Помоги проекту - поделись книгой:
— Это почему же?
— Учителей не будет, и в школу ходить незачем!
— Мне хочется учиться! — говорю я. — А ты, выходит, неучем останешься?
Пашка вдруг разозлился и накинулся на Лешку:
— Сматывайся отсюда, болтун, надоело твои глупости слушать! Постыдился бы в такой день! Дурак и есть дурак.
Лешка замолчал, сгорбился виновато. И правда, дурак, о чем мечтает!
Мы молчим, прислушиваемся: из деревни ветер доносит слова старинной, я ее еще от бабушки слышал, солдатской песни:
…Откуда не возьмись набежали тяжелые темные тучи, закрыли солнце, и сразу стало холодно и зябко.
Мы прижались друг к другу. Я к Пашке, Лешка ко мне. Так-то теплее, вместе.
2
Народу в нашей избе — не протолкнешься. Почти вся деревня собралась. Каждый день приносят повестки, мужиков в деревне почти не осталось. Сегодня мы провожаем на фронт отца. Мама, грустная, бледная от волнения, ставит на стол домашнее пиво, обносит тех, кто не уместился за столом. Разговоры теперь только о войне, о злодеяниях фашистов — никого не жалеют гады, ни стариков, ни детей. Женщины жмутся к стене, молчаливые, подавленные. Мы, ребята, крутимся в избе, то и дело нарываясь на толчки и подзатыльники взрослых. Старенький дед Юлдусь вовсю старается развеять тяжелое настроение за столом. Обычно он хоть кого насмешит своими россказнями. Все самые смешные и несуразные истории в деревне обязательно случаются с дедом Юлдусем.
Но на этот раз даже Юлдусь никого не рассмешил.
Я хочу пробраться поближе к отцу и натыкаюсь на маму.
— Не путайся ты под ногами! — говорит она раздраженно. — Залезай вон на печь!
Я нехотя лезу на печь. А тут, оказывается, совсем и не плохо — все видно и слышно, хотя изба и гудит, как растревоженный улей. Старший брат, видимо, сообразил это и забирается ко мне. Он уже совсем большой — ему четырнадцать. Сверху нам видно отца, и он на нас посматривает, улыбается, правда, улыбка у него невеселая. Слышу: рядом брат засопел, глаза трет кулаком, отворачивается от меня. Хотел я его подразнить, да нет — еще стукнет сгоряча.
Наконец, скамейки задвигались, все встали, вышли из-за стола. Отец поднялся последним. В руках у него расшитые платки, на плече полотенце. Это — подарки. Обычай у нас такой — дарить полотенца и платки — на счастье! Полотенца красивые, с узорами. Дядя Муся растянул гармошку, заиграл что-то грустное, запел. И все стали подпевать ему. А мама и сестры отца — наши тетки заплакали. Брат рядом тоже хлюпает, да и у меня глаза защипало. Но вообще-то я никогда не плакал — не умел. И всегда этим гордился, вот я какой — никто моих слез не видел. А сейчас того гляди разревусь.
Брат спрыгнул с печки, я за ним. К отцу не протолкнешься — все его окружили, двинулись к двери. Наверное, сейчас усядутся в тарантас и с песнями по деревне!
Но получилось совсем не так. Вышли все со двора и гурьбой направились к околице. Мужчины с отцом, а женщины сзади, с мамой. Почти у каждой в руках чайник с пивом. Мы с братом идем рядом с лошадью, запряженной в тарантас.
Над старой ивой вьются грачи:
— Грачи мы, грачи!
Вот хвастуны! Подождите, я вам задам!
Нет, наверное, на дереве гнезда, которое бы я не разорил. Вот они меня и дразнят. Я было остановился, но мама как почувствовала, что я затеял недоброе, оглянулась, закричала:
— Ты что, сдурел? Даже сейчас озорничаешь? Отец на фронт уходит, а ты о чем думаешь? Ой-ой-ой! — заголосила она. — И на кого ты меня оставляешь с этими сорванцами! Как я с ними управлюсь!
Женщины подхватили маму под руки, стали ее успокаивать. Мне было очень стыдно. Я бросился к маме.
— Не плачь, вот увидишь, папа фашистов разобьет и домой вернется! И я поумнею за это время!
Мама силится улыбнуться сквозь слезы:
— Совсем ты у меня несмышленыш! Господи, что же будет с нами?
— Ты, сноха, не убивайся уж так-то! — говорят женщины. — Почитай в каждой семье кормильца провожают. Все мы с ребятами на руках остаемся! Несмышленыш-то твой дело говорит. Разобьют фашистов мужики и вернутся домой!
Мама перестает плакать, вытирает рукавом глаза, даже улыбается. Вот, оказывается, какие слова успокаивают взрослых!
…У околицы все остановились. Дед Максим, уважаемый в деревне человек, вынул из кармана яйцо и протянул его отцу:
— А ну, бросай его, Васюк!
Отец размахнулся изо всей силы и закинул яйцо далеко-далеко.
— Ну-ка, сынок, — командует Максим, — принеси, если цело, не разбилось.
Я побежал, только голые пятки засверкали, за мной вся ребятня.
На вспаханном поле, в пыли, я нашел яйцо. Целое!
Бросился обратно, бегу, кричу, показываю свою находку.
Дед Максим усмехается, все довольны, хлопают отца по плечу.
— Ну, Вася, вернешься с войны целым и невридимым! Яйцо-то не разбилось!
Не люблю прощаний! Так тяжело на душе делается! Мама опять как каменная, только глаза блестят от слез, прижалась к отцу, не отпускает. Женщины с трудом оторвали ее, опять стали успокаивать. Папа обнял брата, меня, сказал ласково:
— Ну, надеюсь на вас, ребята. Маму слушайтесь, помогайте ей, растите, умнейте, меня не забывайте!
