Помоги проекту - поделись книгой:
«Аббат приказал, чтобы сеньор укрепленного замка и все, кто находился внутри, даже посвященные еретики, если они желают примириться с Церковью и отдать себя в ее руки, вышли наружу и оставили замок на попечение графа; даже «совершенные» члены секты, число которых было весьма велико, могли выйти, если они согласны были обратиться в католическую веру. При этих словах один благородный рыцарь из ревностных католиков, по имени Робер Мовуазен, узнав, что еретики, ради чьей погибели и пришли сюда паломники, могут быть отпущены, и опасаясь, как бы страх не заставил их выполнить то, что от них требовали наши, — ведь они были уже пленниками — принялся возражать аббату. Он сказал, что наши ни в коем случае не последуют за ним, на что аббат ответил: «Ни о чем не беспокойтесь, я думаю, что очень немногие обратятся». После того как это было сказано, наши, неся впереди процессии крест, а позади — знамя графа, вошли в город с пением Те Deum Loudomus и направились к церкви; освятив ее по католическому обряду, они воздвигли на ее вершине крест Господа, а в другом месте подняли знамя графа: ведь это Христом был взят город, и по справедливости его символ должно было установить на самом высоком месте, в ознаменование победы христианской веры. Граф же еще не вошел в город.
Свершив это, почтенный аббат из Во де Серне, бывший вместе с графом во главе осаждавших и с великим рвением служивший делу Иисуса Христа, узнав, что в одном из домов собралось множество еретиков, направился туда со словами мира и спасения и с желанием обратить их к добру; те, однако, оборвали обращенную к ним речь, вскричав как один человек: «Что вы нам проповедуете? Мы не принимаем вашей веры. Мы не признаем Римской Церкви. Ваши старания напрасны. Мы верны братству, от которого нас не отторгнет ни жизнь, ни смерть». Услышав это, досточтимый аббат тотчас покинул этот дом и пошел к женщинам, собравшимся в другом жилище, дабы обратиться к ним со словом проповеди. Но как ни были тверды и упрямы в своем заблуждении еретики-мужчины, он нашел женщин еще более упрямыми и еще глубже погрязшими в ереси. Затем в укрепленный город вошел наш граф и, как добрый католик, желающий, чтобы каждый получил спасение и приобщился к знанию истины, он пошел туда, где были собраны еретики, и принялся уговаривать их обратиться в католическую веру; но поскольку не последовало никакого ответа, он приказал вывести их за укрепления; там было сто сорок еретиков в сане «совершенных», если не больше. Был разведен большой костер, и их всех в него побросали; нашим не было даже необходимости их туда бросать, ибо закоренелые в своей ереси, они сами в него бросались. Лишь три женщины избегли огня, спасенные одной благородной дамой, матерью Бушара де Марли, которая вернула их в лоно Церкви».
1210 год, август. Крепость Терм. Четыре месяца осады, защитники не сдались. Погибли от болезней и голода.
1211 год, май. Замок Лавор. В нем укрылись рыцари-катары. Два месяца осады. 80 рыцарей повешены и заколоты кинжалами. 400 жителей сожжены. Мать защитника крепости Аймерика де Монреаля, совершенная Бланка де Лорак, брошена в колодец и забита камнями.
1213 год, январь. Монфор и посланник Папы Римского Армаури подходят к Тулузскому графству. И тут случается невероятное. Свояк Раймонда Шестого, арагонский король Педро Второй, сначала пытавшийся объяснить Папе, что крестовый поход, которым идут его воины, — это поход против христиан в христианской стране, и не нашедший понимания, переходит Пиренеи и с цветом испанского рыцарства присоединяется к Раймонду Шестому. Момент очень удачный: враг Монфор заперт в Кастельнодари. Перевес сил у совместного испано-французского войска в битве при Мюре большой. Беда только, что во время боя испанский король погибает, а его рыцари, не связанные клятвой, оставляют тулузского графа наедине со своей судьбой.
