Только не я

Перевожу взгляд на него и смотрю прямо в глаза, утопая и одновременно жалея о том, что только что сказала, потому что вижу, как зрачки мгновенно разрастаются, и без того темно-карие глаза затягивает дьявольская тьма, где на дне, словно огоньки лавы, вспыхивает злость.

– А ты меня – нет, – его губ касается наглая ухмылка, и я залипаю на ней. Не могу взгляд оторвать.

Да что же так все запущено, Елесеева? Мысленно бью себя по щекам в надежде, что обуявшие чувства отступят на задний план.

– Ну, что ты хочешь? – снова делаю попытку отстраниться от парня.

Но это не приносит никакого результата, наоборот, он берет меня в кольцо рук и становится ближе, так, что в нос ударяет запах его туалетной воды, смешанной с легким дымом сигарет.

Черт! Я, как токсикоманка, втягиваю полной грудью в себя его запах, на миг прикрываю глаза и наслаждаюсь.

«Это невыносимо больно, – проносится в голове, – что я так поступаю по отношению к Димке. Почему я испытываю все эти чувства к парню, которого не знаю совсем, и совершенно ничего подобного – к Диме?»

– И мне нравится, как от тебя пахнет, – шепчет он на ухо, от чего мурашки прокатываются вдоль позвоночника, разбегаясь в разные стороны по пояснице, и немеет низ живота.

– Что? – удивленно вскидываю брови. – Я нет… блин, ты совсем конченый, что ли? Мне не нравится, как ты пахнешь, – толкаю я его в грудь ладонями и, сама того не понимая, задерживаюсь на ней чуть дольше, чем положено, ощущая под пальцами, как от моего прикосновения напрягаются мышцы. – И вообще, ты меня бесишь.

А у самой в висках кровь начинает пульсировать так быстро, что в глазах начинают прыгать мошки.

– А мне кажется, ты врешь сейчас? – он чуть сместил голову, и теперь наши лица были на одном уровне, мне не нужно было смотреть на него снизу вверх.

– А мне кажется, ты обнаглевший урод, – выдавливаю из себя, хотя внутри все совершенно по-другому сейчас, и все это скорее жалкая попытка отгородиться от него, защититься.

– Хочу поцеловать тебя, – его губы почти касаются моих, и я тут же заслоняюсь ладонью.

– Не надо, – мычу через нее, и в это самое время он целует меня, но только в ладонь.

Я вспыхиваю, как жаркое пламя, отдергиваю руку, и мягкие губы Тимофея накрываю мои. Рваный выдох, и я полностью отдаюсь ощущениям, которые в вихре уносят меня прочь. Руки плетьми повисают вдоль тела, в то время как Тимофей обнимает меня за талию и притягивает к себе ближе.

Если бы меня сейчас спросили, что я хочу, то с точностью ответила бы, что хочу обнять его и прижаться так тесно, чтобы можно было почувствовать его всего на себе. А его губы становятся настойчивее и бесстыднее, он сминает мои в поцелуе, и я, о боже, отвечаю ему. Это безумие, которое охватило мой разум, длилось, кажется, вечность, и я не хотела останавливать его. Хотелось продолжения, когда вдруг парень резко отстранил меня от себя.

– Тс-с, – прижимает он палец к моим губам и глаза закрывает, а я снова заливаюсь краской от стыда и готова провалиться сквозь землю.

Сбрасываю его руки с себя, и в этот раз он не держит, позволяет отойти, а меня ядовитой стрелой пронзает обида. Разворачиваюсь и срываюсь с места. Добегаю до комнаты и трясущимися пальцами пытаюсь вставить в замочную скважину ключ.

– Черт, черт…

Он не хочет попадать в щель. Я закусываю губу, а в глазах становится подозрительно мутно. Щелчок, и дверь открыта. Резко дергаю ее на себя и заваливаюсь внутрь, громко хлопая полотном. Швыряю рюкзак в сторону и оседаю у двери на пол, закрываю глаза ладонями. Сначала тихие, всхлипывания с каждой секундой нарастают и превращаются в откровенное рыдание, а в душе будто вулкан готов взорваться радужными красками.

– Не может быть, – хватаюсь за ребра от того, что внутри все распирает, – не может быть.

***

Эта девчонка сводит меня с ума. Дурею от нее.

Я прижался лбом к холодной стене.

– Твою мать! – резкий удар о бетон ладонью отдается болью в предплечье.

Разворачиваюсь и сбегаю вниз по ступенькам. Нужно отпустить, это правильно, отпустить. Хотя первый порыв был другой. Хотелось догнать и сжать так сильно, чтобы почувствовать ее всю, но меня что-то останавливало, что-то, что сидело внутри и не позволяло переступить эту тонкую черту между «хочу» и «не стоит этого делать». И я скорее интуитивно отпустил, позволил уйти. Потому что сам не ожидал от себя такой реакции на Снежинку.

Твою мать.

Вываливаюсь в коридор и со всего маха влетаю в железобетонное туловище Льва Владимировича, угрюмое лицо которого при виде меня сменяется хищным оскалом.

– На ловца и зверь бежит, как нельзя лучше сейчас подходит эта пословица сюда, – говорит он и приобнимает меня за плечи, подтягивает к себе, – правда, Волков?

Из моего рта не доносится ни звука, я даже приветствие не сказал, что, скорее всего, мужик посчитает оскорблением.

– А ты знаешь, я как раз тебя ищу, – он сжимает мне лапищей плечо, и я морщусь от боли.

– Неожиданно, – бурчу под нос, но этот козлина, безусловно, все слышит.

– Сегодня, мой дорогой друг, – в голосе голая ирония, – у тебя встреча с директором, – подмигивает мне странно, и улыбка с лица подозрительно добрая не сползает.

– Где подвох? – не выдерживаю я.

– Везде, Волков, везде, – он подталкивает меня в направлении кабинета директора, и мне ничего не остается делать, как идти вперед.

– Твою мать! – кружка вырывается из рук отца и с грохотом бьется о пол, осколки разлетаются в разные стороны.

Сжимаю челюсть. Дом. «Милый» когда-то дом превратился для меня в чужие кирпичные стены с такими же чужими людьми, которые, почему-то, очень настойчиво пытаются называться моими родителями. Вот уже два часа отец читает мне лекцию о том, что нужно быть человеком, а не зверем, и что драки – это плохо, и что я теряю свою человеческую сущность, и…

– Пап, я уже понял, что ты хочешь сказать, и повторяю тебе еще раз, этот дебил сам полез драться, – я устало вздохнул.

– У этого дебила, между прочим, есть дядя, – заговорила женщина, что стояла возле окна и смотрела на улицу.

Отец перевел на нее недовольный взгляд.

– Причем не самый последний человек в городе. И тебе… – она повернулась ко мне лицом, и я опустил взгляд, чтобы она не видела, сколько в нем скрыто ненависти по отношению к ней. – И тебе стоило бы сказать спасибо отцу за то, что он смог договориться с ним, а судьбе – за то, что этот самый дядя очень до денег жаден.

Я посмотрел на нее исподлобья, а она стоит и ухмыляется.

– Это же надо додуматься и сломать бедному ребенку нос и челюсть вывихнуть. Теперь точно дней пять в больнице пролежит.

Я хмыкнул на ее слова. Так этому мудаку и надо.

– Ну, что ты лыбишься, Тимофей? – отец делает шаг ко мне. – У нас же был договор. Неужели нельзя сдержать себя в руках? Осталось всего четыре месяца. Четыре! – он выкидывает из кулака четыре пальца и сует мне их в лицо.

Единственное желание, которое сейчас во мне тлеет и с каждой секундой готово вспыхнуть в пламя – это сломать ему эти четыре пальца и послать его прямой дорогой к той тетке, которая стоит за его спиной и злорадно улыбается. Сука.

– Так, ладно, мне этот цирк надоел, если ко мне больше нет никаких претензий, то я ушла.

В кухне вдруг стало слишком тихо, и, будто в замедленном кино, все повернули головы в сторону Василисы, которая до этого сидела молча и никак не проявляла своего интереса к происходящему. Она и сейчас его не проявляла, сидела и пялилась в телефон.

– С тобой разговор отдельный, – отец вдруг выпрямился и подошел к Эвелине вплотную. – Я хочу, чтобы вы сейчас очень четко осознали то, что наделали, и в какую копеечку нам все это вылилось, – он глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями. – В ближайший месяц вы наказаны оба. Никаких гулянок и клубов по выходным – раз. Никаких кафешек и карманных денег на протяжении всего месяца – два.

– А также вы оба будете сидеть эту неделю дома, под домашним арестом.

Они переглянулись между собой.

– И предупреждение большими буквами.

– Тимофей, – снова заговорил отец, и мне показалось, что они все это отрепетировали, прежде чем с нами разговаривать, – если такое еще раз повторится, ты после школы…

– Интерната, – поправил я его.

– Это в первую очередь школа, Тимофей, и ты прекрасно осведомлен, почему тебе пришлось пойти туда, так вот, не перебивай…

Он не смотрит на меня, смотрит сквозь, потому что не вижу в его глазах ничего, только отчужденность. Зато глаза крысы, что стоит рядом с ним, сверкают злостью, она бросает взгляд то на меня, то на Василису, причем выражение глаз не меняется. Тварь. Я ее ненавижу всей душой. Эгоистичная сука.

– Ты отправишься в военное училище, а ты, – он перевел тот же пустой взгляд на Василису, – последуешь за ним. Не хотите быть нормальными студентами, там вас быстро сделают нормальными людьми. Посмотрите, как это – чистить казармы и мыть туалеты самим.

Минута молчания затянулась. Я сидел и искоса кидал взгляды на Ваську. Та меня пугала своим безразличием, если честно. Ожидал от нее взрыва эмоций, агрессии в сторону предков, ора на всю квартиру, но она молчала.

– Могу сказать только одно, – Вася встала со стула, – пошли бы вы нахер, дорогие, – она оглядела по очереди застывших перед ней мужчину и женщину, чьи лица сейчас постепенно начинали покрываться красными гневными пятнами. – Дорогая матушка и дядя Никто, и так уже вот здесь со своими запретами сидите, – она показывает указательным и средним пальцем на шею. – А то, что вы придумали, это можете родить совместного ребенка и ему лапшу на уши накручивать.

Дальше все прошло слишком быстро. Резкий выброс руки вперед, и звонкая пощечина заставила Ваську откинуть голову в сторону.

– Ах ты, дрянь неблагодарная, – зашипела Эвелина, – ты как с матерью разговариваешь?

– Как ты того заслуживаешь, – Васька вернула голову в исходное положение.

Еще раз пощечина, и девушка начинает истерически смеяться, а у меня по спине дрожь прошла. Вспомнились ее бездонные глаза, когда она избивала мартышку, и абсолютное равнодушие, вот именно такое же было и сейчас.

– Мне срать на тебя, поняла? И на твоего… – она запнулась, когда увидела, как я внимательно слежу за ней. – И на него, – кивнула в сторону отца и дернулась к выходу.

– Да я тебе сейчас… – взвизгнула женщина и сделала шаг в сторону дочери, которая уже скрылась за углом в коридоре, когда отец удержал ее за локоть.

– Не нужно, дорогая, пусть успокоится.

Я чуть не блеванул от ласкового голоса, которым отец разговаривал с Эвелиной.

– Ну, я пойду.

И на меня уже практически ноль внимания, только когда в дверях оказался, отец наконец-то опомнился.

– Я надеюсь на твое благоразумие, Тимофей.

Я кидаю на него взгляд через плечо, но он уже полностью увлечен беседой с Эвелиной. Мешать не стал, вышел из кухни и прикрыл дверь за собой.

Что-то между ними происходит странное, что-то неуловимое скользит в их взглядах, но понять, что, я не смог.

– Ты, придурок, – Василиса выныривает неожиданно из своей комнаты и хватает меня за футболку, тянет к себе. – Зачем тебе сдался этот молокосос белобрысый? Всю контору спалил!

Она захлопывает за мной дверь и к ней же толкает меня спиной, сама прижимается всем телом.

– Ты и так спалилась, Вась, не надо переводить стрелки, – пытаюсь отстраниться от нее, но Василиса лишь ближе вжимается в меня и касается губ легким поцелуем.

– Я скучаю, Тимош, – шепчет она, а ладони уже под футболку забираются, настойчиво лаская кожу.

– Вась, ну, ты нашла время, – уворачиваюсь от поцелуя, но девушка больно сжимает кожу в кулак, от чего из легких вырывается рваный выдох. – Ты что, совсем дура? – отталкиваю ее от себя, но не тут-то было.

Василиса резко отпускает меня, а потом двумя руками хватается за горло футболки и тянет к себе, впивается в губы и начинает кусать. Обхватываю ее лицо руками, оттягиваю от себя, но она не отпускает, только лишь сильнее прикусывает губу.

– Не отпущу, понял? – рычит сквозь стиснутые зубы. – Ты мой.

– Я тебе сделаю больно, – отвечаю ей и тяну за волосы.

– Это ты из-за нее такой стал? – она, не отпуская горловину футболки, заглядывает в глаза.

– Ты больная, Вась, из какой «нее»? – я включил дурака, потому что сейчас в глазах девушки плескается немое безумие. – Если ты про девчонку, которой я не дал умереть, то нет, не из-за нее, из-за тебя, – заставляю Василису смотреть себе в глаза, фиксируя лицо. – Ты понимаешь, тебя бы закрыть за убийство могли, ты это понимаешь?

Она смотрит и никак не реагирует на мои слова, но взгляд выдает, я вижу там, под безумием, страх.

– Я люблю тебя, Тимош, понимаешь, люблю, – ее ладони скользят по моей шее, и она скрепляет в замок пальцы на моем затылке. – Я приревновала, понимаешь? И эта агрессия, я не знаю, она сама откуда-то вылезла, я не хотела, правда, – она выпячивает губы трубочкой и как будто заплакать хочет.

– Прекрасная игра, Василис, только давай не со мной, не верю, – громко чмокаю ее в губы и грубо отрываю от себя.

– Придурок ты, – она бьет меня кулаками по спине, но я быстро капитулирую за дверь и широкими шагами достигаю в считаные секунды своей комнаты. Закрыть дверь не успеваю, потому что в нее влетает Василиса.

– Ты только помни одно, – выдыхает она, – если узнаю, что ты с этой нищебродкой шаркаешься – убью, – она сужает глаза, – ее убью, понял?

Разворачивается и с грохотом закрывает дверь за собой.

– Больная! – ору ей в след, а у самого за ребрами все сжалось от понимания, что правда, она может. – Больная, – повторяю тише, а перед глазами бледное лицо Снежинки.

Глава 15

Несколько дней я ходила по коридорам интерната, как загнанный в ловушку зверек, все время ожидая подвоха со стороны Тимофея или его девушки, но, к моему великому счастью, ничего подобного не произошло, и я наконец-то смогла успокоиться. А спустя еще день узнала, что ребят до конца самого Нового года не будет в школе. С выдохом облегчения пришла еще и непонятная тоска. Уж не знаю, от чего она поселилась внутри, но то, что после этих слов я потеряла покой – факт, который мне не совсем приятно было осознавать, и я пыталась его всячески приурочить к другим происходящим вокруг меня событиям.

Все время пыталась переключиться на Диму, которого, кстати, тоже не было, а на звонки он не отвечал, отписывался смс типа «я же тебе сказал не звонить». Гребаный принц. Ну, я больше и не звонила, и не писала, просто постоянно анализировала его поступки по отношению ко мне. И приходила к неутешительным выводам. Как же жизнь круто поменяла и расставила все по неожиданным для меня местам. И разговоры с Верой тоже не приносили никакого удовлетворения и понимания того, что с ней на самом деле произошло. Только по немым взглядам временных одноклассников можно было понять, что дело здесь нечисто.

– Елисеева Есения, – вдруг вырывает меня приятный мужской голос из задумчивости.

Перевожу взгляд на учителя биологии.

– Да, Константин Вячеславович, – поднимаюсь со всего места и слушаю вопрос.

Это за последние полторы недели единственный преподаватель, к которому я прониклась, хоть и уроков у нас было с ним не так уж и много. Доброта, исходящая от него волнами, несомненно, притягивала.

– У меня к вам просьба будет небольшая, – начал он, и хитро прищурился.

Что-то мне это совсем не понравилось, неужели в этом мире не осталось людей, которые не имели бы две личины.

– У нас тут небольшая брешь в новогоднем представлении образовалась в виде отсутствия главной героини – Снегурочки. Не поможешь? – взгляд его мгновенно изменился и стал теперь мягким и просящим.