Похищение Прозерпины

— Да, матч скоро кончится, — согласился Ласкер. — Алехин обращается с кубинцем, как с прирученным львом. В тридцать первой партии он дал ему все возможное для победы, но Капабланка не сумел выиграть. Воля Алехина одержала победу, дело кубинца проиграно!

— Признайтесь, доктор, а ведь вам жалко Капабланку! Талантливый шахматист.

— Это настоящий шахматный гений! По силе интуиции, по умению быстро схватывать позицию и намечать верный путь игры Капабланке нет равных и не скоро будет. Но талант его распылился в серии легких успехов. Когда-то он был превосходным шахматистом — полным неистощимого огня, пламенной энергии, напора…

— Все это было, а теперь он скоро будет экс-чемпионом мира, — печально заметил Земиш.

— Природа дала Капабланке могучий темперамент и неистощимую фантазию, — патетически произнес Ласкер. — Но он подавил в себе эти дары горячего южного солнца ради расчетливой техники. И теперь шахматная Немезида уготовила ему жестокое возмездие.

— Мама миа! — воскликнул доктор Кастилио, войдя в клуб. — К вам сюда невозможно пробраться! Вы знаете, — обратился он к Надежде Семеновне, — иду в клуб — не пускают. Я им говорю: «Я доктор, лечу Алехина и Капабланку». А они смеются. «Капабланке, — кричат, — никакая медицина уже помочь не может, а Алехин и без врачей справится!»

Надежда Семеновна со своего места видела сквозь стеклянные двери, как волнуется у входа толпа, как яростно набрасываются болельщики с расспросами на каждого выходящего из клуба. Да и в самом турнирном помещении сегодня было тесновато, никогда до сих пор, даже в дни самых боевых встреч, не толпилось столько народу.

Все считали, что матч скоро кончится. Вчерашняя тридцать четвертая партия была отложена в тяжелой позиции для Капабланки, хотя некоторые рьяные сторонники кубинца еще надеялись, что техника его восторжествует и ему удастся спастись. Выиграй Александр эту партию, матч будет окончен. Такая нужная, долгожданная шестая победа!

Последние дни Надежду Семеновну буквально осаждали зрители, и это всеобщее внимание утомляло ее, нервная обстановка последних дней заметно подорвала ее силы: она осунулась, стала раздражительна. И как было не волноваться!

После двадцати одной партии Саша одержал четыре победы, Капабланка — две. Казалось, все в порядке: Саше нужно выиграть всего две партии, чтобы стать чемпионом. И вдруг он проигрывает двадцать девятую! Какую горечь пришлось испытать Надежде Семеновне! Хорошо хоть тридцать вторая партия досталась Саше, теперь лишь одно решающее очко отделяет его от заветной цели.

Днем перед доигрыванием тридцать четвертой и, может быть, последней партии она спросила мужа:

— Как дела?

Он ответил:

— Должен выиграть, хотя и не без труда.

Саша даже не так уж долго анализировал отложенную позицию.

— Такие положения нужно решать за доской, — сказал он. — Все равно в домашнем анализе всего не увидишь.

В этой решающей позиции у Алехина была лишняя пешка. Вот она висит на демонстрационной доске, эта маленькая картонная фигурка, а сколько с ней связано горя и радости, сколько сердец она заставляет сейчас биться учащенно! «Исчезни она сейчас, — с ужасом подумала Надежда Семеновна, — допусти Александр просмотр, жизнь для Капабланки вновь будет полна счастья, надежд на спасение матча, удержание звания чемпиона… А Саша потеряет вместе с этим кусочком картона все, к чему стремился всю жизнь, чему отдал силы, здоровье, расстроенное в бессонных ночах. Как все-таки странно устроен мир!»

Но она и не думала исчезать, эта лишняя крайняя пешка. Она прочно вцепилась в белый квадрат и даже попыталась немного продвинуться вперед на соседнее черное поле. «Вперед к счастью, сеньора Алехина!» — сказал Паулино об этом продвижении и вскоре еще более обрадовал Надежду Семеновну, принеся сообщение о том, что на доске разменены ферзи. Теперь победа Алехина не за горами. Надежда Семеновна чувствовала это и по настроению публики. В клуб прибыли важные лица, перед которыми расшаркивались администраторы. «Представители нашего президента, — сообщили Алехиной. — Приехали поздравлять нового чемпиона с победой!»

Сердце Надежды Семеновны радостно забилось. Господи, неужели вправду конец мучениям, желанная шестая победа, выигрыш матча? Скорее бы уж!..

Но время шло, а Капабланка не сдавался. Он, видимо, решил упорно бороться до конца, использовать малейший шанс. Вдруг Надежда Семеновна испугалась — крайняя пешка Саши, за которой она так следила весь вечер, исчезла. Неужели что-нибудь просмотрел?! Однако Паулино успокоил ее, сообщив, что за отданную пешку сеньор Алехин получил целых две на другом фланге. Правда, пешки разбиты, но, к счастью, король противника далеко, и Алехин должен вот-вот победить.

Напряжение в клубе достигло предела. Комнаты переполнились зрителями, репортерами, фотографами. Привезли даже киноустановку, чтобы снять на пленку момент передачи высшей шахматной власти. С минуты на минуту ждали конца исторической битвы. Все боялись пропустить этот важный момент. Знатные гости ушли наверх за перегородку, наиболее рьяные зрители залезли на верх лестницы и стояли там, ожидая капитуляции кубинца.

«Ждут низвержения старого чемпиона мира, горят желанием поздравить нового, — подумала Надежда Семеновна. — Даже не скрывают своего восторга. Таковы люди; их пленяет только успех. Как жестоко это по отношению к Капабланке! Но ничего не поделаешь, такова жизнь».

Ей стало жаль кубинца: в последние дни добрая женщина не раз замечала в его глазах печаль.

Вдруг по рядам зрителей пробежал рокот. «Не просмотрел ли Саша чего?» — по привычке подумала она в первую минуту. Но ее успокоили: Капабланка заявил судье, что хочет отложить партию. «Смена власти» была перенесена на завтра.

Вскоре появились партнеры. По лицу Александра Надежда Семеновна поняла, что победа у него не вызывает сомнений.

— Как, вы думаете, закончится партия? — обратился какой-то корреспондент к Капабланке.

— Полагаю, что Алехин должен выиграть, — ответил Хосе Рауль.

Все внимание теперь было сосредоточено на Алехине. Аргентинцы, когда-то мало верившие в его победу, ныне старались с лихвой исправить свою ошибку пылким выражением чувств. Его поздравляли, корреспонденты засыпали его вопросами, на которые он не отвечал, — партия еще не кончена. Фотографы мучали его бесконечными снимками, десятки рук зрителей тянули к нему книги, блокноты, клочки бумаги: каждый хотел иметь автограф будущего шахматного короля.

А в это время Капабланка — поверженный кумир — был покинут даже своими самыми пылкими почитателями. Чемпион мира всего на одни сутки — кого он мог теперь интересовать!

«Шахматная машина!», «Непобедимый чемпион всех времен», — вот тебе и «непобедимый»! «Разгромлен, уничтожен, разбит вдребезги!..», «Так ему и надо!..», «Ура Алехину!»

Когда Капабланка уходил из клуба вместе с Кончитой, толпа безмолвно расступилась перед ними. С таким холодным любопытством пропускают на эшафот обреченного на казнь, жить которому осталось считанные минуты.

В отеле Алехин расставил на своих любимых шахматах отложенную позицию. Фигур-то всего шесть: по королю, ладье и две белые пешки. Проверив элементарные варианты, он вскоре махнул рукой: «Чего тут смотреть! Две лишние пешки. Играть дальше смешно».

— Вот и все! — вслух произнес счастливый победитель. И надолго задумался, вспоминая свой большой и трудный путь.

Позади — четверть века турнирной жизни. Миновали огорчения неудач, терзания творческих мук. Вспомнился московский дом в Плотниковом переулке и старый дуб в садике. Именно здесь, под этим дубом, он придумал множество интересных новинок. Потом война, голодная Москва, первый чемпионат Советской России… Вспомнил, как уезжал из России за славой и свои неустанные попытки добиться матча с чемпионом мира. Вот и конец мученьям — теперь он на самой вершине; то, к чему стремился всю жизнь, достигнуто!

Взгляд Алехина задержался на старинных шахматах, когда-то подаренных бабушкой. На миг ему показалось, будто белые пешки радостно улыбнулись своими круглыми полированными мордочками, а черная ладья, только что воевавшая на стороне Капабланки, смущенно покачала резной головой: «Что я могла поделать? Так уж получилось!»

Аккуратно сложив вдвое — ящичек, внутри которого так и остались стоять фигуры в позиции отложенной партии, Алехин прошел в комнату жены.

— Я поздравляю вас, Наденька, — официальным тоном обратился он к супруге. — Мы победили.

На следующий день Алехин с Надеждой Семеновной с трудом пробрались в клуб: толпа, казалось, и не уходила со вчерашнего вечера. Да и в самом помещении клуба было все то же, что и вчера: те же лица, та же демонстрационная доска, на ней та же позиция. Праздник просто был перенесен на один день позже.

Алехин ушел наверх, с ним секундант, судья матча, важные персоны. Пора было начинать доигрывание, но Капабланка не появлялся.

«Еще несколько минут, — подумала Надежда Семеновна, — и громкий титул чемпиона перейдет к Александру. Его будут именовать сильнейшим шахматистом мира, он будет шахматным королем».

…Утром она спросила Сашу, как объявляют нового чемпиона мира, как происходит вся церемония?

Он улыбнулся.

— Не знаю, я еще ни разу не был чемпионом мира. Испытаю, тогда скажу.

Однако затем рассказал, что по существующей традиции старый чемпион, как бы передавая невидимую шахматную корону своему преемнику, обычно провозглашает:

— Ура в честь нового чемпиона мира!

Так сделал Стейниц, когда проиграл матч Ласкеру, так же поступил и Ласкер, когда передавал «власть» молодому Капабланке.

— А Капабланка тоже сегодня так сделает? — не удержалась и спросила Надежда Семеновна.

— Не знаю, — ответил Александр. — Это его дело.

…Прошло уже около часа с момента, назначенного для начала доигрывания, а Капабланки все не было. Организаторы удивленно пожимали плечами, взволнованно сбегали вниз, снова устремлялись наверх, чтобы успокоить не столь Алехина, сколь важных чиновников, теряющих драгоценное государственное время.

Надежда Семеновна подумала, что Саша теперь волнуется, и решила нарушить правила — все равно последний раз! Поднявшись на второй этаж, она зашла за стеклянную перегородку и приблизилась к Александру. В этот момент в зал вбежал посыльный, в руке его было письмо Капабланки, адресованное Алехину.

«Я сдаю партию и желаю вам счастья в звании чемпиона мира. Мои поздравления вашей супруге».

У сломленного Капабланки не хватило мужества на традиционное «ура».

В ту же секунду Александр потонул в толпе людей, спешивших поздравить его с победой. Надежда Семеновна долго не могла добраться до Саши — он исчез в неистовом вихре восторга. Его обнимали, целовали, хлопали по плечу. Все, кто только мог, прибежали снизу — теперь уже правила не действовали. Десятки фотографов осаждали Алехина, чтобы разослать во все концы мира портрет нового шахматного короля. Репортеры спешили взять у него интервью, операторы лихорадочно снимали бурную шахматную коронацию.

Только через полчаса Алехин с женой могли спуститься вниз. У самой двери Надежда Семеновна вдруг заметила, что у Саши расшнуровались ботинки. «Господи, ничего нельзя доверить, — подумала Надежда Семеновна. — Один раз сам покупал шнурки и то взял раза в два длиннее». Она хотела сказать об этом Александру, но он уже открывал наружную дверь.

В ту же секунду десятки людей бросились к Алехину с возгласами восторга и оттеснили его от Надежды Семеновны. Вдруг она увидела, что Саша начал подыматься над головами толпы и в следующий миг взлетел на воздух. Шумная, бурлящая толпа восхищенно приветствовала нового чемпиона мира. За пятнадцать тысяч километров от родины, на другом конце земного шара аргентинцы славили русский шахматный гений.

Толпа с каждой минутой увеличивалась и медленно плыла по широким улицам аргентинской столицы.

Сквозь слезы радости, застилавшие глаза, Надежда Семеновна видела нелепую, согнутую пополам фигуру Александра. Каждый раз, когда он взлетал вверх, его русые волосы поднимались над головой, как у клоуна в цирке; при этом развязавшиеся черные шнурки забавно вскидывались вверх, словно маленькие юркие змейки.

— Саша, шнурки, Саша! — крикнула Надежда Семеновна, но ее слова потонули в многоголосом крике ликования.

ТРИ КОНЯ

До начала большого международного турнира оставалось две недели. Шла напряженная подготовка: изучались будущие противники, проверялись планы грядущих сражений, изобретались новые варианты. Каждая минута была у меня на счету, все, что не относилось к турниру, было забыто, отставлено в сторону. Понятно: историческая встреча сильнейших, важнейший этап в борьбе за звание чемпиона мира!

Именно в один из таких горячих дней меня позвали к телефону.

— Здравствуйте, гроссмейстер! — послышался в трубке знакомый голос инструктора лекционного бюро.

— Здравствуйте.

— Как идет подготовка?

— Спасибо.

Я с трудом скрывал свое недовольство тем, что меня оторвали от занятий.

— К нам здесь товарищ приехал из кавалерийской части. Просит вас выступить в лагере.

— Что вы! Разве сейчас до выступлений?

— Я ему так и говорил, а он свое: позвоните.

— Нет, нет! Никаких выступлений!

— Хорошо. До свидания, — сказал инструктор и вдруг добавил: — Одну минуточку…

В телефонной трубке послышался другой голос Это был высокий звонкий тенор, от которого мембрана временами дребезжала.

— Здравствуйте, товарищ гроссмейстер. Ефрейтор Пенкин у телефона. Очень просим приехать.

— Не могу. Я очень занят.

— Хоть на часок. Наши бойцы так за вас болеют!

— Спасибо. Передайте им мою благодарность. После турнира обязательно приеду.

— Мне ребята сказали: без вас не возвращаться. Сеанс-то небольшой, досок сорок.

— Вот так небольшой! — воскликнул я.

— Сделаем меньше, — обрадовался ефрейтор, почувствовав в моем ответе возможность уступки. — Только приезжайте, мы вас встретим, все будет хорошо.

— А куда ехать-то? — неосторожно спросил я, и это было началом отступления.

В погожее воскресное утро я с трудом втиснулся в переполненный вагон электрички. Все места на скамейках были заняты: широкие сдобные молочницы дремали, опершись на пустые бидоны, надвинув на глаза цветные ситцевые платки; семейные пары с голосистыми выводками заботливо пересчитывали бесконечные свертки, заготовленные для лесной прогулка Пришлось кое-как пристроиться в узком проходе и полчаса стоять в позе, которую вряд ли смог бы придумать самый изобретательный скульптор. Рядом со мной оказались двое влюбленных, но их только радовала теснота.

В вагоне было жарко, душно. Всю дорогу я ругал себя за то, что поехал; ругал инструктора за то, что тот позвонил; ругал Пенкина за его настойчивость; доставалось и домашним за их совет надеть шляпу и новые ботинки на каучуке: а вдруг пойдет дождь!

«Зачем поехал, дурак! — с досадой твердил я себе. — Все отдыхают, идут гулять, а ты нашел себе дополнительную работу. Нашел время ехать — в момент, когда нужно экономить каждую крупицу сил, заботиться о сохранении спортивной формы. Вернусь обратно в Москву», — не раз решал я, давая себе слово выйти из поезда на следующей остановке. Но когда приближалась станция и часть пассажиров освобождала вагон, дышать становилось легче, и я ехал дальше.

На дачной платформе назначенной мне станции расхаживал коренастый, прожаренный на солнце солдат. Новая гимнастерка на нем была натуго перетянута кожаным ремнем. Под мышкой он держал деревянную шахматную доску — явные позывные прибывшему гроссмейстеру.

— Разрешите идти? — по-военному коротко спросил боец, когда я подошел к нему.

— А это далеко?

— Нет! Километров восемь, — успокоил меня солдат.

— Ого! — не удержался я.

— У нас есть транспорт, — сообщил солдат и повел меня в конец платформы.

Там, где кончался деревянный настил и начинался низкорослый кустарник, стоял большой породистый конь, привязанный к телеграфному столбу. Лоснящаяся, до блеска вычищенная гнедой масти шерсть отсвечивала на полуденном солнце игольчатыми бликами; ровно постриженная грива мягко свисала сбоку стройной, упругой шеи. Видимо, специально к моему приезду на обеих сторонах мощного крупа лошади шерсть была зачесана ровными квадратиками, образуя правильные клетки шахматной доски.

— Садитесь, — предложил мне солдат, жестом приглашая вскочить в новенькое кожаное седло.

Легко сказать: садитесь! А если это делается первый раз в жизни? Ему хорошо говорить — садитесь, но ведь для этого нужно достать ногой до стремени, а оно почти на уровне твоих глаз. Конь-то гигант, а ты… да что там говорить! Садиться! Ну, положим, как-то взберешься в седло, сядешь, а потом? Лошадь начнет шагать, а ты? Что с тобою будет? А если побежит?!

Огромное красноватое туловище коня обдавало меня жаром и со всех сторон загораживало горизонт. Подавленный, в нерешительности стоял я, примериваясь к гиганту. Рядом с ним я казался себе ничтожным и маленьким. Как можно управлять такой громадиной? Вмиг сбросит под ноги и растопчет, как букашку.

— Я лучше пешком, — тихо сказал я солдату, стараясь не смотреть ему в глаза.

Солдат взял коня под уздцы и зашагал вперед, показывая дорогу.

Мы пошли по обочине пыльного проселка, пересекая то широкое поле, то заросли кустарника, то маленький лес. Я пытался заговорить со своим спутником, но, видимо непривычный к разговорам, он отвечал односложно, а то и совсем отмалчивался. В конце концов я отстал — мне не под силу был темп, предложенный натренированным бойцом. Ведя под уздцы лошадь, солдат вскоре ушел далеко вперед. Временами он совсем скрывался среди кустов, и только его шахматная доска на зеленом фоне служила мне хорошим ориентиром.