В этом же 1213 году граф-каратель де Монфор впервые в средневековой французской истории проводит некоторую акцию, дабы показать истинное соотношение сил — феодалов и церкви. «В тот момент, во время праздника св. Иоанна, — рассказывает Люшер, — он находится в Кастельнодари с двумя епископами — Орлеанским и Осерским. Монфор просит епископа Орлеанского: не будет ли тому угодно даровать его сыну рыцарское достоинство, опоясав его мечом. Епископ долго отказывается от этого, говорит хронист Петр из Во де Серне: он знал, что это значит — пойти против обычая, ибо, как правило, только рыцарь мог посвящать в рыцари. Тем не менее, под конец он согласился, покоренный настойчивостью графа и его друзей. Стояла сильная жара. Симон де Монфор повелел поставить просторные шатры на равнине за городом, слишком маленьким, чтобы вместить множество людей, присутствовавших на церемонии. В назначенный день епископ Орлеанский отслужил мессу в шатре. Молодой Амори, которого держит за одну руку отец, а за другую — мать, подходит к алтарю; его родители обращаются к Господу и просят епископа посвятить рыцаря служению Христу. Тотчас же два прелата, стоя на коленях перед алтарем, опоясывают Амори мечом и начинают с великой набожностью петь гимн «Veni Creator».
Хронист добавляет знаменательные слова: «Что за новая и необычная манера даровать рыцарство! Кто бы мог удержать слезы?» Этот обряд, возможно, не был таким необычным, как думал Петр из Во де Серне, ибо в одном ритуале Римской церкви, записанном в начале XI в., уже присутствуют формулы епископской молитвы при посвящении в рыцари. Однако сами выражения хрониста хорошо доказывают, что во Франции посвящение епископом было не в обычае. Симон де Монфор ввел новшество: он положил начало чисто церковной традиции, приглашая Церковь завладеть рыцарством и сделать из него род священства. Весьма возможно, что подобный пример, поданный героем крестового похода против альбигойцев, подтолкнул великое множество благочестивейших семей воспользоваться таким способом». Зачем бы это ему? О, все просто. В это время, далеко от осажденной Тулузы, решается будущее южных земель. Поскольку Раймонд Шестой считается еретиком, то Святой престол озабочен лишением его и его потомства права на собственность. Однако хоть Монфор и показывает всеми своими действиями небывалую верноподданность, с мятежным Раймондом у него выходит осечка. Этот вопрос, весьма щекотливый, приходится решать папе Иннокентию Третьему. Как пишет Люшер, «папа, прежде чем ответить прелатам, требующим от него лишить наследства графа Тулузского в пользу Монфоров, просит подождать минуту: «Бароны, — говорит он, — подождите, пожалуйста, пока я обращусь за советом». Он открывает книгу и при помощи гадания узнает, что графа Тулузского ждет не самая плохая участь. И он старается защитить его дело перед враждебно настроенным собранием».
Книга, которая вопрос о Тулузе до некоторой степени разрешила, была Библия. Наисвятейшие отцы, не видя ничего еретического в подобном занятии, пытались заглянуть в будущее при помощи библиомантии! А еретики в этом 1213 году распевали такую песню:
1215 год, нюнь. Тулуза. Монфор берег ее через полтора года без единого убитого со своей стороны. Латернский собор объявил Симона де Монфора графом Тулузским. Граф Раймонд Шестой с сыном вынужден искать убежища в Англии. Но проходит недолгий срок, и Тулуза восстает, а спустя еще какое-то время погибает граф де Монфор. Смерть его, как поговаривали втайне, была похожа на вмешательство Всевышнего. Во всяком случае, именно таковой виделась эта смерть несчастным его современникам. Во время осады города одно из ядер, заложенных в нутро собственной пушки войска Монфора, неожиданно попадает не в неприятеля, а слегка подлетев, падает точно на стоящего неподалеку Монфора. После того как ядро оттащили, предстала неприятная картина: голова Монфора превратилась в сплошное кровавое месиво. Но — несмотря на все это — Тулуза снова была взята…
Правда, на этом альбигойские войны не завершаются. Еще 30 лет длятся эти войны. За это время убито около миллиона жителей южной Франции, земля лежит в руинах и пожарищах. Но ни один рыцарь-тамплиер не выступил на стороне папы.
