Чуров и Чурбанов

– У тебя не люди, – негромко донеслось до полковника.

Загорелись огоньки тонированной девятки.

– Ничё не боятся, – прохрипел полковник. – Придёт наше времечко.

В глубокой задумчивости он нажал на кнопку 19 и добрался до своего этажа. Створки лифта разъехались, и полковник увидел перед собой сына с комком тетрадной бумаги в руке. Сын был очень бледен. Из квартиры доносились рыдания.

* * *

Чуров поднял деда, Аги помогла его раздеть. Сухая плоть тлела под грязной майкой. Чуров смазал густо-коричневую сухую кожу раствором. Наложил присоски на руки, на левую ногу, на грудь. Окно старинное, с медными затворами, краска выщербленная, карниз дырявый, ржавый, – огромное окно, огромнейшее. Подоконник широкий. На подоконнике… Чуров вгляделся и отвёл глаза. М-да.

Дед зашевелил губами и открыл глаза.

– Коля, – утробно булькнул он, покосившись на Чурова. – Когда пензия? По каким числам?

– Двадцать девятого, – прошептал Чуров, хоть он был и не Коля.

– Коля, – пробулькал дед, тараща глаза, – у меня это… болит это…

– Голова? Ноги, спина?

– Вот тут болит, – пробулькал дед и положил громадную заскорузлую руку на грудь. Рука ходила ходуном.

– Он на таблетках, возможно, – предположил Чуров. – Голос слышишь, ему горло сводит и губы. Без него беспокоится, спать не может.

– На галоперидоле он был, – сказала Аги.

Они выпрямились и нечаянно встретились взглядами.

– Может, лучше его вернуть, раз ты знаешь куда? – предложил Чуров.

Аги покачала головой.

– Некуда его возвращать. Только хуже будет.

– А можно меня из-под люстры перевести куда-то? – подала голос баба Валя. – Сматрикась там трещины какие. Как грянется на меня прям… Я спать не буду, я боюсь. А утром придут за мной, прийти должны. Там отдать должны, деньги-то. За телевизор.

Бабу Валю некоторые считали ведьмой – за то, что она, по слухам, умертвила двух человек. Но на вид в ней не было совершенно ничего зловещего. Это была древняя женщина, работавшая ещё в блокаду. Дочь и внук её умерли, но сильнее всего она переживала за аквариум и телевизор. Чуров иногда по её просьбе приносил белого хлеба. Однако хлеб всякий раз был не тот.

– Эта люстра уже давно там висит, – Аги. – Не бойтесь.

– А на окошке кто там у вас сидит курит? Это сестра ваша тоже? Скажите, чтоб не курила!

Чуров перевернул её, подложил поудобнее ветхое полотенце под спину.

– Никто у нас на окошке не курит, – Аги быстренько, и Чуров кивнул, и оба старательно отворотились от окна, потому что действительно сидит и курит, дым выпускает в неровную трещину-щель. И она, на подоконнике сидящая, посмотрела потом на люстру, и люстра покачнулась. Слегка. И трещины на потолке напряглись, набухли, как вены у бабы Вали.

(Чуров проснулся и обнаружил, что он на лекции. Положил голову щекой на парту. Внизу появился автомат по продаже кофе. Ново… введение… в кардиологию. Итак, на прошлой лекции. Мы разобрали. А сегодня мы разберём. Толстая чуровская щека расплющилась. Её грел стоящий рядом тёплый коричневый стаканчик с мутным бурым кофием. Стенка стаканчика запотела. Левая коронарная артерия начинается из левого заднего синуса Вальсальвы. Чуров как во сне услышал голос лектора, он знал – надо бы приподняться и что-то бы да записать, да вот хоть кофе отхлебнуть. Она представляет собой широкий, но короткий ствол длиной обычно не более 10–11 мм. Мятная конфета жгла расплющенную щеку изнутри.)

