голос у хозяйки, какое внутреннее напряжение сквозило в нем! Такое испытывают люди, готовясь к какому-то рискованному шагу.

– Да, да, конечно, – засуетилась Штейла, благоразумно решив сгладить минутное замешательство. – Я и правда с ног валюсь. Доброй вам ночи.

И девушка проворно взбежала по лестнице на второй этаж. Но ни о каком сне и речи теперь не могло быть. В ней пробудился азарт охотницы, сродни тому, что она испытала, подслушивая у дверей кельи игуменьи. Штейлой овладело предчувствие, что сейчас должно произойти что-то особенное, из ряда вон выходящее. Уже никакая сила не могла удержать ее. Штейла тихонько, на цыпочках, стараясь не быть услышанной, пробралась через весь коридор второго этажа и, достигнув лестницы, которая находилась в другом крыле дома, стала тихонько спускаться. На полпути лестница раздваивалась и узкая ее часть вела на кухню. По ней Матильда доставляла еду прямо в номера второго этажа для посетителей, которые опасались посторонних глаз. Присевши на ступеньку, девушка убедилась, что вся кухня с этого места хорошо просматривается, и она сможет, сидя здесь, наблюдать за всем происходящим. Впрочем, что значит за всем? Ничего особенного не происходило, разве лишь действия хозяйки были любопытнее обычного. Большая и увесистая кружка, наполненная бургундским – это дело понятное. А вот дальше произошло нечто, заставившее Штейлу содрогнуться. Матильда очень проворно для своей комплекции вскочила на стул, открыла дверцу одного из шкафов, подвешенных почти под самым потолком, и достала небольшой флакончик с темной жидкостью. Быстрым движением пальцев откупорила его, часть содержимого вылила в кружку с бургундским и спрятала на прежнее место. Что за лицо было у Матильды в это время! Хотя и видела его Штейла лишь в профиль, оно заставило ее содрогнуться. Мгновенье хозяйка постояла на месте, перевела дух, напустила на лицо благодушный вид, растянула губы в улыбке и поспешила с кружкой бургундского в зал. Штейла оцепенела от ужаса, понимая, что сейчас должно произойти. Но что она может сделать? Бежать предупредить путника об опасности? Но это смертный приговор себе. Вспоминая зловещее лицо Матильды, девушка отдавала себе отчет, что ждать не придется, если нарушить планы хозяйки завладеть золотом.

Замешательство длилось минуту. Боясь не упустить время, пока еще гость не успел выпить отравленного вина, Штейла проворно взбежала по лестнице вверх, в несколько прыжков (все же стараясь не сильно при этом шуметь) преодолела коридор и спокойно, как ни в чем не бывало, не торопясь, стала спускаться в зал.

Матильда как раз ставила кружку с вином перед гостем, а увидев Штейлу, переменилась в лице:

– Что такое? Ты же хотела спать! Ступай к себе наверх, негодница! Ступай, я сказала.

Девушка продолжала спускаться.

– Чего вы сердитесь, хозяйка? – тон ее был спокойным и обезоруживающим. Нельзя даже было заподозрить в словах девушки скрытого умысла. – Да, я хочу спать, но в такой же степени хочу и кушать. Целый день мне присесть не пришлось, неужели не заработала куска хлеба?

С этими словами Штейла отодвинула стул, который находился рядом со столом, за которым ужинал путник. От удивления Матильда в первое мгновение лишилась дара речи.

– Ты что же, дрянь, рядом с таким знатным господином собираешься ужинать? Неслыханная наглость! Вон отсюда! Вон!

Но Штейла не столько слушала ее, сколько наблюдала за гостем. Пока он, увлеченный происходящим, не прикасался к вину, но в следующее мгновенье рука потянулась к бокалу.

– Знаете, сударь, я недавно слышала, как гости ругали наше бургундское, уверяя, что оно прокисшее, – обратилась она к господину. – А вот шамберн, клоде-вужо, воллене – свежие, только что привезенные. Подождите минутку, я сейчас вам подам… Какое?

Улыбка девушки была столь обворожительной, что гость, трижды люби он бургундское и в такой же степени ненавидь все остальные французские вина, не смог устоять. Он даже растерялся от такого поворота событий.

– Полагаюсь на ваш вкус, сударыня, – только и сказал.

Штейла улыбнулась:

– Я быстро. Подождите.

Она взяла кружку со стола гостя, который не сводил с нее теперь глаз, и удалилась на кухню. Быстро сунув отравленный напиток под один из столов, налила первого попавшегося под руку вина, поспешила в зал. На Матильду и Джоуша жалко было смотреть. Хозяйка сделала еще одну попытку завладеть ситуацией.

– Да как ты смеешь здесь распоряжаться! Гость не желает слушать твою болтовню!

– Отнюдь! Напротив! – горячо возразил тот, беря из рук Штейлы кружку, немного отпивая и приглашая ее сесть к его столу. – О-о! Превосходное вино! Благодарю вас, сударыня. – Внезапно он застыл в замешательстве, взглянул на принесенное вино, снова отпил, посмотрел удивленно на Штейлу, улыбнулся и крякнул. – Превосходное вино!