Земли Тренкавеля, графа Тулузского и их вассалов Амори де Монфор в 1226 году передал французскому королю, который давно мечтал прибрать к рукам этот прекрасный и плодоносный край. Вот таким вот способом и оказался бедный Лангедок включенным в границы французского королевства. С 1226 по 1229 год шла ожесточенная война, особенно сопротивлялись чужому королю Лиму и Кабарет. Но тулузский граф Раймонд Седьмой войну проиграл. В Париже он вынужден был подписать мирный договор и передать свои владении ненавистным французам. Как пишет Анна Бретон, «военно-политические последствия войны оказались очень тяжелыми: династия Тренкавелей была уничтожена, один королевский сенешаль управлял регионом Каркассон-Безье, а второй — Беакур-Ним, местностью, ранее принадлежавшей графам Тулузским. Раймонд VII Тулузский обязался собственными руками уничтожать ересь, срыть укрепленные замки и передать свое графство единственной дочери Жанне, которая была замужем за капетингским принцем. А представители тех феодальных династий, которые были скомпрометированы ересью, лишились своих владений и имущества, превратившись в фаидитов». К этому времени прекрасный Лангедок напоминал больше выжженную пустыню. «Не без ужаса аббат монастыря св. Женевьевы, — сообщает Люшер, — рассказывает своим монахам о перипетиях путешествия из Парижа в Тулузу, о «долгой дороге, об опасностях переправы через реки, об угрозе воров и наемников, арагонцев и басков». Он держал путь через разоренные и пустынные равнины, и перед его глазами вставало лишь зрелище скорби и мрачные картины сожженных деревень, дома в руинах. Полуобвалившиеся стены церквей, разрушенных чуть ли не до основания, человеческое жилище, ставшее логовом диких зверей. «Я заклинаю моих братьев, — пишет в заключение путешественник, — молить за меня Бога и блаженную Деву. Ежели они сочтут меня достойным, пусть окажут мне милость добраться до Парижа здоровым и невредимым».
Результатом альбигойских войн стало рождение инквизиции. Появились законы о еретиках, возникла опасность попасть под подозрение в сочувствии еретикам. Появились тулузские постановления по борьбе с альбигойской ересью. Вот некоторые пункты из этого давнего документа:
Спустя десятилетие после тулузских постановлений Григорий Девятый и Иннокентий Четвертый издадут эдикт об отлучении еретиков от церкви и две буллы, которыми предоставят Ордену доминиканцев (Псов Господних) право арестовывать и судить еретиков. Опорным пунктом инквизиции станет лангедокский Каркассон, туда в 1233 году были направлены доминиканские «следователи» и «судьи». Очень скоро доминиканский монах-инквизитор Давид разработает наставление, по каким признакам можно выявить еретика:
Альбигойские войны будут тянуться практически до первых десятилетий XIV века. Воевать родные города станут дети тех феодалов, у которых их владения были отняты в Первом альбигойском походе. Останутся и незавоеванные крепости, такие как Монсегюр — последняя крепость катаров. Во главе защитников стоял комендант крепости Пьер-Роже де Мирпуа, родственник Раймонда де Перейля, ему подчинялось около полусотни солдат гарнизона и с десяток рыцарей. Остальное население крепости было катарами — около двухсот мужчин и женщин, добрые люди, «совершенные». В мае 1212 года Тулузский граф, мечтавший вернуть назад родные земли, подговорил защитников Монсегюра сделать несколько