Чуров вздрогнул и проснулся спустя две секунды в зале девятого отделения. ЭКГ пишется. А невидимая сестра, что на подоконнике, так и сидела себе нога на ногу, курила молчаливо и терпеливо. Ты своё дело делаешь, а я своё. За окном воздух сгустился до сини, сухо и морозно, мелкий острый снег начался, чуть подзамело по крышам, немного побелело. А в зале девятого отделения тепло и душно. Острый запах мочи немного разбавлен свежестью сквозняков. Старик лежал закатив глаза. Небритые щеки изменили цвет. Чуров быстро наклонился к нему.

– Отец! – позвал Чуров громко, потряс за плечо. – Эй! Не надо, вот это вот не надо… Эй, отец!..

5. Тестомешалка

Дом, где Чурбанов устроил офис, был мрачным и ветхим шестиэтажным кирпичным строением неподалёку от «Балтийской». Входя с узенькой улочки в подворотню, визитёр попадал в маленький тёмный двор, где ничего не было, кроме бетонной клумбы, забитой залётными сухими листьями, и кучи битого кирпича. Над двором, в квадрате неба, висели провода. С трёх сторон стояли жилые дома, а с четвёртой во двор выходила стена хлебозавода. Оттого на дворе и на лестницах всегда пахло дрожжами.

Хлебозавод был о шести этажах, и круглые сутки во всех его окнах горел квадратный, напряжённый, ярко-жёлтый свет. Трижды в сутки в недрах хлебозавода, в самом большом цеху, начинала работать тестомешалка. Хлебозавод был сердцем этого тёмного, полуразрушенного квартала под снос, а тестомешалка – сердцем хлебозавода, и вот трижды в сутки, в десять утра, в шесть вечера и в два часа ночи, ровно в два, начинался замес: ровные мощные и тугие толчки сотрясали стену дома и сам дом. Глухо и густо: бух, бух, шмяк – через два раза на третий, – и подрагивали стулья, и свет помаргивал, потому что тестомешалка ощутимо сосала электричество. А на другой стороне дома спокон веку была булочная хлебозавода, и там продавали свежие булки и пшеничную водку.

И туда ходила баба Валя, которая всю жизнь, с самой блокады, работала на хлебозаводе. А хлеб был для бабы Вали богом. И он был её сердцем. И хлеба она покупала многовато, про запас, заплесневелым белым мякишем она кормила окрестных голубей. Но дочь бабы Вали вместо хлеба жрала водку, а внук бабы Вали отверг и водку, и хлеб, всему этому предпочёл «крокодил» и дома у бабки появлялся редко – обычно в дни пенсии.

Комната бабы Вали находилась прямо над офисом Чурбанова. Однажды вечером Чурбанов пришёл в офис и увидел, что с потолка капает зелёная вода. Баба Валя никогда их не заливала, и Чурбанов, беспокоясь, решил проверить – что с ней.

К тому времени баба Валя уже сильно состарилась. Когда она шла за едой через подворотню, то часто останавливалась и держалась за стену. Магазин-то находился совсем рядом, в том же доме, только с улицы. Чурбанов иногда предлагал бабе Вале сбегать за неё купить продуктов, но баба Валя всегда отказывалась. Сбивчивые её возражения сводились к тому, что Чурбанов того, что ей надо, не купит, а накупит не того, и ей, баба Вале, будет неудобно, да и есть она привыкла привычное, а непривычное привыкла не есть. А к тому же, если ей не ходить в магазин, то где же тогда ей повод погулять по подворотне, послушать ветер, увидеть тени при солнце.

Хотя вообще-то так складно баба Валя не объяснялась. Она говорила не очень членораздельно. Смысл ее речей Чурбанову приходилось угадывать.

Беспокоясь, Чурбанов вышел снова во двор, оттуда зашёл в дырявый мрачный подъезд. Во дворе собака, урча, глодала крупную кость. В подъезде было очень сыро и темно. По выщербленным покатым ступеням, хватаясь за гвоздеватые перила, Чурбанов поднялся на пролёт вверх. Вот и площадка первого этажа. Попытался нашарить звонок в квартиру бабы Вали, но рука наткнулась на что-то шероховатое, колкое. Звонок был напрочь выжжен, кнопка расплавлена до проводов. Чурбанов достал зажигалку. Теперь он увидел, что сгорела вся дверь. Дермантин выгорел и обуглился. Полопались тонкие струны, делившие его на ромбики.