Штейла заметила, что гость не сводит с нее горящих глаз, но старательно делала вид, будто ее внимание поглощено пищей. Гость как зачарованный уставился на девушку, вдруг оторвался от своего занятия и обратился к Матильде и Джоушу:

– А вы ступайте, займитесь своими делами, я позову вас, когда сочту нужным.

Но те были в таком шоке, что не могли двинуться с места. Гость удивленно вскинул брови:

– Разве я недостаточно заплатил, чтобы мои приказы исполнялись незамедлительно?

– Да, да, господин, да.

Матильда засуетилась и забегала, перед этим залепив затрещину Джоушу.

– Ты что, дурак, не слышишь, что господин приказал? Ступай на кухню и займись делом!

Сама же принялась протирать столы в зале невдалеке от того, за которым ужинали гость со Штейлой. Впрочем, столы были абсолютно чистыми и не нуждались в такой заботе. Но на Матильду гость уже не обращал никакого внимания.

– Не могу понять одного: вы, сударыня, с вашей красотой в таком захолустье.

Штейла вздохнула:

– Это трудно объяснить, мистер…

– Лейн, сударыня. Барон Джейбс Лейн, к вашим услугам.

– Так вот я и говорю: объяснить это трудно, господин барон. Почти невозможно. Не расспрашивайте меня лучше ни о чем, прошу вас. Я с удовольствием поужинаю вместе с вами, но большего вы от меня не требуйте.

Барон истолковал эти слова по-своему. Он разочарованно поднял голову, прервав трапезу.

– Однако! – удивленно произнес. – А я расценивал ваше возвращение как шаг к сближению, повод завести со мной разговор. Не скрою: вы сами дали мне надежду. Как прикажете понимать вас?

Штейла, неискушенная в подобных переделках и мало разбирающаяся в хитроумных словосплетениях, совершенно ничего не выудила из этого потока слов.

– Простите, господин барон, но мне немного непонятны такие разговоры. Скажите попроще, и я вас пойму.

Штейла была поглощена больше ужином, нежели беседой, и это начинало бесить гостя. Он настроился на внимание к своей персоне со стороны этого юного божества, она же преспокойно уплетала курью ножку и больше не дарила его чарующими взглядами.

– Да чего уж яснее, мадемуазель! У меня есть золото, много золота…

– Вот оно-то вас едва и не погубило. – Штейла произнесла эти слова негромко, чтобы не слышала Матильда. Но та, пережив первое потрясение и боясь, что ее замысел открылся, немного успокоилась, поняв, что между гостем и Штейлой ведется пустой разговор.

– Теперь уже я не понимаю, о чем вы говорите. Давайте будем откровенны. Я согласен на любую сумму, предложенную вами.

Штейла была искренне удивлена.

– О какой сумме вы говорите? Хозяйке заплачено сверх здравого смысла. И вообще, как это вы, столь знаменитый и богатый господи, путешествуете сами? Мало ли что может произойти в пути…

Штейла управилась с ужином, отодвинула миску и теперь уже внимательно посмотрела на своего собеседника. Тот, увидев это, облегченно вздохнул.

– Ну, теперь вы будете более внимательны, мисс…

– Штейла. Штейла Сиддонс. Нет-нет, я не баронесса, – решила пошутить она. – Во всяком случае пока…

– О, даже так? Это намек?

– Да что у вас за разговоры такие! Какие намеки? Неужели мы не можем нормально поговорить?

Барон улыбнулся.

– Ну что же… Вот вы спрашиваете, почему я один путешествую. У меня довольно беспокойный образ жизни, и иногда промедление в делах чревато немалыми убытками. Приходится, бывает, сломя голову скакать в непогоду, не заботясь об удобствах. Хотя от них, скажу откровенно, никогда не отказываюсь. Вот и сейчас, например, продрог и просто жажду лечь в сухую постель. Готов, кстати, отдать большое количество золотых монет, чтобы мне в этой постели было не одиноко.

И барон швырнул на стол небольшой, но туго набитый мешочек.

Штейла резко поднялась. Уж больно циничными, на ее взгляд, становились ухаживания. В порыве гнева Штейла хотела ответить что-то резкое, но передумала.

– Я прощаю вам, барон, вашу дерзость. Вы не заслуживаете моей жалости, и все же я не желаю вам зла. Пусть сопутствуют вам всевозможные успехи в ваших делах, прошу об одном: будьте осторожны в выборе вин, особенно, если пьете их в незнакомых местах. Пуще всего остерегайтесь в таких случаях бургундского.

И Штейла поспешно поднялась к себе в комнату. Гость еще долго изумленно смотрел на опустевшую лестницу, по которой она только что поднялась, и не мог прийти в себя от удивления.

Спустя несколько минут он наконец оторвал взгляд от лестницы, взглянул на стол, заметил свои деньги, снова сунул их в карман, сделал попытку подняться, но вспомнил о вине, потянулся к кружке и жадно отпил. Промочив кончики усов, он вытер их, опять устремил взгляд на лестницу.