вылазок, чтобы уничтожить инквизиторов, находившихся тогда в Авиньоне (эти судьи дли ускорения процедуры уничтожения еретиков перемещались из города в город, как цыганский табор). И вот из Монсегюра спустились ночью около пятидесяти человек — рыцари, оруженосцы и осужденные за неявку в инквизиционный трибунал фаидиты. Имена некоторых известны — Гийом де Лахиль, Брезильяк де Каильявель, Жордан дю Ма, Арно-Роже де Мирпуа и его оруженосец Альзю де Массабрак, Жиро и Раймонд де Рабат, Гайлард и Бернард де Конгост. В лесу Гайя де Сельве они соединялись с воинами Пьера де Мазероля. Ночью с 27 на 28 мая 1242 года эти отважные мстители ворвались в дом, где остановились доминиканец Гийом-Арно и францисканец Этьен де Сент-Тьибери со своей свитой. Инквизиторов убили, а все их бумаги сожгли. Этот поступок воодушевил людей, многие готовы были сражаться с врагами. Но граф не рассчитал соотношение сил. Его временные союзники испугались конфронтации с Папой и королем, английский король, двоюродный брат графа Раймонда, и граф де ла Марш были разбиты в Аквитании, они бросили Тулузского графа на произвол судьбы. Графу ничего не оставалось, как снова молить короля о пощаде. Слабый он был человек, что тут скажешь. Не герой. И защитники Монсегюра оказались один на один с хорошо организованным королевским войском. А графу Тулузскому пришлось сделать вид, что он берет Монсегюр и кольцо осады. Он ничем не мог помочь защитникам, пытался только тянуть время. Но всем было ясно, что это конец.
«Дна войска незримо стояли тогда друг против друга, — пишет Жак Мадоль, — с одной стороны — инквизиторы и их подручные, с другой — еретики, укрывшиеся в крепости Монсегюр. Этот замок зависел от графов де Фуа и располагался на крутой скале, охваченной кольцом гор: позиция, делавшая его если не совсем неприступным, то, по крайней мере, трудным для захвата. Атака с ходу была почти невозможна, равно как и полное окружение такой большой горы. Поэтому королевское войско в 1234 г. не осмелилось его осадить. Замок принадлежа сестре графа де Фуа, знаменитой Эсклармонде, которая сама была «облаченной» еретичкой и смело предоставила его в качестве убежища всем своим братьям и сестрам. Возвращаясь из своих опасных и изнурительных поездок по стране, растоптанной слугами инквизиции, Добрые Мужи и Жены находили в Монсегюре спокойное и тихое пристанище. И пока держался Монсегюр, дело катаров не было окончательно проиграно. После смерти Гилабера де Кастра, одной из самых великих личностей среди катарского духовенства, судьбами своей гонимой церкви с высот крепости стал руководить епископ Бертран Марти. Тут он принимал посланцев со всех частей Европы. Он поддерживал тесные связи с укрывшимися в Ломбардии, так как Добрые Люди и верующие обрели и Северной Италии край, где могли свободнее исповедовать свою веру, и именно туда во множестве они и отправлялись. Монсегюр не был ни городом, ни даже поселением: этот странный замок представлялся тогда святым ковчегом, недоступным бурям, победно возвышавшимся над бушующими волнами. Он походил на духовное царство, куда в минуты самой тяжкой тоски и отчаяния обращались взоры южан. Несокрушимая, невзирая на унижение своего сеньора, Тулуза да Монсегюр — вот и все, что оставалось у попранного народа».
Сначала падет Тулуза, потом — Монсегюр. Его смогут взять только после двенадцатимесячной осады в 1244 году.
«Совершенные» не имели права держать в руках оружия, они просто готовились к смерти. Замок защищали горожане и рыцари, и они держались до последнего. Когда стало ясно, что конец неизбежен, несколько «совершенных» со священными предметами спустились ночью на веревках с высоких замковых стен. Что они успели спрятать от крестоносцев — не ведает никто. По некоторым сведениям, сокровище катаров было помещено в тайные пещеры, по другим — передано друзьям и защитникам тамплиерам. 16 марта 1244 года 257 защитников Монсегюра погибли на костре. Огненную смерть приняли на этом костре и епископы катарской церкви — Бертран Марти и Раймонд Агульер. Вместо с ними на костер взошли и те, кто принял Огненное крещение Святым Духом за несколько дней до сдачи крепости Монсегюр — рыцари, их жены, сестры, дети. Имена некоторых известны — госпожа Корба, жена сеньора Раймонда де Перейль, Эсклармонда, одна из ее младших дочерей, рыцари Гийом де Лахиль, Раймонд де Марсейль, Брезильяк де Каильявель. Самым страшным грехом катары считали трусость, и тот, кто прошел однажды Огненное крещение, не имел права отрекаться от своей веры, то есть он не мог избежать пылающего костра. Этот экзамен, последний и их жизни, они выдержали с честью — все до единого! На костер инквизиции они шли с улыбками. И дымом поднялись к своему Богу.
В 1255 году пала крепость Керибюс, стоявшая в горах на границе между Руссильоном и Арагоном. Последняя крепость. Но даже и на этом катарский процесс не подошел к концу. Пока жив хоть один катар, говорили сами катары, вера наша не умрет. Последний катар умер, а точнее, был казнен, уже после гибели Ордена. Когда одного жителя графства Фуа привели в 1320 году на суд инквизиции и спросили, сам ли он додумался до ереси или кто его научил, тот честно ответил: «Никто, я сам додумался до этого, размышляя над этой жизнью. Потому что, когда я смотрю на то, что происходит в мире, и особенно, когда я смотрю на вас, я понимаю, что Бог не мог всего этого создать».
Последнего окситанского «совершенного» звали Гийом Белибаст, он родился около 1280 года в богатой крестьянской семье. Селение, в котором прошло его детство, славилось тем, что туда иногда забредали «совершенные», которые знали лично прославленных катарских учителей — Пьера Отье и Филиппа д'Алайрака. Старшие братья Гийома прятали этих посланников истинной церкви и провожали их в безопасные укрытия. Однако сам Гийом в катарскую тайную церковь пришел вынужденно: он недавно женился, у него родился ребенок, и в порыве ссоры ему случилось убить человека. Естественно, было возбуждено уголовное дело, Белибаста лишили имущества, и он стал бояться, что следующим лишением окажется его жизнь, поэтому, недолго думая, он сбежал в одно из тайных укрытии, к «совершенным». Там ему разъяснили греховность таких поступков и в качестве искупления предложили пройти крещение, то есть влиться в ряды «совершенных». Поскольку это было куда лучше, чем петля палача, Белибаст прошел катарское крещение. Но новому «совершенному» не повезло, вместе с тем, кто его крестил, он угодил в лапы инквизиции. Правда, из заключения удалось бежать. Но, оказавшись в Испании, Белибаст наотрез отказался возвращаться в опасную Францию, чтобы нести свет истины. Он предпочел изгнание, даже имя сменил. Теперь его звали Пьер Пенченье. Он жил в Морелле и делал ткацкие гребни, а иногда нанимался на сезонные работы. В Валенсии, где находится Морелла, была община катаров. С этими людьми Белибаст свел знакомство, стал проповедовать, но «совершенной» жизнью не жил: он, чтобы не вызывать подозрение, поселился у вдовы с ребенком, и так получилось, что она стала его любовницей и даже родила ему сына, а ведь он давал обет безбрачия. И это его сильно смущало. Чтобы «учителя» не подставлять, на этой прекрасной вдове фиктивно женился его друг, но тут Белибастом овладела ревность, и он отношения разорвал. Проповеди, которые Белибаст произносил, были простыми, в чем-то похожими на те, что он слышал в далеком детстве. «Враг Бога, Сатана, — объяснял он, — создал тела людей и заключил в них их души… Эти души, одетые в свои плащи, то есть тела, пытаются спастись, напуганные преходящестью своей жизни. И как только такая душа покидает тело, например где-нибудь в Валенсии, она немедленно попадает в другое тело, скажем, в графстве Фуа, и так далее. И когда души оглядываются на пройденный ими путь, они видят, что их наказание, которое они уже понесли, это всего лишь три капли из бесконечного океана страдании. Напуганные своим осуждением, они пытаются выскользнуть через первую же щель, которую видят перед собой, и таким образом попадают в тела зародышей животных и входят в новую жизнь: собаки, кролика, лошади или какого-то иного животного, или же могут вновь попасть в утробу женщины. И это зависит, сколько человек сделал в своей предыдущей жизни зла — если много, он попадает в утробу грубого животного, если не очень — в утробу женщины. И таким образом души меняют одно одеяние плоти на другое, пока они не получают воистину благое тело, то есть тело мужчины или женщины, устремленных к добру (то есть верующих катаров). И в этом теле они имеют возможность спастись, ибо, если они выйдут из этого доброго тела, то вернутся прямо к нашему Отцу небесному». В общину катаров внедрился тем временем предатель по имени Арно Сикре, тайный агент инквизиторов, он-то и донес на проповедника. Белибаста взяли по дороге в родимый Лангедок, в графстве Фуа, куда он шел, в надежде увидеть родные лица, а главное — найти еще одного «совершенного», покаяться и пройти повторное крещение, или rеconsolatio. Была весна 1321 года. Белибаста и доносчика сковали одной цепью и посадили в замковую башню. Глядя в незарешеченное окно, он уговаривал своего предателя броситься вниз на мощеный двор и выпустить душу на свободу, но тот умирать не желал. Через несколько дней, когда все данные подтвердились, Арно расковали и выпустили, а Белибаста продержали до осени в тюрьме, а потом сожгли во дворе замка Виллеруж-Термене, резиденции архиепископа Нарбонны. И хотя этот последний катар не совершил ничего великого, только сумел мужественно умереть, о нем сложили множество песен и легенд. Ведь после его гибели мало-помалу умирает и вера катаров. Так считают ученые. Но — погибает ли? А Грааль?
Некогда Сухраварди записал такую притчу:
«У Кей-Хосрова была чаша, в которой можно было увидеть весь мир. С помощью ее он узнавал все, что хотел, проникал в мир сокровенного, и получал известия обо всем, что происходило на свете. Говорят, что эта чаша имела конусообразный чехол из дубленой кожи, который завязывался десятью веревочками. Когда Кей-Хосров хотел увидеть что-либо из сокровенного, он ставил этот чехол на станок. Если все веревочки были развязаны, то чашу нельзя было вынуть из чехла; но если их связывали, то чаша вынималась легко. Потом, когда Солнце поднималось на точку весеннего равноденствии, (Кей-Хосров) ставил чашу напротив себя, так что, когда яркий солнечный свет падал на нее, на ней ясно были видны все линии и начертания — «Когда земля расширилась, и не утаилось вами ничто тайное», «повинуясь своему Господу, и очистилась от лжи», «тогда ты. о человек, который с трудом приближался ко Господу своему, вдруг предстал перед Ним», «и не утаилось вами ничто тайное», «тогда душа увидела, что сделала она прежде и что уготовила себе (на будущее)».
«Когда наставник описал мне чашу Джама,
(Оказалось, что) чаша, показывающая (весь) мир, — это я сам.
Когда вспоминают о чаше, показывающей мир, (знай)
Эта скрытая чаша — наш старый шерстяной халат.
Джунайд сказал:
Вспышки светов блистают, когда приходит (секина);
(Она) появляется как сокрытие и познается как единство».
Ни веру, ни знание нельзя предать мечу и огню. Убили катаров — остались тамплиеры, недаром они защищают братство Грааля у Вольфрама фон Эшенбаха. А когда покончили с тамплиерами, наша чаша или наш камень, словом, наш Грааль обрел других хранителей. А тех, кто над ними эту расправу учинил, великий поэт Данте в своей «Божественной комедии» отправил прямиком и ад.
Алхимический Грааль
Средневековые философы восприняли явление Грааля, наверно, правильно — не как чашу, или камень, или некий иной сосуд, а как «наш старый шерстяной халат». Они соединили восточное и европейское восприятие мира и получили новый мир и новую веру, где не было места ни инквизиторам с их особым пониманием святости, ни безжалостным деяниям рода человеческого. Это новое восприятие они назвали «иллюминацией души», то есть просто другими словами записали то, что чувствовал каждый суфий или катар, и то, что не умели чувствовать те, кто создал институт церкви. Этой «иллюминации» были посвящены целые трактаты. Я приведу лишь выдержки из одного из них, принадлежащего перу Якова Беме «Путь из тьмы к истинной иллюминации». Трактат построен как разговор между Душой и Дьяволом и его alter ego Иисусом Христом. Первая стремится к совершенству, второй всеми способами пытается сбить несчастную с дороги, а третий предлагает дорогу к спасению.
«Была бедная Душа, которая ушла из Рая и пришла в царство мира сего, где Дьявол встретил ее и сказал ей:
— Камо грядеши ты, душа, которая наполовину слепа?
Душа сказала:
— Я хотела бы видеть и узнать творения мира сего, кои создал Творец.
Дьявол сказал:
— Как ты увидишь и узнаешь их, когда ты не знаешь их сущности и свойства? Ты будешь смотреть только на их внешнюю поверхность, как на выгравированный образ, и не узнаешь их насквозь.
Душа сказало:
— Как я могу узнать их сущность и свойство?
Дьявол сказал:
— Твои глаза открылись бы, дабы видеть их насквозь, если бы ты только вкусила то, от чего творения сами приходят к добру и злу. Тогда ты была бы как сам Бог, и знала, что есть Творение.
Душа сказала:
— Сейчас я благородное и святое творение, но если соделаю я то — Творец сказал, что я умру.
Дьявол сказал:
— Нет, ты вовсе не умрешь, но твои глаза открылись бы, и ты стола бы как сам Бог, и познала бы добро и зло. А еще ты стала бы сильной, могущественной и великой весьма, как я; все тонкости, что есть в творениях, стали бы известны тебе».
Тут Душа призадумалась, потому что ей очень хотелось стать сильной и управлять всем миром. А Дьявол быстро понял, что Душа находится в раздумьях, и стал ее учить, что не нужно слушаться Бога, потому что все знания заключены в ней самой. Правда, самой по себе Душе действовать тоже нельзя, нужно кому-то подчиниться. И стал предлагать себя в качестве господина.
«Так Дьявол представил Душе Вулкан в Меркурии (силу, которая находится в огненном корне Творения), то есть огненное колесо сущности или субстанции, в форме змея. На что Душа сказала:
— Вот, это сила, которая может сделать все. Что должна я сделать, чтобы получить ее?
Дьявол сказал:
— Ты сама являешься таким огненным Меркурием. Если ты оторвешь свою волю от Бога и принесешь ее этим силе и умению, тогда твое скрытое основание проявится в тебе, и ты сможешь действовать так же. Но ты должна съесть тот плод в котором каждый из четырех элементов сам по себе правит другими и борется: жар борется с холодом, а холод — с жаром, и так все свойства природы действуют в возбуждении. И тогда ты тотчас же станешь подобна огненному колесу и получишь все вещи и свою власть, и будешь владеть ими, как своей собственностью.
Теперь, когда Душа так оторвала свою волю от Бога и принесла ее к Меркурию или огненному колесу (которое есть корень жизни и силы), тотчас же восстало в ней страстное желание вкусить от древа познания добра и зло, и Душа вкусила от него. Как только она это сделала, Вулкан (или действующий в огне) тотчас же породил огненное колесо из своей субстанции, и после этого все свойства природы пробудились в Душе, и каждое начало проявлять свою страсть и желание.
