Болтун (СИ)

Через некоторое время, когда я снова начал думать, что мне показалось, Гюнтер сжал мое правое плечо, и теперь я точно был уверен в том, что он знает, куда нам нужно. Или в том, что ему повезет.

Что, в сущности, было в тот момент одним и тем же. Везение в таком случае — знание, в котором человек не отдает себе отчет.

Мы ехали долго, Сельма успела врезаться в дерево, и мы прервались на некоторое время для оказания ей необходимой поддержки, в основном моральной.

Когда мы выехали к напитанному солнцем кукурузному полю, я понял, что мы там, где должны быть, еще не увидев водонапорную башню. Это было особенное место. Оно казалось бескрайним, высокие кукурузные стебли, пахнущие сладко и зелено, возвышались над нами.

Мы прислонили друг к другу наши велосипеды, словно усталых питомцев, встали близко-близко, и я сказал:

— По-моему, очень интересно. И высоко. Теперь надо придумать, что мы сделаем такого, чтобы наш бог заметил нас.

Но еще прежде, чем я закончил, Гюнтер вошел в кукурузное поле, раздвинув стебли, с безразличием к безграничным пространствам, которые пугали меня. Я взял за руку Хильде и пошел за ним следом. Я отклонял для сестры стебли ровно так, как много лет спустя делал это для тебя, только я был меньше, стебли казались тяжелее, а один из них даже ударил меня по носу созревшим, вкусно пахнущим кукурузным початком. Мы чувствовали себя очень странно, кукурузное поле казалось нам жутковатым. Отчасти это были простые, человеческие инстинкты — у нас не было возможности для обзора, а когда человек понимает, что не сможет увидеть опасность, он считает, что она есть. Волей неволей мы думаем о том, кто может скрываться в кукурузных полях.

Во-вторых, было нечто особое в этом пьянящем запахе, в жужжании насекомых над нами, в синем небе по которому до головокружения быстро плыли облака.

Позади меня Сельма грызла свежие початки. Хильде сильно сжимала мою ладонь, и, чтобы ей не было страшно, я взял ее на руки. Вскоре эту практику пришлось прекратить, потому как пропорции нашего роста и веса затруднили мне процесс, однако тогда я еще мог радоваться тому, что умею успокоить свою сестру таким простым, человеческим способом.

Гудрун держалась к нам ближе, чем обычно, смотрела себе под ноги, а плечи ее были напряжены. Только Гюнтер шел вперед целеустремленно, словно бы впервые понял, как это идти куда-то. Мы не видели его таким даже, когда он вел нас к себе домой. Казалось, он изменился, стал кем-то другим или кто-то другой стал им.

К тому времени, как он вывел нас к водонапорной башне посреди поля, мы уже изрядно устали и взмокли, было душно и жарко, словно в парнике, и нам надоело отгонять насекомых в тесноте обступивших нас стеблей.

Когда мы оказались на открытом пространстве, это стало потрясающим, телесным счастьем. Гюнтер не указал на водонапорную башню, хотя я ожидал от него этого жеста. Он подошел и прижался к нагретому солнцем камню щекой, закрыл глаза.

Казалось, он знает это место, и оно успокаивает его. Гюнтер сел на землю, и я понял, что он сделал для нас все, что мог. Теперь была моя очередь. Гюнтер дал мне материал, из которого я должен был сотворить нам уверенность в том, что бог нас увидит.

В конце концов, именно она определяла, мне так казалось, результат. У меня было понимание того, что воля важнее всего другого, что она способна вызвать к жизни самые смелые фантазии.

Я запрокинул голову, щурясь от высокого солнца. Сельма скакала вокруг меня, что-то говорила, но ответы ей были не обязательны, поэтому она не мешала мне думать. Затем ладьи облаков пересекли солнце, и я увидел вершину водонапорной башни, казавшейся мне тогда дворцом.

Там был парапет. Необъятно толстое и высокое здание башни заканчивалось, словно короной, округлым железным кольцом. Взгляд мой тут же нашел лестницу, и я понял, что нам нужно делать.

— Посиди здесь, малышка, хорошо? Я загадаю желание за нас обоих, — сказал я. — А ты останешься с Гюнтером.

Хильде нахмурилась, потом кивнула, и я опустил ее на землю. Я полез первым, предлагая девочкам решить, хотят ли они идти за мной. Сельма и Гудрун хотели.

Руки мои тряслись, пальцы болели. И хотя лестница была удобной, лезть было тяжело из-за ощущения нарастающей высоты. Но я знал, что испытание уже началось. Я знал, что бог смотрит, уже сейчас, потому что знает мои намерения.

Когда мы оказались наверху, я некоторое время стоял, прижавшись к стене. Камни здесь казались горячее, я подумал это от близости к солнцу, хотя на самом деле разгоряченным было мое тело. Я подошел к парапету и схватился за него.

— Что ты хочешь сделать?

— Спрыгнуть? — спросила Гудрун. Я нервно засмеялся, покачал головой.

— Я буду висеть вверх ногами.

— Зачем?

— Чтобы он увидел меня.

— Почему?

— Потому что это страшно.

Мы стояли несколько минут, смотря друг на друга. Ветер трепал волосы девочек так сильно, что мне казалось, им должно быть больно.

— Я попрошу и за вас, — ответил я. Но Сельма сказала:

— Неа, я сама!

Она показалась мне очень-очень смелой. Нет, она и была очень смелой.

Самым сложным оказалось не перевернуться вниз, сжав ногами железный поручень и схватившись за него руками. Сложнее всего было открыть глаза.

Слишком соблазнительно было представить, что я вишу на турнике, что кровь толчками приливает к голове, но если я упаду, ничего страшного не случится.

На самом деле, конечно, при такой позе опасна любая высота, травмы головы первые по летальности среди всех прочих неудач с падениями.

Но в ту пору я этого не знал. Однако, в какой-то момент мне стало легко. Словно наоборот, не нужно было волноваться о том, как все обернется, если я упаду, и что я расшибу.

Потому что все закончится.

Я дернулся, едва не разжав руки, когда, почувствовал, как Сельма свесилась вниз рядом. Я был в секунде от исчезновения из этого слоя мироздания, в единственном движении мокрых ладоней могла скрываться моя смерть.

И все же мне стало очень легко. Я открыл глаза и увидел кукурузное поле наоборот. Ветер заставлял початки танцевать, и я не видел ничего, кроме них. Они показались мне безопасными, и я подумал, что если упаду, они поймают меня, как пожарные ловят прыгающих из окон людей на мягкие матрацы.

Но это, безусловно, была опасная затея, я не собирался ее выполнять.

Исчезло небо, вместо неба было поле кукурузы, ставшее таким же бесконечным. Фигурки Гюнтера и Хильде внизу казались игрушечными. Ветер донес до меня осколки то ли смеха, то ли плача сестры.

Я сказал:

— Пожалуйста, мой бог, пусть господин Гай исчезнет из маминой жизни. Он делает ей больно, он ее губит. Сделай так, чтобы его больше не было, но дом остался у нас. И, я знаю, папа сейчас там, в звездной бездне. Передай ему, пожалуйста, привет. Я хочу увидеть его еще раз, пусть он мне приснится, ладно? Но главное позаботься о маме. Этот дом — ее жизнь. Пусть господин Гай исчезнет, а дом останется.

Я повторял слова «исчезнет» и «останется» снова и снова, пока они не потеряли смысл. Рядом просила о чем-то Сельма. Я услышал, что она требует много конфет, и чтобы папа снял консервные банки.

Я восхитился — она была готова висеть вниз головой над кукурузной пропастью из-за такой мелочи. Она была молодец.

А потом рядом оказалась Гудрун. На секунду я испугался, что она отпустит поручень и полетит вниз, но Гудрун заговорила о папе и его работе. Она тоже просила бога, и я не стал ей мешать.

Я повторял свою просьбу, будто сила ее увеличивалась, будто она росла с каждым произнесенным словом. Капля за каплей наполнялся мой невидимый океан.

В конце концов, я подтянулся вверх, не слишком ловко, едва не соскользнув, встал. Голова закружилась так сильно, и мне показалось, что я лечу. Я развернулся, помог подняться Сельме и Гудрун, некоторое время мы стояли втроем, шатаясь от ветра, который, казалось, теперь был способен нас сдуть. Я почувствовал, как что-то хрустит под ногами.

Взглянув вниз, я увидел карамельки в прозрачной обертке с рисунками на них: цветы и воздушные шарики, и разноцветные рамки вокруг сливочно-белого центра. Я едва не поскользнулся на них. Их было много-много, и некоторые от моего неловкого движения полетели вниз.

Сельма засмеялась от радости, принялась собирать карамельки, и я схватил ее за шкирку, чтобы она не упала. Я подумал, наш бог дал ей много конфет, как она и просила.

Карамельки выскальзывали из ее пальцев и отправлялись в невозможно долгое путешествие.

Я подумал, что мой бог услышал и меня.

Глава 5

Она стояла передо мной, придерживая шляпку, которую стремился украсть ветер. Ее лицо выражало внимание и нечто еще, мне непонятное, наверное, это было удивление.

— А что было дальше? — спросила она, и ветер принес мне ее голос, не сохранив его в целости, порвав, так что я не сразу понял, что Октавия мне сказала.

— Я расскажу тебе в следующий раз. Хотя, конечно, следующая история будет расположена в других временных координатах. И расскажу я ее тогда, когда мы окажемся в других пространственных координатах. Иными словами, нам нужны соответствующие истории бытийные условия для того, чтобы продолжить.

— Ты невыносим, — сказала Октавия, но я знал, что она врет, потому что я был выносим, ведь она любила меня. Она сняла свою шляпку и прижала ее к сердцу, драматичным и трогательным движением.

А потом сказала очень серьезно:

— Спасибо, что рассказываешь мне это. Я хочу узнать о твоем прошлом.

Я смотрел на нее, пытаясь увидеть женщину, которую когда-то ненавидел даже не зная. Женщину, мелькнувшую пару раз на телеэкране и исчезнувшую во тьме до той поры, пока я не утопил в крови ее страну и не ворвался к ней в дом. И я не мог увидеть ее, как незнакомую мне, не мог понять, от чего мне было сразу не полюбить этот грустный голос и нежное лицо. Она смотрела на меня взволнованно, все еще вовлеченная в историю, которая уже закончилась, если и случилась когда-то.

Я сказал:

— Я хотел, чтобы ты поняла о нас кое-что. И о революции. И обо всем, что я делал.

Она тут же скривилась, словно бы мои слова вызывали у нее спазм внутри. Я знал, что ничто между нами не забыто, ни самое лучшее, ни самое худшее.

— Ты, быть может, думала, что мы — дикие племена, существующие в каком-то страшном, неопределенном месте. Монстры из темного леса. Нищие оборванцы, которым нечего было есть. Это не мы. Жизнь здесь не страшнее всего на свете, люди, как и везде, разные. Прошли те времена, когда вы могли держать нас, как животных, вы изменились и мы изменились, но этого никогда не было достаточно. Вы перестали считать нас животными, но нам необходимо было стать людьми. Это была не скотская жизнь, Октавия, но еще и не человеческая.

Ленты в ее волосах и на ее шляпе трепало на ветру, они казались мне полосками неба, выдранными из него утром. Закатное небо кровит, подумал я, именно поэтому.

— Странно, что мы не говорили об этом прежде, — сказала Октавия. Я пожал плечами.

— Очень долго об этом даже никто не думал. Включая нас самих.

Я сел на парапет, почувствовал легкость пустоты за спиной.

— Но все-таки мы не похожи, — сказал я. — Ты скоро это увидишь. Мы отличаемся от рафинированных, одержимых противостоянием своих Ид и Эго принцепсов. Бедлам — мир победившего Ид, где никто не озабочен виной перед обществом и миром, потому что всех занимают разительно более интимные вещи, к примеру, вопросы собственного выживания среди врагов или в отравленной атмосфере.

— Я так и поняла, что вы озадачены гораздо более глубинными формами организации сознания. Напряжение между Ид и Эго бесконечно сильно, но я достаточно хорошо знакома с тобой, чтобы предположить, что ты стоишь на ступени между Ид и пустотой.

Я не знал, была ли она права. Она смотрела на меня без холода, которым одарила в первую секунду, когда я произнес слово «революция». И когда Октавия сделала шаг ко мне, я нагнулся, повис вниз головой так быстро, что перед глазами потемнело, однако держался я крепко. Я прекрасно знал цену вопроса, и на этот раз, много лет спустя, я ничего не боялся.

Однажды женщина, пытавшаяся помочь мне стать полезным членом нашего так себе, но общества, сказала мне, что я не слишком хочу жить, потому и смерть не очень боюсь. Ее работой было угадывать мои тайные мысли и настроения, однако в тот раз не получилось.

Я очень хочу жить, но если никогда не вспоминать о том, как легко покинуть это уютное местечко под названием мир, то можно забыть, что ты в гостях, где нужно посмотреть множество интересных вещей, попробовать все, чем тебя угостят и при желании немного убраться.

Можно подумать, что ты дома, откуда никогда не нужно будет уходить. Это опасная иллюзия, порождающая бездействие и праздность.

Октавия бросилась ко мне, выкрикнула мое имя, но к тому моменту, как она оказалась рядом, стало понятно, что мой полет, по крайней мере на некоторое время, остался нереализованным.

Она неловко протянула ко мне руки, затем прижала их к груди, словно хотела мне помочь и боялась навредить, на шаг отошла от поручня, как если бы он мог сломаться от ее прикосновения.

Моя Октавия, больной цветок, немного потерпи, подумал я, а сказал:

— Помоги мне, мой бог, направь меня, потому что у меня достаточно сил, чтобы все исправить. Помоги мне найти дыру в мироздании. Мне нужно только, чтобы ты меня чуточку подтолкнул.

Какие опасные слова, на секунду я почувствовал, как пальцы скользят по поручню. Кукурузное море внизу волновалось намного сильнее, чем в тот день, в нем бушевал шторм, и если бы внизу плыл корабль, его несомненно проглотила бы зеленая бездна.

— Прошу тебя, я знаю, что это важно для тебя, как и для меня, — сказал я. — Я хочу защитить свою семью, свою страну, свой мир. Подскажи мне, пожалуйста, как.

Я замолчал, чувствуя, как пульсируют отзвучавшие на языке слова, подтянулся вверх и встал на твердый камень, показавшийся мне в тот момент мягким, как вата. Октавия отошла от меня на шаг, как будто боялась, что столкнет меня вниз. Шляпа ее улетела, подхваченная ветром, может, она выронила ее, когда я откинулся назад.

— Зачем ты это сделал? Ты мог меня предупредить?

— Нет, иначе это не было бы безумием, — сказал я. — У всякой просьбы есть цена.

Я подошел к ней и поцеловал ее разгоряченные щеки.

— Прости, если я тебя испугал.

— Если? Прости, если за все время нашей совместной жизни я не дала тебе понять, что не хочу, чтобы ты умер.

Некоторое время мы стояли обнявшись. Я пошатывался, а она дрожала в моих руках, то ли от холода, то ли от нервного потрясения, переживать которые было одним из ее доминирующих видов деятельности.

В конце концов, солнце совершенно ушло, и небо потемнело, будто кто-то пролил чернила. Высыпали первые звезды, низко нависающие над нашей страной. Я уже отвык видеть их так близко. Мы стояли на вершине водонапорной башни и смотрели, как мой бог открывает свои глаза. Замерзшие, мы тем не менее пришли в хорошее настроение. Словно нам обоим стало легче от его ненадежной поддержки и от этого тяжелого разговора.

Мы молчали, глядя на полный круг луны, отмечавший воображаемый небесный центр. Наконец, Октавия сказала:

— Поехали. Я хочу побыстрее узнать следующую часть истории и чашку хорошего кофе.

— Мне кажется, я знаю, как совместить два твоих желания.

Я дал ей свой пиджак, и она закуталась в него, став вдруг похожей на провинциальную девушку, запутавшуюся и уставшую, больше всего желающую поесть в привокзальном термополиуме и взять обратный билет.

— Ты плохо чувствуешь себя здесь? — спросил я. Она покачала головой.

— Просто я не смогла тебе помочь. Так испугалась, что сделаю тебе хуже, что не смогла даже подойти.

Я пожал плечами. Страх перед тем, что не произошло и вина за не сделанное — побочный продукт развитого Эго, токсический отход технологически совершенной, упорядоченной и упорядочивающей души.

— Забудь об этом, — сказал я. — Я справлялся с этим в семь лет.

— Откуда в тебе столько безрассудства?

— Когда хотят сделать комплимент, говорят смелость.

Мы стали спускаться вниз, на этот раз первым был я. Путь обратно был темным и медленным, каждый из нас боялся оступиться.

За пару ступенек перед землей с неба пошел дождь, который ничто не предвещало. Пара капель опустилась мне на макушку, еще пара смочила губы, а затем с неба полилась вода, словно кто-то включил душ.

— Вот он, твой знак? — спросила Октавия, когда я помог ей слезть. Кукурузное поле стало темным, капли с шумом разбивались о широкие листья, так что казалось, что они движутся сами по себе, дергаются, дрожат, словно готовятся ожить.