– Суки какие, – проговорил Чурбанов вполголоса и постучал в дверь ногой.

Звуков не было так долго, что Чурбанов решил уже вызывать милицию. Но тут он услышал близкий кашель. Оказалось, что баба Валя давно стоит у самой двери. Чурбанов затаил дыхание – и баба Валя на той стороне тоже затаила дыхание. Но, понимая, что кашель выдал её, она вдруг не выдержала и закричала надтреснутым голосом:

– Жгите! Жгите! Можете хоть всё пожечь! У меня ничего нету! Не буду подписывать! Я вам говорила, у меня нет ничего!

– Баба Валя, – позвал Чурбанов. – Это я, директор Чурбанов. (Директором Чурбанов называл себя ради бабкиного доверия.) Впустите, пожалуйста. У нас течёт что-то зелёное с потолка.

Дверь приоткрылась, но света Чурбанов не увидел.

– Входите, – сказала баба Валя хрипло.

Чурбанов прошёл за ней через прихожую в маленькую комнату. Всё в ней было разгромлено. Под ногами блестело и хрупало стекло. В комнате было холодно. Свет не горел, а светло было оттого, что за окном, напротив, горели все квадратные жёлтые окна на хлебозаводе. Сочились сквозняки. Валялись обрывки тюля, битой пластмассы, какие-то игрушки. Окно тоже было разбито, правда, внешнее стекло вроде бы не выпало, а только треснуло. Дрожжами здесь пахло ещё сильнее, чем на лестнице и во дворе. Баба Валя была в пальто и валенках.

– Кто вам окна побил? И почему так мокро?

– Это аквариум, – сказала баба Валя так же хрипло и, Чурбанову показалось, горестно. – Уж рыбы-то не было. Одна вода. Петин аквариум был. Это за кредиты за эти за все. Это эти, которые… это дьяволы. Ничего у меня нету, больше нету ничего. Одна вода. Телевизор уже унесли у меня. Я при чём здесь, Петя умер давно. Стёкла побили. Подписывать я ничего не собираюсь, даже не предлагайте.

– Коллекторы? – догадывался Чурбанов. – Кредиторы? Петя умер? Когда?

– Давно уже умер, – сказала баба Валя. – Вот. Посмотрите. Одно стекло. Телевизор унесли, аквариум разбили. Всё разбили, – повторяла баба Валя, стоя в валенках посреди комнаты. – Вы дьяволы. Вы понимаете, что у меня нету ничего? – Чурбанов почувствовал, что баба Валя не очень хорошо соображает, кто перед ней. – Чего мне подписывать, когда телевизора уже нет, вы всё унесли…

– Баба Валя, это я, директор Чурбанов, сосед снизу, с фирмы, – ему показалось, что если баба Валя узнавала его раньше, то может узнать и сейчас, но нет:

– Вот, – баба Валя схватила его за рукав и заволновалась. – Видите? Вот это вот что, по-вашему, такое? Это вот телевизор ваш… Это вот ваши кредиты… Что вам ещё от меня нужно? Если Пети уже нет. То чего подписывать-то. Я всю жизнь на хлебозаводе, с блокады, проработала. Хлебозавод – это сердце города. Если хлеб есть, то и город живёт. А вы суки, дьяволы…

Чурбанову стало слегка не по себе. Баба Валя трясла его за рукав. В свете окон завода напротив глаза у неё косили и поблёскивали, и белёсые волосы тоже блестели, выбиваясь из-под шапки. Картина ясна. Давят на неё, чтобы квартиру отдала. Достанут бабулю до печёнок, она подпишет, не читая, и пойдёт бомжевать. А ей, пожалуй, и подворотню не пройти, и зимы этой она не переживёт.

– Давайте сделаем так, – сказал Чурбанов и высвободился из баба-Валиной щепотки. – Я схожу принесу хоть фанерку какую-нибудь. Окно прикрыть. А то тут очень холодно. Понимаете? А завтра электрика вызову. Если они придут, – Чурбанов попытался посмотреть бабе Вале в глаза и загипнотизировать её, но не смог поймать косой взгляд, – вы ничего не подписывайте! Я завтра найду вам адвоката, баба Валя!

Хорошего! Мы с вами возьмём их и просто выставим. Ладно? Мы их просто выкинем. Этих коллекторов или кто они там. А может, это просто бандиты.

– Бандиты, – подхватила баба Валя. – Аквариум мне разбили. А я при чём. Чего подписывать.

– Да-да, вот именно, – Чурбанов для верности несколько раз кивнул. – А пока – фанеру. Ладно? Чтобы в окно не дуло. Сейчас принесу и чуть-чуть заделаю. Ладно?

– Сходи в магазин, – вдруг сказала баба Валя. – Белой булки мне купи и маленькую. Магазин-то открыт?

– Открыт, куплю.

– Ну вот, – баба Валя притиснулась ещё ближе, подняла голову, так, что Чурбанов в свете окон хлебозавода с улицы мог теперь хорошо разглядеть ее лицо и белые патлы. – Водочки и белой булки принеси. Денежки я тебе отдам. У меня есть.

– Хорошо. А может быть, ещё что-то нужно? Я список напишу, баба Валя, всё строго по списку.

– Нет-нет, ничего больше не нужно. Больше ничего не нужно. Всё у меня есть, мне ничего не нужно. Только белой булки и маленькую. А то купишь, что мне не надо. А мне булку надо, белую. И маленькую. Это любую можешь, любую.

Чурбанов выбежал из подъезда, завернул в подворотню, дошёл до магазина. Магазин был старенький, провинциальный. Там настоялось то же сонное, хлебное комковатое тепло, что виднелось в окнах. Над жёлтым прилавком с крендельками в пакетах дремала продавщица в синем кокошнике. Солёные огурцы мокли в жестяном пятилитровом бочонке. Водки и коньяки стояли под ключом, за слегка обляпанными стеклянными дверцами.

– Булку и маленькую, – сказал Чурбанов, и вдруг почувствовал что-то странное, как будто это не он гипнотизировал бабу Валю, а она его. И как будто он на самом деле был не в магазине, а где-то ещё. Отчего-то сильно ёкнуло и быстро-быстро забилось сердце.

Чурбанов заторопился, схватил товары и выскочил в дверь. Тут же перед его носом в подворотню въехал мерс цвета «вишнёвая кровь». Чурбанов выждал, пока проедет, заскочил в подворотню, оттуда, пока те парковались в крохотном дворе, – в подъезд.

– Вот, – сказал он, выкладывая на стол булку и водку. – Принёс.

Баба Валя всё стояла посреди комнаты.

В дверь громко постучали. Повторили ещё громче.

– Стойте здесь, – велел Чурбанов бабе Вале.

Он вышел в прихожую.

– Кто там? – проорал он прямо в дверь.

Трое, а может, и четверо. Чурбанову было не страшно, но довольно-таки противно. Четверо, со стволами небось.

– Бабка, кто там у тебя? Эй, открывай. Нас много, – слышалось с той стороны двери.

Чурбанов внезапно развеселился. Он дёрнул дверь на себя, и чуваки, а их было только двое, ввалились в прихожую.

Чурбанов кинулся пожимать им руки. Первый был квадратный и только казался грузным, а передвигался вороватой паучьей побежкой. Другой был прямоугольный, возвышенный. Когда он стоял рядом, то похож был на человека, и даже неплохого, особенно в профиль.

– Приятно видеть коллег! – веселился Чурбанов, пожимая их руки обеими своими. Мучители слегка оторопели.

– А ты-то кто? – спросил квадратный, моргая маленькими блестящими глазками. – От какого банка или чего?

– Я генеральный директор Чурбанов! – рявкнул Чурбанов, как адский предводитель. – Указ от первого декабря слышали?! О проверке деятельности коллекторских агентств…

– Проверке что-что, – спросил ровным голосом тот, который был слегка похож на человека и стал похож поменьше. В темноте Чурбанов не видел его лица. Вообще коллекторов было как-то плохо видно, словно бы они сами заслоняли себя, мешали на себя смотреть.

– Коллекторских агентств, – ехидно сказал Чурбанов и тут же понял, что они ему не верят.

– А я водочки налила, – проскрипела баба Валя откуда-то из-за стола. – Булочки нарезала. Что вам от меня нужно? Я ведь ни в чём не виновата. Петя умер, я всю жизнь на хлебозаводе проработала. А хлебозавод, это же сердце города.

Город живёт, потому что хлеб вот есть. А они приходят и говорят: отдавай телевизор. Вот булочка белая, кушайте. Я с блокады…

– Водочки-то можно, – сказал квадратный и заслонил окно своей негустой чернотой. Интересный у него голос, подумал Чурбанов не без страха. Голос этот доносился будто издалека. Учитывая размеры комнаты, эффект выходил подлинно жуткий, как если бы квадратный сам по себе был колодцем, а голосовой аппарат у него находился на самой глубине, метров тридцать как минимум.

– Булочку – это мы вообще с удовольствием, – сказал прямоугольный и, согнувшись, как полоска тёмной бумаги, сел на стул. – Возьмите, – он передал рюмку Чурбанову.

Чурбанов уже было почти совсем взял, но почему-то вдруг передумал, он и сам не понял почему.

– Знаете, – сказал он прямоугольному, – вот не хочу я с вами пить, простите уж. Вы зачем бабу Валю доводите? Я когда пришёл, она в жутком состоянии была. А теперь даже старается, чтобы вам угодить. Кому рассказать, никто не поверит. Вы ей дверь сожгли, квартиру хотите отобрать, а она вам водки, хлебушка. Нормально это?

– А ты чё знаешь, – прогудел квадратный, залив в свой колодец водку. – Ты ваще тут никто. А мы бабы-Валины контрагенты, если хошь, мы её партнеры. Квартира нам отписана, мы здесь останемся. А кто довёл, надо ещё доказать. Ты тут, чувак, в подвале фирму держишь, что ли? Ну, так ты конкретно попал…

– А может, не надо? – похожий на человека махнул рюмку, поморщился, зачем-то глянул в неё и зажевал хлебный мякиш.

– Надо-надо, – вдруг сказала баба Валя. – Это плохой человек, он Петю моего убил. Да ещё и пить не хочет с нами. Даже хлеба нашего не ест… Я ни в чём не виновата, я с блокады, это он меня вот и довёл. Аквариум разбил, окна побил. Пришёл и говорит: отдавай телевизор… А я булочки купила…

Чурбанов закрыл глаза рукой: ну и влип. Бабка определённо не соображала. Квадратный двор-колодец надвинулся на него:

– Чего бабок кошмаришь, коллектор, а?

Чурбанов схватил сломанный стул и огрел квадратного. Тот ловко заслонился и бросился на него. Прямоугольный вскочил. Чурбанов перепрыгнул через стол и молниеносно пригнулся: над ним пролетело что-то тяжёлое, окно со звоном осыпалось окончательно. Чурбанов распрямился, уклонился вбок и вломил прямоугольному.

И не то чтобы так уж сильно он вломил, но эффект от этого удара произошёл суперменски потрясающий: прямоугольный скорчился от боли и перегнулся пополам.

– Ты сука что делаешь-то… – простонал он.

Чурбанов метнул взгляд на квадратного, но, к удивлению, увидел, что тот тоже согнулся пополам, хватая ртом воздух, под шнурком, на котором висит разбитая лампа, и вид у него такой, как будто Чурбанов вломил и ему тоже, обоим сразу. Чурбанов попытался вспомнить, бил он квадратного или нет: кажется, не бил. Стулом разве что, но он после этого ещё ого-го как скакал. Ну не баба Валя же его так убрала?

Или?..

– А-а-а, – застонал квадратный, упал на колени, потом – медленно – на пол и задёргался.

– А-а-а, – стонал прямоугольный, скрючившись на диване. – Баб… ка…

За окном послышались негромкие голоса.

– Что у них там происходит? Разборки какие-то.

– Утюг из окна выкинули. Не надо, Серёжа, там наркоманы живут, это давно уже.