Во-первых, восстала гордыня, желание быть великой, сильной и могущественной, сделать все вещи подвластными себе, и таким образом быть самой себе госпожой без всякого ограничения, презря всякое смирение и равенство, почтя себя единственной рассудительной, умной и хитрой, и почтя всякую вещь за глупость, то есть не соответствующей ее склонности и симпатии.
Во-вторых, восстала алчность, желание получать, стяжать все вещи себе, в свое владение. Ибо когда гордыня отвернула волю от Бога, тогда жизнь Души не могла больше полагаться на Бога, но начала теперь заботиться о себе сама, а потому направила свое желание на творения, а именно на землю, металлы, деревья и другие творения. Так порожденная огненная жизнь стала жаждущей и алчущей, когда она оторвала себя от единства, любви и кротости Бога и привлекла к себе четыре элемента и их сущность, и ввергла себя в состояние зверья, и так жизнь стала мрачной, пустой и гневной: а небесные силы и цвета удалились подобно погасшей свече.
В-третьих, пробудилась в этой огненной жизни жалящая колючая зависть — адский яд, свойство, коим наделены все дьяволы, и мучение, которое делает жизнь сущей враждой с Богом и всеми творениями. Коя зависть свирепствовала неистово в алчности, как ядовитое жало в теле. Зависть не может утерпеть, чтобы не ненавидеть и не пытаться уничтожить то, что алчность не может заполучить себе, через кою адскую страсть благородная любовь Души была задушена.
В-четвертых, пробудилось в этой огненной жизни мучение, подобное огню, а именно гнев, который желал бы убить и убрать с дороги все, что не подчинилось бы гордыне. Так основа и фундамент ада, который назван гневом Божьим, полностью проявились в Душе… Ни праведности, ни добродетели в ней совсем не осталось, но что бы злого и неправедного она ни собрала, она все прятала лукаво и искусно под покровом своего могущества и законной власти, и называла это именем права и справедливости, и считала это благом.
При этом Дьявол приблизился к Душе и повлек ее от одного порока к другому, ибо он пленил ее в своей сущности, и поставил там перед ней радость и наслаждение. так говоря ей.
— Вот, теперь ты могущественно, сильно и благородна, старайся по-прежнему быть еще более великой, еще более богатой и еще более могущественной. Покажи свое знание, ум и искусность, чтобы всякий боялся тебя и трепетал перед тобой, и так ты будешь почитаема, и приобретешь великое имя в мире сем.
Душа же совершенно не знало сущности своего советчика, она совершенно не думала, что это может быть Дьявол. Так что ей на помощь, как совершенно заблудшей, отправился Христос. Он объяснил Душе, что оно поддалась искушению, и стал наставлять ее на правильный путь. Христос пообещал испуганной Душе, что Бог ее все равно любит и позволит ей возвратиться в рай, но прежде всего ей нужно покаяться. Далее происходит противоборство между Дьяволом и Христом, поскольку Душа так запуталась, что перестала понимать, кто ей желает блага.
Тогда Душа в своем безобразном уродливом образе с оскверненным покровом суетности предстала перед Богом и умоляла о милости и прощении ее грехов, и крепко уверовала в себе, что искупление грехов и заступничество нашего Господа Иисуса Христа принадлежало ей. Но злые свойства змея, сформированные в астральном духе или разуме внешнего человека, не позволили воле Души предстать перед Богом, но возбудили свои страстные желания и склонности в ней. Ибо те злые свойства не умерли для своих страстных желаний, не оставили мир сей, ибо они выходят из мира сего, и потому они боялись позора в случае, если им придется лишиться их мирских почестей и славы.
Но бедная Душа обратила свое лицо к Богу и возжелала милости Его, и даже чтобы Он пожаловал ей Свою любовь.
Но когда Дьявол увидел, что Душа так молила Бога и готова была прийти к покаянию, он приблизился к ней и всунул влечения земных свойств в ее мольбы, и нарушил ее благие мысли и желания, которые были устремлены к Богу, и приблизил ее мысли обратно к земным вещам, дабы у них не было доступа к Нему.
Поделиться книгой: