Похищение Прозерпины

Вскоре я пожалел, что отказался ехать на лошади: от непривычной ходьбы в новых ботинках заболели ноги. Крахмальный воротник мучительно сжимал шею. Мне было жарко, хотя я и снял пиджак; полуденное июньское солнце с каждой минутой все сильнее жгло пересохшую землю. Где-то высоко в небе надоедливо тянул свою трель жаворонок, в тени кустов то и дело появлялись рога жующей коровы или полусонная морда дремлющего пса. Эти встречи еще более затрудняли мой путь: каждый раз приходилось описывать большую петлю вокруг опасного животного.

Мы прошли всего с километр, а у меня уже не было сил идти дальше.

— Товарищ боец! — позвал я, улучив момент, когда он стал мне виден.

Солдат обернулся и, не выпуская из рук повода, зашагал с конем мне навстречу.

— Попробуем, — предложил я, жестом указывая на спину гнедого.

Солдат, огляделся вокруг, нашел самую высокую кочку и, молча подталкивая меня, заставил взобраться на возвышение. Затем, все так же не говоря ни слова, он подвел коня и поставил его левым боком ко мне. Теперь моя голова помещалась выше седла, и я мог уже легко заглядывать через спину лошади. Это придало мне уверенности. «И князю другого коня подвели», — тихо замурлыкал я про себя пришедшую в голову строку из «Вещего Олега».

С минуту я медлил, обдумывая ход, могущий вызвать неприятные последствия. Тщательно обсудив в мыслях весь план своих дальнейших действий, я приступил, наконец, к его выполнению. Вдев левую ногу в стремя и несколько раз покачавшись туловищем из стороны в сторону, я вдруг сделал правой ногой отчаянный рывок по направлению к хвосту лошади. Я вложил в этот прыжок столько желания и силы, что в какой-то миг испугался: вдруг перелечу через спину коня? На деле же я всего лишь больно пнул коленом в бок беззащитное животное. Конь вздрогнул и обиженно отпрыгнул в сторону, солдат с трудом удержал его.

Удачный опыт прибавил мне храбрости.

— Давай еще раз! — крикнул я солдату. Тот снова подвел коня к кочке, и мы опять заняли исходную позицию.

Во второй раз я целился точнее, да и мой прыжок был сильнее первого. Проделав загадочное антраша, я на секунду вознесся над широкой спиной лошади и… грохнулся животом и грудью на что-то мягкое и теплое. Очнувшись от удара, я сразу не смог сообразить, что произошло. Моя левая нога запуталась в стремени, в то время как правая лежала горизонтально на скользкой спине лошади. Моя живописная поза напоминала не то грешника, распятого на кресте, не то опытную балерину, когда она крутит тридцать два фуэте. Однако и эта позиция не была прочной: с ужасом я вдруг заметил, что моя правая нога медленно скользит вдоль хвоста лошади, туда, где, готовые все измять и сокрушить, страшным оружием ощетинились кованные железом копыта. Гнедой, готовясь отомстить мне за удар коленом в бок, самодовольно закинул голову назад. Оскалившись, он с усмешкой глядел, как международный гроссмейстер медленно ползет навстречу своей гибели, уничтожая по пути шахматные клетки, заботливо выписанные на шерсти любителями этой мудрой древней игры.

Я уже готовился бесславно закончить свою карьеру под копытами, как неожиданно пришла помощь. Мои упражнения, очевидно, надоели солдату; преодолев смущение и свою природную застенчивость, он вдруг дал мне сзади такой сильный толчок, что я как перышко взлетел вверх и сразу занял нужную позицию в седле. Сам испугавшись собственной смелости, солдат тут же быстро зашагал вперед, лишь изредка оборачиваясь назад и убеждаясь в том, что вверенный ему почетный гость все еще возвышается над лошадью.

Мою дальнейшую судьбу облегчил догадливый гнедой. Сменив гнев на милость и поняв, наконец, с кем имеет дело, умное животное передвигалось теперь таким мягким и осторожным шагом, будто шло по раскаленному железу. После трудного пешего перехода я блаженствовал в седле: ноги не болели, мое возвышенное положение над всем окружающим наполняло меня чувством гордости. Плавно покачиваясь в такт шагам гнедого, я теперь смело проплывал мимо коров и псов — сверху они уже не казались мне страшными. Все вокруг стало мне близким и милым: и эти маленькие кустики, и дорога, клубами пыли заметающая мой след, и эти жизнерадостные пташки, весело щебечущие в небе.

Хотя я теперь ехал на лошади, а солдат шел пешком, порядок нашего следования не изменился. Солдат вновь шагал далеко впереди, выбивая каблуками из сухого травянистого грунта маленькие клубы пыли. Это показалось мне оскорбительным, и я решил ускорить свое передвижение. Какой же русский не любит быстрой езды?! Заглянув в лиловый глаз коня, я ткнул его каблуком в правый бок. Реакция была мгновенной: в глазу вспыхнул гнев, конь заволновался, запрыгал и перешел на рысь. При этом широкая спина его начала так неистово колыхаться, а сам я так подпрыгивал в седле, что, напуганный новой неожиданной опасностью, я упал на шею коня, обнял его, начал гладить, ласкать, шептать ему ласковые слова. Это подействовало: так же внезапно, как они начались, прыжки вдруг сразу прекратились.

Теперь я решил больше не рисковать — хватит экспериментов! — и старался держать ноги подальше от боков лошади, чтобы — упаси бог! — не коснуться каблуком того места, где у нее переключаются скорости. Все пошло вновь нормально, но, увы, лишь на короткое время. Беда, видно, решила в этот день не оставлять меня. Любуясь проплывающим мимо пейзажем, я вдруг почувствовал, как седло и бока лошади стали жечь меня сначала еле заметным, затем все более сильным огнем. Мигом я вспомнил все, что слыхал и читал когда-то о кавалеристах: как они страдают после длинных переходов, как специально закаляются, обливаясь даже зимой ниже пояса ледяной водой прямо из колодцев. Я никогда не готовил себя подобным образом к кавалерийским рейдам, и вот теперь это упущение сказалось. Я пробовал вставать на стремена, подкладывать ладони между седлом и своим телом — ничего не помогало. Эти вихляния лишь ухудшали мою участь, и вскоре места соприкосновения с лошадью горели, как от добротных горчичников.

— Что делать?! — тихо стонал я. — Что теперь будет?!

Помощи ждать было неоткуда, кругом ни души, солдат ушел далеко вперед, и я лишь с трудом изредка замечал вдали его мелькающую в кустах фигуру. Видимо, он полагал, что со мной все в порядке, и спешил предупредить бойцов, надеясь, что умный конь сам доставит меня к цели.

«Спрыгнуть! — мелькнула вдруг счастливая мысль. — Свалиться на землю и бежать, бежать подальше от этого ужасного животного, от этого огненного седла! Никогда больше в жизни не видеть ни одной лошади, не знать ничего, связанного с кавалерией!» Однако падать на ходу с высоты полутора метров тоже нужно уметь. И благоразумие перебороло боль.

«Остановить коня!» — пришло вскоре новое решение. Но как? «Очень просто, — быстро догадался я. Точно так же, как я заставлял его идти медленнее». Я обнял коня за шею и плачущим голосом попросил:

— Стой, милый! Стой!

Безуспешно. Конь почуял близость лагеря и, не поддаваясь уговорам, несся вперед, как торпеда. Это упорство взорвало меня.

— Тпру! — в бешенстве закричал я. — Тпру, проклятый!

Никакого впечатления. Может быть, вышколенный конь просто не понял этого древнерусского восклицания; возможно, что я при этом дернул поводья; только вместо того чтобы остановиться, рысак вдруг поскакал, и мне с трудом удалось его утихомирить.

Увлекшись переговорами с лошадью, я не заметил, что мы проезжаем мимо огромного дуба. Не успев пригнуться, я стукнулся головой о развесистый сук, при этом шляпа моя упала под копыта и через секунду исчезла в клубах придорожной пыли.

— Товарищ боец! Шляпа! — растерянно закричал я и сам не узнал собственного голоса. Если бы солдат был даже совсем близко, то и тогда он вряд ли услышал бы тихие сиплые звуки, вылетавшие из моего пересохшего горла. Последняя надежда рухнула, я был один, брошен всеми, оставлен на произвол судьбы. Спасения ждать было неоткуда.

Это были ужасные минуты, я страдал и от жары, и от одиночества, и от ожогов. Проклятое седло сжигало меня, испепеляющий огонь охватил все мое тело. Временами я впадал в забытье, и тогда, в эти короткие мгновения, мне, как счастливая гавань спасения, мерещились прохладная московская комната и низкий удобный диван.

Бойцы шумно и радостно встретили меня у въезда в лагерь.

— Ура, гросс!.. — начал было приветствие ефрейтор Пенкин, но вдруг осекся, пораженный моим видом.

В тот же миг улыбки исчезли с лиц встречавших, и они застыли, молчаливые и озадаченные.

Когда прошла растерянность первых минут, бывалые кавалеристы догадались, что произошло. Убедившись, что приехавший корифей шахматного искусства сам с коня слезть не может, солдаты дружно взяли меня за ноги и, приподняв над седлом, перенесли в вертикальном положении через круп лошади. Осторожно поставив на ноги тихо стонущего гостя, хозяева с опаской следили за его первыми неуклюжими шагами на земле.

— Вам хорошо бы теперь полежать, — участливо посоветовал Пенкин, взглянув на меня нежным взором заботливой сиделки.

Взяв под руку, он отвел меня в большую, просторную палатку, служившую, очевидно, красным уголком кавалерийской части. Ее темно-зеленые брезентовые стены были увешаны фотографиями, картинками, лозунгами. Лежа на самодельном диване, я увидел над головой красочный плакат с описаниями всевозможных методов джигитовки; однако меня уже мутило от всего, связанного с лошадьми, и я резко отвернулся. Ошеломленный всем перенесенным, я уже перестал ругать себя за несвоевременную поездку и, закрыв глаза, как моряк, закончивший бурное плавание, наслаждался твердой почвой.

Разбудил меня от дремоты басистый шепот.

— Что ты натворил, Пенкин? — послышалось из-за брезентовой стены, очевидно из соседней палатки. — Повредил гроссмейстера!

— Не говори, — охотно согласился Пенкин.

— А еще его болельщик, — окая, упрекал бас.

— Да разве я нарочно? — оправдывался ефрейтор.

— И что тебя дернуло коня взять? Машины, что ли, не было?

— Была, — отвечал Пенкин. — Это все Синявский виноват! — вскричал он вдруг. — «Прекрасно маневрируя конем, гроссмейстер ворвался в лагерь черных». Вот и «ворвался»! «Сманеврировал»! — перешел вновь на шепот ефрейтор.

Я так и не понял: была ли это наивность или тонкая насмешка.

— Это совсем другое дело, — серьезно пояснял собеседник Пенкина.

— Потом ты сам мне читал, как они ездили на мустангах в Южной Америке, — продолжал Пенкин.

— Значит, не он, значит, другие… — отвечал бас. — Хорош он явился, — пророкотал тот же бас после небольшой паузы.

— Не говори!.. Явился, меня аж слеза прошибла, — соболезновал Пенкин с хитрецой в голосе.

— Коня-то перепугал, коня жалко.

— Слезть не может! — подхватил Пенкин. — Хорошо, ребята смекнули, вытащили из-под него коняку!

— Шляпу отыскали?

— Принесли ребята. Шляпу потерял! Хорошо еще, что… — и дальше пошло такое, что я не решаюсь повторять даже наедине с самим собой.

Несколько минут за брезентовой перегородкой слышался приглушенный хохот, подогреваемый какими-то замечаниями, которые я, к счастью, не смог разобрать. Для лихих кавалеристов мои злоключения были, конечно, смешны и непонятны, и они простодушно посмеивались над забавным происшествием.

— Он теперь сидеть не сможет, а ведь ему мировых мастеров нужно обыгрывать, — послышался сквозь смешок все тот же бас.

— Стоя будет играть, — нашел выход Пенкин.

— А сеанс-то сможет дать? Он же и шага сделать не в состоянии…

— Даст! — самоуверенно заявил ефрейтор. — Поспит, покормим, душ организуем. Пойдет!..

И я действительно «пошел». Прежде чем начать сеанс, я рассказал бойцам о своих путешествиях по многим странам мира, о шахматных боях с мастерами всех континентов. Приятно было иметь таких слушателей. Прямо на траве, под открытым небом, в самых живописных позах расположилось более сотни любителей шахмат. Коротко постриженные, в солдатской форме, они были очень похожи друг на друга, и в то же время каждый был по-своему особый. Со всех сторон на меня устремились жадные, внимательные взоры, каждое мое слово вызывало живой отклик, каждая шутка встречалась искренним, жизнерадостным смехом. Правда, и здесь не обошлось без конфуза: начав рассказывать об укрощении диких мустангов в прериях Южной Америки, я вдруг увидел в глазах некоторых солдат такую хитрую усмешку, что сразу же перешел к рассказу о Венеции, где нет ни одной лошади, где все плавают на гондолах или ходят пешком.

Потом посыпались вопросы. Моих слушателей интересовало все: почему так редко играет Ботвинник, правда ли, что Смыслов поет в опере, а Керес любит теннис, почему Решевский не играет по пятницам. Ответы вызывали новый поток вопросов, и, казалось, выступлению моему не будет конца.

— Если гроссмейстер будет отвечать на все ваши вопросы, боюсь, он опоздает на международный турнир, — сказал, наконец, Пенкин, и это помогло.

Вопросы кончились, и мы приступили к сеансу одновременной игры.

В тени деревьев квадратным рингом поставили длинные столы и с внешней стороны скамейки для играющих. Как-то сразу вдруг, по команде, над столами появились тридцать стриженых голов. Мои противники положили на стол доски и быстро расставили на них шахматные фигурки. Можно было начинать игру.

Прежде чем ввести меня внутрь круга, Пенкин спросил:

— Как себя чувствуете, гроссмейстер?

— Отлично, товарищ ефрейтор! — по-военному коротко отрапортовал я, не в силах сдержать улыбку.

Играющие сидели тихо и неподвижно, у многих были карандаши и бумага. Они записывали ходы, чтобы назавтра разобрать на досуге все перипетии боя. Вели они себя за игрой по-разному. Одни молчали, задумавшись над шахматной доской и не замечая ничего вокруг; другие бурно реагировали на каждый сделанный мною ход: вскакивали с места, обращались с вопросами к соседям, к стоящим сзади товарищам. Постепенно обстановка накалилась: отовсюду слышались замечания, советы, возгласы недовольства. Наиболее бурно реагировали добровольные консультанты — те, кому не удалось сыграть и кто, стоя сзади играющих, спешил помочь добрым советом.

Часа через три закончились почти все партии. Двое бойцов у меня выиграли, четыре партии) кончились ничьей. Дольше всех держался Пенкин. Как организатор, он куда-то часто отлучался и пропускал ходы, к тому же, хотя он сам играл и не очень сильно, вокруг него было больше всего консультантов. Мои дела в этой партии сложились неважно — проходная пешка черных достигла уже предпоследнего ряда и грозила стать ферзем.

— Сдавайтесь, гроссмейстер! — радостно предложил мне ефрейтор.

К вечеру я уже немного отошел, забыв про свои дневные невзгоды. Дружная семья бойцов относилась ко мне с искренней простотой и такой заботой и предупредительностью, что к концу сеанса я уже весело шутил со своими противниками и ничуть не сокрушался, что приехал сюда. Подумаешь! В конце концов потеря времени небольшая, а отвлечение от занятий полезно.

В безвыходном, казалось бы, положении против Пенкина я неожиданно нашел хитрейший маневр: мой конь с шахами промчался через всю доску и в последний момент уничтожил грозную пешку противника. Сдаваться пришлось Пенкину.

— Я ж вам говорил, он мастер управлять конем! — радостно объявил своим коллегам ефрейтор, ничуть не расстроенный поражением. — Ишь, как скакал!

Поздно вечером четверо бойцов провожали меня на станцию. На сей раз мы ехали в открытой машине. Земля, накаленная за день, еще не успела остыть, и воздух, ударявший в лицо, был теплым и мягким. Сильные автомобильные фары ярко освещали дорогу, тени деревьев по сторонам казались сказочными и таинственными. Непрошеные гости, мы грубо нарушали тишину и покой ночного леса: то в желтую полосу луча попадался притаившийся в кустах заяц, то разбуженная птица, трепеща крыльями, спешила спрятаться в темноту.

На платформе перед приходом пригородного поезда я заметил, как Пенкин отзывает по очереди своих товарищей в сторону, и до меня донеслись его приглушенные вопросы:

— А может быть, неудобно? Не обидится?

В последнюю минуту перед расставанием он сунул мне в руку какой-то сверток и сказал:

— Это от ребят. Только не обижайтесь. Спасибо, что приехали.

В полутемном вагоне я рассмотрел подарок. К желтой полированной доске был прикреплен барельеф головы коня. Резьба по дереву была мастерской: волнистая грива, раздувающиеся ноздри, горящие глаза. Все это было покрыто черным лаком и бросало отблески от фонарей, проносившихся в окнах вагона. Я вспомнил, что видал точно такие же барельефы в палатках лучших бойцов. Внизу, под фигуркой коня, вырезаны слова: «Отличнику кавалерийской подготовки». На моем, кроме того, тушью написано: «На память о встрече».

Так в этот полный приключений день я неожиданно получил звание отличника верховой езды. И теперь меня часто беспокоит мысль: нужно ведь как-то оправдать оказанное доверие. И я твердо решил еще раз сесть на лошадь. Куда ни шло! Будь что будет!

«СИНКВЕНТО»

В детстве я мечтал увидеть миллионера. Он рисовался мне то стройным благородным красавцем, то маленьким хитрым мужичком, всегда готовым выкинуть какой-нибудь презабавный фортель. Первое шло от графа Монте-Кристо с его поступками во имя добра и справедливости, второе — от рассказов матери.

— Как сейчас помню, я еще девчонкой была, — начинала обычно мать, забыв, что мы уже раз двадцать слышали ее рассказ. — Иду это я по улице, снег валит мокрый-премокрый. Слышу, сзади догоняет меня пролетка, оборачиваюсь, а в ней мужик бородатый, в стельку пьяненький. «Стой! — кричит мне. — Поди сюда!» Подхожу, перепугалась, дрожу вся. «Тебя как звать?» — «Анюта». — «Вот что, Анюта: на тебе кошелек, иди по улице, раздавай всем по пятиалтынному. Раздашь, завтра приходи ко мне я тебе еще денег дам. Поняла?» — «Поняла», — отвечаю, а сама как кленовый лист дрожу. Отдал кошелек. «Гони! — кричит кучеру и, когда уже тот тронулся, спрашивает: — А куда приходить-то, знаешь?» — «Не знаю». — «Ну и дура! Я Ваныкин, купец Ваныкин». И умчался.

Стою это я, перепугалась, шага ступить не могу. Раздавать или нет? И денег жалко, и боюсь — вдруг увидит, догонит. Думала, думала и решила: пойду домой. А мать моя и говорит: «Так он и даст тебе денег, держи карман шире! Это ему, пьяному, море по колено, а завтра трезвый жадюга жадюгой будет!» Так и не раздали мы денег, хоть сами в сытости две недели пожили.

И от других я наслышался о чудачествах тульского миллионера. Как-то увел он всех извозчиков от Большого театра в Москве. Важные господа вышли из театра — извозчиков-то нет! Пусть знают купца Ваныкина! В другой раз скупил все билеты и один сидел в пустом зале оперетты. Много куролесил богатый туляк, но дорого обошлись ему забавы. Однажды пьяный уснул на улице и обморозил обе ноги. Пышно хоронил он свои ампутированные ноги.

«Вы идите вперед, — пьяно рыдал он над собственным гробом, — а я приду за вами».

Шли годы, а живого миллионера я так и не встречал. Откуда его взять — родился я «поздно», в Туле и Москве миллионеров давно уже не было. А где они есть? Только когда я стал выезжать за границу, появились шансы увидеть обладателя миллионов. Но и тогда мне долго не везло: попался было один итальянский граф, потом испанский маркиз, но все не то! Бедные, разорившиеся, куда им до миллионера! Тот, Ваныкин, совсем другое дело! Еще бы, миллион, тысяча тысяч! Размах, широта — вот что такое миллионер. Интересно посмотреть! А где? Уже чиновники более десяти стран поставили отметки на моем паспорте, а миллионер мне все еще не попадался. Я уже начал было отчаиваться, как вдруг…

Достать билеты было невозможно. Мы с Паулем Кересом побывали уже в пяти кинотеатрах, но всюду кассир сокрушенно разводил руками — нет! В одном оказались билеты, но в первый ряд. Это что ж, ноги героев, больше ничего на экране не увидишь. Пришлось отказаться. Усталые, разочарованные, брели мы из одного кинотеатра в другой, но лишь затем, чтобы вновь потерпеть неудачу.

— Какая досада: единственный свободный вечер, и никуда нельзя попасть, — ворчал я на друга и на этот неуютно устроенный мир. — Собрались один день отдохнуть, и ничего не получилось.

Мы, наконец, махнули рукой на кино.

— Что делать? Раз некуда идти, поужинаем и пойдем спать.

С трудом выбрались мы с улицы Лаважо. Мимо нас текла пестрая толпа, захватившая всю улицу, и тротуары, и мостовую. Летним вечером весь Буэнос-Айрес выходит подышать прохладным воздухом, особенно приятным после изнуряющего жаркого дня. Мужчины — в неизменных пиджаках: этого требуют неписаные законы приличия аргентинской столицы, зато их спутницы, казалось, задались целью полностью использовать то право, которого лишены мужчины: они носили на себе самое легкое одеяние, какое только можно себе представить, однако детали их туалета были тщательно продуманы и выгодно подчеркивали самые привлекательные линии фигуры.

Мы направились в «Трампесон» — ресторан на улице Кожао, пользующийся большой популярностью среди приезжающих в Аргентину, может быть, потому, что он открыт круглые сутки. В любую минуту дня и ночи вас встретит здесь услужливый официант и тотчас же принесет желаемое блюдо.

— Мы не закрывались ни на минуту в последние шестьдесят лет, — с гордостью сообщают здесь любознательному туристу. — Перерыва не было даже во время революций.

Но и в «Трампесоне» нас ждала неудача: не оказалось ни одного свободного места — в субботний вечер ресторан был переполнен. Это еще более расстроило нас, и мы поплелись в отель злые, хмурые… Внезапно моего друга осенила идея — позвоним Мигуэлю! Он все может, все сделает! Как просто он проводил нас в любой кинотеатр в любую минуту! Висит аншлаг: «Билетов нет», а он постучится в кассу, скажет какие-то магические слова, и билеты у нас в руках.

Дома ответили: Мигуэля нет, он в «Синквенто». Позвоните по такому-то номеру. Позвонили! туда. «Кого? О, дон Мигуэля! Пожалуйста». Через минуту Пауль уже говорил с нашим аргентинским коллегой. «Что? В кино? К сожалению, не могу уйти отсюда. Да, не могу, никак не могу. Знаете что — приходите вы сюда. Здесь поужинаем, потом посмотрим, что делать. Давайте приходите, я вас жду. Вы где? У „Трампесона“? Тогда вам совсем близко. Улица Менту, девятьсот тридцать четыре. Заказываю ужин, жду».

Мы уже знали Мигуэля много лет, встречались с ним и в Москве и во многих городах Европы. Три года назад, когда мы в первый раз приехали в Аргентину, Мигуэль встретил нас тепло и радушно, как гостеприимный хозяин встречает желанных гостей. Он всюду возил нас в своем роскошном автомобиле, показывал самые интересные места Буэнос-Айреса и окрестностей. Теперь дела Мигуэля явно ухудшились: автомобиль он продал, часто становился озабоченным, печальным, хотя по-прежнему был полон самых неожиданных планов.

— Еду на Филиппины! — объявил он вдруг. — Гонорары — фантастико!

Через день Филиппины отпадали, зато на их место обязательно появлялась или Бразилия, или Австралия, а то и вообще какой-нибудь неописуемо смелый проект.

Без труда найдя указанный адрес, мы вскоре звонили у массивной, отделанной медью двери клуба «Синквенто». Ни вывески, ни малейшего отличительного знака, только номер дома и начищенная, блестящая даже в темноте медь. Что это за клуб? Мы знали, что «синквенто» по-испански — «пятьдесят», но почему пятьдесят, при чем здесь это число, объяснить не могли. Привратник провел нас на третий этаж, и здесь у самой лестницы нас встретил сияющий Мигуэль. Одет он был в светло-серый костюм из тропикаля, на ногах легкие мокасины. У него было отличное настроение, видимо «Синквенто» действовал на него благоприятно.

— Ужинать, пошли ужинать, — торопил он, похлопывая нас, сразу двоих, по плечу.

Мы прошли в маленькую комнатку, удивительно похожую на комнаты для инженерно-технических работников в наших заводских столовых. Те же покрытые скатертями небольшие столики, та же занавеска, прикрывающая широкое окно, ведущее в кухню. Народу было немного, лишь за некоторыми столиками сидели несколько мужчин, одетых в костюмы темных тонов.

— Ты хоть объясни, что это за клуб, — шепотом попросили мы Мигуэля, как только уселись за столик. — При чем здесь пятьдесят?

— «Синквенто» — клуб пятидесяти, — спокойно пояснил Мигуэль. — В нем ровно пятьдесят членов, но самые богатые, одни миллионеры.