Тут уж брат не выдержал, заревел, не стесняясь.
Отец махнул рукой, отвернулся, подошел к бабушке, сестрам.
Провожать отца в Канаш — на призывной пункт — поехали мама, дед Максим и брат. Я остался с бабушкой. Долго мы с ней стояли, смотрели, пока тарантас не скрылся в лесу. Отец так ни разу и не обернулся.
Потом все разошлись — в поле жать. В этот день больше уже никого не провожали, не слышалось грустных песен, даже ребята не шумели.
Мы с бабушкой уселись на крылечке — не хотелось идти в пустую избу.
Громко закричал петух в сарае.
— И чего орет, горлопан! — сказал я, но бабушка возразила:
— Не орет он, Ванек, а жалуется!
— Чего-чего? — не понял я.
Бабушка головой покачала, объяснила:
— «Отца не-ет!» Вот что сказал петух. А ты и не догадался, глупенький?
Я рассмеялся. Ай да бабушка! Петухи только в сказках разговаривают. Это-то я уж соображаю, хоть и маленький.
Бабушка улыбнулась, погладила меня по голове.
Я подумал, а может, и правда петух отца жалеет. Ведь он всегда за курами ухаживал. Вставал пораньше, кормил их перед работой. А кто их теперь кормить будет? Ну, конечно, я. Это ничего, что вставать рано придется. И маме и бабушке утром некогда — своих дел полно. Я же понимаю — война. Теперь и я должен быть помощником в доме, не такой уж я маленький. Эти мысли меня совсем успокоили, и я сказал бабушке:
— Ну, пойдем, что ли, в избе приберем.
Бабушка усмехнулась:
— Пойдем, пойдем, внучек мой, помощник, нашито приедут, а в избе порядок, чистота, как хорошо!
3
Сегодня на перемене выходить на улицу не хочется — холодно, да и ветер сырой, на уроке еле отогрелись. Зато уж сейчас никто не мерзнет. Носимся по партам, играем в догонялки. Девчонки собрались в кучу, о чем-то шепчутся, хихикают. Петька, как обычно, что-то сосредоточенно рисует на доске — это его любимое занятие. Лешка подрался с кем-то, и не разберешь сразу — оба клубком катаются по полу. Я на бегу сдернул платок с Таниной головы. Таня, как будто только этого и ждала, бросилась за мной, да куда ей, девчонке! Шум, крики, пыль столбом!
— Палук, палук! — завопил истошным голосом Илюшка.
— Сам ты палук! — девчонки бросились к Илюшке, как будто сроду паука не видали. В каждом доме они есть, спускаются с потолка на тоненьких ниточках. Бабушка всегда радуется: пауки — к письму, к хорошей вести. Это значит, к письму от папы. Какая весть может быть лучше этой? Но письма что-то нет и нет. Врут пока пауки! Да и не мы одни ждем письма с фронта. Поэтому посмотреть на паука сбегаются все.
Паук носится по подоконнику, как мы на перемене! Ножки тоненькие, длинные, да и много их. Илюшка хочет схватить паука, но не тут-то было. Паук уже побежал по стеклу вверх. Все руки потянулись за ним.
Раз — лопнуло стекло, посыпались осколки, а паука, или палука, как зовет его Илюшка, и след простыл.
Вот тебе и добрые вести!
Прозвенел звонок, мы молчком усаживаемся за парты. В разбитое стекло дует ледяной ветер.
— Что теперь делать? — говорит Таня упавшим голосом — она у нас староста, ей первой придется отвечать за такое озорство!
— У кого дома есть стекло?
Ребята загалдели:
— До войны у всех было, а сейчас и в магазине не найдешь.
— Еще бы! Стекло фронту необходимо.
— А для чего?
— Порох из него делается, — ляпнул Лешка.
Все захохотали.
— Ну и врун! Как из стекла порох сделаешь?
Лешка заупрямился:
— Делают, я сам слышал!
— Лешенька, это ты во сне слышал? — ехидничают девчонки.
На пороге вырастает тощая, нескладная фигура Аркадия Ефимовича, нашего учителя.
— Тихо, успокойтесь, почему такой шум в классе? — спрашивает он в недоумении.
Мы виновато молчим, мальчишки опускают головы. Таня говорит еле слышно:
— Окно разбили, Аркадий Ефимович, на перемене.
Учитель изо всех сил старается сделать строгое лицо. Вообще-то он добряк, каких мало, и порядком подраспустил нас. Поэтому нам всякий раз стыдно огорчать его.
— Чья же это работа? — спрашивает он хмурясь и окидывает нас пытливым взором.
Молчим. Теперь потупились и девочки.
— Таня Федорова, ты староста — назови мне, пожалуйста, главного героя, если у него самого язык отнялся с перепугу.
Таня не успела ответить.
— Я разбил, меня и наказывайте, — не выдержал Илюшка.
Я вскочил из-за парты.
— Аркадий Ефимович, не один Илюша виноват, я тоже паука ловил.
Учитель удивленно поднял брови.
— И я.
— И я.
— И я, — раздалось со всех сторон.
— И я, — громко сказала Таня. — Но вы не волнуйтесь, мы найдем стекло и вставим сами. Правда, ребята?
— Конечно, найдем!
— Сегодня же.
Аркадий Ефимович постучал линейкой по столу.
— Много вы мне чего обещали, да только выполнять-то не всегда свои обещания любите! Ну, где сегодня стекло отыщете?
— Честное слово, найдем! — уверяю. — Я придумал.
Поделиться книгой: